Библиотекарь тоже встал и поклонился царевне так глубоко, насколько позволяли его годы.

– Всегда готов служить династии Птолемеев, царевна.

Он видел, как девочка с шестью свитками «Илиады» в руках шагает между полок, охраняемая верзилами из фараоновой гвардии. Аристарху бросилось в глаза явное противоречие: с одной стороны, хрупкое детское тело, с другой – ее огромный ум. Ей всего девять лет. Что станет делать эта девочка, когда ей исполнится двадцать? Кого очарует?

Аристарх сел.

На него давил груз прожитых лет, но в нем все еще оставались жизненные силы и любопытство. Он подумал, что хотел бы прожить в Александрии еще лет десять и увидеть, кто вырастет из этой царевны.

LXXXIV

Ход Цицерона

Domus Бибула, срединная часть Рима

60 г. до н. э.

– Как это возможно? Мы все переживаем и злимся, а ты и бровью не ведешь, – набросился Катон на Цицерона.

Это происходило на одном из собраний, созванных оптиматами для подготовки к консульским выборам, на которых самым заметным кандидатом был Цезарь.

– Разве я спокоен? Я работаю не покладая рук, чтобы мы сохранили власть над государством, – безмятежно отозвался Цицерон.

– И каким же образом мы сохраним власть над государством, если Цезарь станет консулом? – Как и все прочие, Катон боялся, что Цезарю наконец-то удастся получить высшую должность. – Начнет законодательную деятельность, невыгодную для нас, получит доступ к провинциям с легионами, что позволит ему начать завоевания. Он может сделаться таким же богатым, могущественным и независимым, каким уже стал Помпей.

– На Помпея мы нашли управу, отвергнув его законы в Сенате, – спокойно ответил Цицерон. – С Цезарем поступим так же. В этом нам поможешь ты со своей неистовостью, а заодно Бибул, которого тоже изберут консулом при нашей поддержке.

– Неужто нельзя было сделать консулами Бибула и Луция? – спросил Метелл Целер. – Мы бы исключили Цезаря из игры. А заодно и Помпея с Крассом.

– Нет. – Цицерон был настроен решительно. – Цезаря изберут благодаря популярам, он обещает преобразования, которые отныне будут зависеть от воли народа, а Луций… сам по себе. – Последнее он произнес с презрением. – Сегодня он с нами, завтра с Цезарем и его приспешниками. Нет уж, отдадим всю нашу поддержку Бибулу, пусть он станет противовесом Цезарю. На выборах великого понтифика, когда Цезарь соперничал с Катулом, мы проиграли. А консулов два, и мы сделаем так, что одним из них будет Бибул. С Катоном во главе Сената и Бибулом, который служит противовесом Цезарю, мы не дадим последнему менять законы. Тем не менее остается открытым вопрос о войске и распределении провинций между избранными консулами. Легионы, провинции, позволяющие Цезарю начать завоевания… этого следует избежать любой ценой. Но у меня есть замысел, который опрокинет притязания Цезаря, – он посмотрел на Бибула с недоброй улыбкой, – и станет камнем преткновения на славном пути нашего сотоварища. Надеюсь, вы единодушно с этим замыслом согласитесь.

– Я охотно приму все, что против Цезаря, – заявил Бибул, – даже если это навредит мне самому. О чем бы ни зашла речь, рассчитывай на мою полную поддержку.

Цицерон кивнул.

– Иного я от тебя и не ожидал, дорогой друг, – сказал он и, оглядев всех, добавил: – Итак, все, что от вас требуется, – выслушать завтра в Сенате мое предложение о распределении провинций между консулами, избранными в этом году, и, разумеется, – он снова улыбнулся, – за него проголосовать.

– Как бы то ни было, твое предложение не получит должной поддержки, – возразил Катон. – Мы не сможем противостоять сенаторам, стоящим за Красса, Помпея и Цезаря.

От слов Катона повеяло холодным сквозняком, ибо мгновение назад слова Цицерона вселили в присутствующих надежду.

Цицерон отпил из кубка и ответил:

– Кто сказал, что Помпей будет голосовать против? Он, как и мы, не хочет видеть Цезаря во главе легионов.

– Ты с ним говорил? – удивленно спросил Катон.

– Друг мой, я бы спустился в Аид и поговорил с самим Хароном, лишь бы обезопасить римское государство, – решительно ответил Цицерон.

– Так что ты думаешь о распределении провинций? – разволновавшись, спросил Катон. – Какую провинцию ему ни дай, он все равно отправится завоевывать земли вдоль Данубия, Галлию или Восток. Если ему дадут Испанию, он начнет поход на север, вроде того, что совершил на западе против лузитан, завоюет земли, получит рабов, богатство и, может, удостоится нового триумфа.

Цицерон улыбнулся в третий раз за день:

– Вы забываете, что не все провинции, увы, способны принести славу. Очень вероятно, что на консульских выборах Цезарь одержит победу. Однако от нас, а не от него зависит, не станет ли эта победа похожа на ту, что эпирский царь Пирр одержал над Римом, то есть не принесет ему пользы, став пирровой победой. – Он посмотрел на раба. – Еще вина. Как мне кажется иногда, никакого вина не хватит, чтобы отпраздновать торжество хитрости и государственного ума над чистым честолюбием.

Он рассмеялся, и многие захохотали вслед за ним, но не слишком искренне: никто не представлял себе, какая провинция, по мнению Цицерона, могла стать преградой для честолюбия Цезаря.

Римский Сенат

Десять дней спустя

На заседании предстояло распределить провинции между будущими консулами.

– Не вижу Помпея, – сказал Бальб Цезарю и Лабиену, провожая их до дверей Сената.

До поры до времени никто не придавал этому особого значения.

Возможно, Помпей где-то рядом.

Испанец попрощался с ними на лестнице: он не был сенатором и не мог попасть на собрание patres conscripti.

– Нет ни Помпея, ни большинства его сторонников, – заметил Лабиен. Все это выглядело по меньшей мере необычно. – Но какую бы провинцию ты ни получил, у тебя все равно будет войско.

– Может быть, но меня кое-что тревожит, – возразил Цезарь. – Помимо загадочного отсутствия Помпея и его людей.

– Что же именно?

– Цицерон, – сказал Цезарь. – На мой взгляд, он слишком спокоен.

Метелл Целер, председатель, сразу же предоставил слово Цицерону, объявив, что у бывалого сенатора имеется предложение относительно того, как распределить провинции среди консулов будущего года, кто бы ни был избран. А после этого состоятся прения.

Оратор встал со скамьи и начал свою речь:

– Patres conscripti, я перейду непосредственно к обсуждаемому нами вопросу, дабы не отвлекать вас вступлениями и не тратить впустую драгоценное время: мы должны решить, какие провинции получат консулы будущего года. Постоянные столкновения с галлами на севере и народами, населяющими земли близ Данубия, казалось бы, оправдывают выделение им Цизальпийской Галлии, Иллирии, Македонии или восточных провинций, где по-прежнему неспокойно, несмотря на выдающиеся победы Помпея. Также мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь из консулов забрал себе Азию. Однако есть провинция, о которой мы вспоминаем слишком редко. Нападения галлов, бои на берегах Данубия и изнурительная борьба с Митридатом заставили нас забыть о землях, близких к Риму, которые тем не менее сильно пострадали в последние годы: сначала союзническая война, затем гражданская и, наконец, длительная борьба с рабами опустошили дороги, поля и города по всей Италии. Многие пути проходят через леса, все еще кишащие вооруженными разбойниками, которые нападают на жителей срединной провинции нашего государства. Одни покинули войска, участвовавшие в вышеупомянутых войнах, другие – рабы, которых предстоит задержать и казнить. Думаю, после уничтожения морских пиратов и разгрома Помпеем Митридата настало время навести порядок в нашем доме, в наших лесах, на наших дорогах. К чему обеспечивать сохранность товаров, перевозимых из Александрии в Брундизий, если их украдут на дорогах Италии, всего в нескольких днях пути от Рима? Учитывая все это, я предлагаю, чтобы консулам будущего года, кто бы ни занял эту ответственнейшую должность, поручили заботиться об Италии, ее лесах и дорогах, дабы обеспечить нашим гражданам полную свободу передвижения в окрестностях Рима, прежде чем мы решимся на новые завоевания. Эту задачу многие сочтут второстепенной, но консулы должны ставить безопасность и благополучие римлян, Рима и всей Италии выше своего стремления к славе. Вот каково мое предложение о распределении провинций для консулов будущего года: Италия.

Цезарь не верил своим ушам. Он не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как в последний раз назначали особого консула, следящего за благополучием Италии. Одно дело – отправлять консулов сражаться со Спартаком, и совсем другое – посылать их воевать с разбойниками в италийских лесах. Это было оскорблением, унижением, насмешкой. И, что хуже всего, спорить было невозможно: Метелл Целер немедленно объявил голосование, и в отсутствие Помпея и большинства его сторонников оптиматы во главе с Цицероном и Катоном провели предложение. Цезарь отказался праздновать свой грандиозный триумф ради великой «награды» – целый год гоняться за ворами и разбойниками самого низкого пошиба.

Domus Помпея, срединная часть Рима

Цезарь выскочил из Сената, помчался по улицам, отделяющим Сенат от городского дома Помпея, и добрался туда всего за несколько минут. Лабиен несся следом, как и Бальб, присоединившийся к ним на Форуме. Хозяин вместе с Афранием, Геминием и другими доверенными лицами, в числе которых был некий Ватиний, один из его новых помощников, принял их с наигранной любезностью.

– Почему ты не явился в Сенат? – яростно выпалил Цезарь.

– Потому что ничего существенного не обсуждалось, – спокойно возразил Помпей.

– Ничего существенного? Во имя Геркулеса! Ты знаешь, какая провинция назначена консулам будущего года?

– Мои осведомители сообщили, что Цицерон предложил Италию, хотя итогов голосования я не знаю.

– Каковы, по-твоему, будут итоги голосования, если ты и твои люди не явились в Сенат, где обсуждался столь важный для меня вопрос? – Цезарь был вне себя. – Какую часть соглашения между Крассом, тобой и мной ты не понял? Мы все трое должны быть в Сенате, когда голосуют за то, что важно для одного из нас.

Помпей устроился на ложе и провел рукой по лицу.

– Я все прекрасно понял, – сказал он, – но ты, похоже, решил, что твои интересы выше моих, а также Крассовых. Меня мало волнует, как ты ведешь себя с Крассом, но собственные интересы я ставлю превыше всего. Я добился того, чтобы ты получил право избираться в консулы, несмотря на возраст. Теперь твоя очередь. Начни делать что-нибудь для этого проклятого триумвирата.

– Консульские выборы стоили мне триумфа, и ты смеешь утверждать, что я ничего не сделал?

Помпей чуть заметно кивнул:

– Все это меня не касается. Надо быть осмотрительнее в расчетах, юноша. Или ты думал, что Катон и Цицерон построят серебряный мост, который приведет тебя к консульству, едва ты получишь разрешение? Лично я выполнил свое обещание – ты участвуешь в выборах, невзирая на возраст, – но и тебе пора отблагодарить меня: выиграй выборы и проведи закон, который даст землю ветеранам моих азиатских походов. Вот тогда я сделаю все возможное, чтобы ты получил какую-нибудь другую провинцию вместо Италии.

Геминий и Афраний переглянулись. Им не хотелось, чтобы Цезарь получил другую провинцию, даже если бы это привело его в нужный лагерь.

– Провинция уже выбрана, – возразил Цезарь. – Как ты собираешься это изменить?

– Если ты сможешь добиться принятия земельного закона, который буксует уже более полувека и который не удалось провести ни одному из моих доверенных людей, ни консулу, ни плебейскому трибуну, если ты сделаешь так, чтобы его одобрили все сенаторы, в том числе Цицерон и Катон, если ты добьешься невозможного, Гай Юлий Цезарь… можешь быть уверен, я достану тебе любую провинцию или провинции, которые ты пожелаешь. Меня не волнует, как ты будешь действовать. Но и ты мне вопросов не задавай.

Повисла тишина.

Бальб и Лабиен молчали.

Помпей, Афраний, Геминий и прочие приближенные Помпея возлежали на ложах, устремив на них взгляды.

Воздух буквально звенел от напряжения.

– Я хочу Иллирию и Цизальпийскую Галлию, – проговорил Цезарь. – С войском и возможностью его пополнения.

Это означало по меньшей мере три легиона. И все знали, что Цезарь этим не удовольствуется.

Геминий и Афраний чуть не подавились вином.

Их кашель нарушил тишину.

– Ты многого просишь, Юлий Цезарь, – сказал Помпей.

– Я готов был согласиться на меньшее, но, раз уж ты решил развлечься, предоставляя и отзывая свою поддержку по настроению, цена закона, а значит, и наделов для твоих ветеранов вырастет.

Помпей поднялся с ложа, сделал несколько шагов и встал лицом к Цезарю:

– Обеспечь мне принятие этого проклятого земельного закона, и ты получишь свои проклятые провинции. Но прежде женись на Кальпурнии, как мы договаривались, чтобы подтвердить свою верность. Сначала брак и земельный закон, а потом я добуду для тебя какие угодно провинции.

Цезарь ничего не сказал, развернулся и вместе с друзьями вышел из дома.

Оставшись в атриуме, Геминий посмотрел на своего покровителя:

– Но, несмотря на земельный закон, мы не поддержим его в Сенате, когда встанет вопрос о провинциях, верно? Три легиона вместе со вспомогательными войсками – это тридцать тысяч человек. Подумать только, во что они превратятся в руках Цезаря…

– Сначала он должен победить на выборах и стать консулом. Затем он должен добиться одобрения закона. Я, Помпей, – человек слова, и если он сделает то и другое, ему достанутся провинции и легионы, однако, – и Помпей с улыбкой посмотрел на своих людей, – я позабочусь о том, чтобы Цезарь никогда не посмел обратить их против нас.

Геминий приподнялся на ложе, перестав опираться на удобную спинку:

– Но, позволь, кто способен обеспечить верность закоренелого врага? Ты правда думаешь, что после свадьбы с Кальпурнией наше с ним противостояние прекратится?

– Даже самого свирепого пса можно посадить на цепь, – отозвался Помпей. – Цезаря можно связать не только свадьбой с Кальпурнией. Главное – чтобы цепь была прочна, и я знаю, где ее взять.

Больше Помпей ничего не сказал. Встречу с Помпеей, бывшей женой Цезаря, он до поры до времени держал в тайне.

На улицах Рима

– Откуда ты знаешь, что Помпей выполнит обещание? – спросил Лабиен, когда они на полной скорости неслись по улицам Рима. Спешить было некуда, но Цезарь в возбуждении не мог сбавить шаг.

– Он сдержит слово. Помпей сдержит слово, – ответил Цезарь. – Дело не в благородстве: есть и другие законы, которые он хочет принять, – например, узаконивание его правления в Азии. Он сдержит слово ради своих же интересов. Кроме того, он знает, что в противном случае я, который добился этих законов, запросто смогу добиться и их отмены. Нет, сейчас меня беспокоит не это.

– А что же?

– Моя свадьба, выборы и земельный закон. О свадьбе позаботится матушка, а к выборам мы будем готовиться все вместе. Но, если я стану консулом, мне предстоит в одиночку сражаться с Цицероном и Катоном.

– Как это в одиночку? Я с тобой, – сказал Лабиен, бодро шагая рядом.

Цезарь кивнул, но в голосе его внезапно послышалась тревога:

– Если меня изберут консулом, события на Лесбосе покажутся детской игрой по сравнению с войнами в Сенате.

LXXXV

Консульские выборы

Марсово поле

Конец лета 60 г. до н. э.

Всю предпоследнюю неделю сентября сотни рабочих трудились в поте лица, возводя хитроумное деревянное сооружение – септу, на которую предстояло взойти римским гражданам, чтобы воспользоваться своим правом голоса и избрать двух консулов будущего года. Согласно римским установлениям, сто девяносто три центурии голосовали в строго иерархическом порядке: наиболее состоятельные граждане первыми, наименее состоятельные последними. После начала подсчета голосов итоги часто выяснялись раньше времени: всё решали граждане среднего достатка, а до центурий, объединявших бедняков, очередь так и не доходила. По этой причине голосовать нередко являлись лишь обеспеченные римляне; некоторые приезжали со своих загородных вилл, чтобы проголосовать лично – иначе было нельзя. Но сейчас в выборах участвовал Гай Юлий Цезарь, беднейшие граждане стекались на Марсово поле, и толпа едва умещалась на септе.

– Тебе удалось завлечь народ, – сказал Лабиен.

Цезарь кивнул, приближаясь к трибуне, где за выборами присматривал Метелл Целер – то была одна из его последних обязанностей в качестве консула.

В начале голосования, по обычаю, проводилась contio, встреча кандидатов, на которой им разрешалось обратиться к избирателям в последний раз, чтобы огласить свои предложения по управлению Римом. Но на этот раз Целер, послушавшись Цицерона и Катона, решил не предоставлять слова ни одному из кандидатов: Юлий Цезарь был более искусным оратором, чем Бибул, Лукцей или любой другой из тех, кто притязал на консульство.

– Ничего страшного, – сказал Цезарь Лабиену и Бальбу, узнав об этой уловке. – Мои избиратели уже все решили, как и те, кто пришел голосовать против меня.

И он расхохотался. Его друзья решили, что соображение здравое, и тоже засмеялись. Впрочем, смех вышел нервный. Все трое переживали.

Голосование началось.

Первой, по обычаю, голосовала centuria praerogativa – центурия, имевшая право первой предлагать законы, – затем остальные, в зависимости от достатка. Цезарь подумывал переделать избирательную систему. Он уже решил внести закон об определении порядка голосования центурий по жребию, чтобы достаток гражданина перестал иметь решающее значение. Голосование стало бы справедливее. Но пока он избегал делиться этим соображением с кем бы то ни было: к таким крутым переменам Рим был еще не готов. Пусть сначала его изберут консулом по нынешним правилам, а уж затем он добьется нужных законов, земельного и всех остальных.

Он уже побеждал на выборах по комициям – всего пару лет назад, когда избирался в преторы.

Как ни странно, centuria praerogativa состояла сплошь из богачей.

– Почему-то меня это не удивляет, – сказал Бальб.

Цезарь и Лабиен лишь кивнули.

Все члены centuria praerogativa проголосовали. Первое место занял Бибул, второе – Лукцей, а Цезарь пока не мог рассчитывать на консульство.

– Все в порядке, – бодро сказал он. – Они подделали итоги голосования этой центурии, но им не удастся сделать то же с остальными.

При подсчете голосов следующих центурий оказалось, что Бибул по-прежнему идет первым, Цезарь – вторым, Лукцей же вышел из игры. Остальные кандидаты не набрали достаточного количества голосов ни в одной центурии. Осталось только три имени.

– Сразу понятно, что все это – дело рук Красса, – сказал Лабиен.

– И Помпея, – добавил Бальб. – Он отсутствовал на голосовании за распределение провинций, однако желает, чтобы Цезарь стал консулом.

Цезарь снова кивнул.

Голосование продолжалось. Когда дело дошло до менее состоятельных граждан, все стало ясно: Цезарь занял первое место, Бибул – второе, чем дальше, тем больше отставая по количеству голосов, Лукцей остался на третьем.

Таков был итог.

– Великая победа, – поздравил Бальб Цезаря, но тот не выказал радости.

Зато жители Рима, собравшиеся на Марсовом поле, чувствовали себя победителями.

– Цезарь, Цезарь, Цезарь! – возбужденно кричали они.

Цезарь поприветствовал собравшихся, но не обратился к ним с речью, даже не поблагодарил, и вместе с друзьями зашагал к Форуму, к Общественному дому.

Да, его выбрали консулом, но ему не досталось провинций, сколь-нибудь значимых в военном отношении. Кроме того, Бибул, Цицерон, Катон и прочие оптиматы, выступавшие против него в Сенате, никуда не исчезли. Без военной поддержки он не сможет завоевывать новые земли, чтобы расплатиться с должниками, а враждебно настроенный Сенат не пропустит законы, которые позволят Цезарю выполнить обещания, данные римскому народу, как и обязательства перед Крассом и Помпеем. То есть он не добьется перераспределения провинций, обещанного последним.

Все зависело от земельного закона.

А еще была свадьба, приготовления к которой пора было начинать.

LXXXVI

Земельный закон и римский сенат

Общественный дом, жилище великого понтифика

1 января 59 г. до н. э.

Цезарь расправлял на себе тогу с пурпурной полосой, атриенсий и Аврелия ему помогали.

– Главное, сын мой, чтобы ни Цицерон, ни Катон не сумели тебя разозлить.

– Знаю, матушка.

И Цезарь кивнул, заверяя тем самым Аврелию, что будет помнить ее слова.

– В римской общественной жизни важно не только то, что́ ты делаешь, но и то, как ты это делаешь.

Аврелия отошла, предоставив атриенсию заняться тогой.

– Что думаешь о моей свадьбе с Кальпурнией, матушка?

Мать уселась на солиум и спокойно ответила:

– Тебе нужно было договориться с Помпеем, и он выдвинул такое требование. Свадьба необходима.

Цезарь снова кивнул:

– Сможешь заняться приготовлениями?

– Конечно, сынок. Занимайся Сенатом, а я устрою свадьбу.

В комнату вошла Юлия:

– Отец, я только хотела сказать, что очень тобой горжусь. Я уже знаю, что мое мнение по вопросам, которые тебе предстоит обсуждать и отстаивать в Сенате, не имеет значения, но мне очень повезло, что я – твоя дочь.

Атриенсий отошел прочь.

Цезарь посмотрел на Юлию.

– Твое мнение очень важно, – сказал он.

– Нет, отец, это не так, я знаю. Важны только мнения сенаторов.

Цезарь подошел к ней, обнял и сказал на ухо:

– Твое мнение очень заботит меня, а я консул, так что отныне оно важно для всей Республики.

И поцеловал ее в щеку.

Юлия улыбнулась ему и удалилась к себе.

Лабиен ждал Цезаря у двери.

– Идем. – Эти слова Цезарь произнес, как призыв «Вперед, на врага!».

Заседание римского Сената

1 января 59 г. до н. э.

Для начала Цезарь предложил принять земельный закон – первого января, в первый же день своего консульства, выступая в Сенате.

Одновременно он отдал распоряжение, обо всех последствиях которого и не подозревал, – приказал, чтобы все решения и итоги голосования Сената отражались в так называемых acta diurna. Краткое изложение прений в Сенате и других собраниях следовало заносить на восковые дощечки, которые вывешивались на Форуме и копировались писцами; копии затем рассылались по всему римскому миру. Это позволяло извещать о главнейших государственных событиях наместников и других представителей власти, находившихся вдали от города, но также, что еще важнее, жителей Рима. Отныне народ знал, какие сенаторы голосовали и в какой последовательности, соответствует ли это его интересам. Со временем acta diurna начали рассказывать о деловых и общественных новостях, о постановках пьес, о том, какого актера освистали. Однако главная цель Цезаря заключалась в том, чтобы народ знал, за что проголосовал каждый сенатор[112].

Подавляющее большинство граждан не умели читать, но Цезарь велел преконам и другим государственным служителям обходить Рим, зачитывая вслух то, что записано в acta diurna. То же самое происходило в крупных городах, зависящих от Рима, на побережье Нашего моря.

– Сенаторы меня уничтожат, – сказал Цезарь Лабиену по пути туда. – Зато римский народ узнает об этом, как и о том, кто срывает замыслы, отвечающие их интересам.

У оптиматов acta diurna вызвали раздражение, но Цезарь сослался на древний обычай великих понтификов: заносить в анналы наиболее важные политические события года, дабы увековечить их для потомков. Обычай сошел на нет много десятилетий назад, как раз когда Гракхи пытались провести свои земельные преобразования.

– Именно тогда оптиматы решили скрывать свои решения от народа, – продолжил Цезарь. – Что ж, отныне я, великий понтифик, повелеваю не только постоянно записывать эти сведения, но и ежедневно вывешивать их на Форуме. Видишь теперь, насколько понтифик влиятелен?

– И ты это придумал много лет назад? – спросил Лабиен, восхищенный дальновидностью друга.

– Разумеется, Тит, – ответил Цезарь.

На дальнейшие разговоры времени не было: они дошли до храма Юпитера Статора. Сенат в полном составе в здание на Форуме не вмещался.

Собрались все: Цицерон, Катон, Бибул, Помпей, Красс… И сенаторы, имевшие хоть какое-то влияние, и те, что не подавали голоса, – в храм Юпитера Статора все явились.

На протяжении последних десятилетий земельные преобразования были предметом постоянных споров: от попыток Гракхов, внуков легендарного Сципиона Африканского, которые в конечном счете были убиты наемниками по приказу самих patres conscripti, до недавних поползновений Руфа и Флавия. Сенат, где преобладали оптиматы, менее всего желавшие делиться землей, отвергал все подобные попытки раз за разом.

Цезарь знал, что законопредложения, которые предшествовали его собственному, подразумевали слишком решительные меры, что и вызвало враждебность всех без исключения оптиматов. Поэтому его предложение было крайне взвешенным, полным ограничений и оговорок, – его ни в коем случае нельзя было назвать далекоидущим.

– Patres conscripti, благодарю всех вас за присутствие на этом чрезвычайно важном собрании. Многие из вас подумают, что я поступаю опрометчиво, предлагая Сенату этот закон, столь важный для общества и государства, в первый же день в должности римского консула. Но должен заметить, что речь идет не о спешке, а о многолетней проволочке. Земельный закон обсуждался бесчисленное количество раз и здесь, и на народных собраниях, его снова и снова отвергали, и вдобавок он часто становился причиной раздоров, которые не однажды заканчивались кровопролитием. Важность закона и трудности с достижением договоренности побудили меня представить его вам в первый же день моего консульства. Спешу вас заверить, что я предельно далек от мысли о любом противостоянии, поэтому над своим законопредложением я трудился очень тщательно. Оно содержит восемь положений, и, я надеюсь, большинство сенаторов убедятся в том, что мой проект устроит всех граждан Рима, богатых и бедных, благородных и скромных. Я знаю, что мне не удастся убедить всех присутствующих, – он покосился на Цицерона и Катона, слушавших его с величайшим вниманием, – но единодушие не может быть достигнуто сразу. Достаточно того, что подавляющее большинство чувствует дух согласия и справедливости, которым проникнут этот закон. Впрочем, я отвлекся, хотя не люблю как многословия, так и продолжительных выступлений, – отметил он, намекая на Катона, который имел обыкновение разглагольствовать часами, чтобы отложить голосование sine die[113]. – Итак, восемь положений. Первое и главнейшее: ager Campanus, земли в Кампании, находящиеся в собственности государства и, следовательно, приносящие ему выгоду, не подпадают под действие закона. Эта земля остается общественной.

Цезарь заметил облегчение на лицах сенаторов, выступавших против любых земельных преобразований. Он знал, что именно посягательство на ager Campanus стало одной из причин, по которой отвергались предыдущие предложения. То были чрезвычайно плодородные земли в окрестностях Капуи и Везувия, принадлежавшие Риму еще до войны с Ганнибалом.

Но ему еще многое предстояло объяснить.

– Во-вторых, – продолжил Цезарь, – я исключаю покушение на частную собственность. Под этим я подразумеваю, что земля будет закупаться только для ветеранов азиатской войны, то есть легионеров Помпея, и для городской бедноты, а землевладельцы, в чьем ведении она находится, должны быть готовы продать ее по справедливой цене. Тут вы спросите меня: что же такое справедливая цена? Та, которую указали в ходе последней переписи. Третье: приобретение земли для последующего распределения среди ветеранов или бедняков будет осуществляться не кем-то одним, а особым собранием, чтобы покупкой не занимался один человек. Четвертое: деньги, необходимые для приобретения земель, будут выделены из средств, добытых Помпеем в Азии; таким образом, покупка земли не повлечет за собой крупных расходов со стороны государства.

Цезарь быстро взглянул на Помпея, с которым заранее это обсудил, и тот молча кивнул. Денег у Помпея было в избытке, ему не хватало лишь законных оснований для покупки земли.

– Пятое, – продолжил Цезарь. – Во избежание споров, закон не затронет землю, занятую на сегодняшний день поселенцами. Мы хотим не посягать на чужую собственность, а дать доблестным римским воинам и простым людям возможность заработать на достойную жизнь. Шестое: чтобы не допустить к распределению земель тех, кто замышляет их последующую продажу, что непременно отразится на цене, участки, приобретенные согласно новому закону частным лицом, не могут быть выставлены на продажу в течение двадцати лет. Седьмое: я предлагаю, чтобы за приобретение земли отвечали не менее двадцати человек, дабы, как я уже говорил, не допустить того, чтобы все решали один или двое. И наконец, восьмое положение, очень важное для меня, которое я твердо намерен сохранить в неизменном виде, заключается в следующем…

Все внимательно смотрели на Цезаря.

Особенно Цицерон и Катон. Цицерон размышлял, сможет ли он выискать какую-нибудь зацепку, чтобы придраться к Цезарю. Учитывая все вышесказанное, трудно было критиковать закон, дававший преимущества множеству граждан без ущерба для чьей-либо собственности, без покушения на государственную казну и на угодья в Кампании: все земли приобретались на деньги Помпея. Но, выходит, есть положение, относительно которого Цезарь не намерен уступать…

Катон наклонился вперед; если пылкий свежеизбранный консул не желает чего-то менять, значит на это и надо обрушиться.

– Итак, восьмое положение земельного закона, – возобновил свое выступление Цезарь. – Я, Гай Юлий Цезарь, римский консул, обязуюсь сейчас и впредь не входить в состав вигинтивирата, собрания из двадцати человек, который будет заниматься покупкой земли для ее последующего распределения между ветеранами и простыми гражданами. Я издаю законы не для себя и не для чьей-либо личной выгоды, а для блага римского народа.

На этом рассказ о законопредложении завершился. Множество сенаторов из окружения Красса и Помпея, а также сторонники самого Цезаря разразились рукоплесканиями.

Цицерон и Катон сидели мрачнее тучи.

К восьмому положению тоже не придерешься.

Пока что.

Но заседание не закончилось: после речи Цезаря должны были выступить магистраты прошлых лет – консулы, преторы и трибуны, – ожидалось, что каждый выскажет свое мнение обо всех восьми положениях.

В первую очередь Цезарь предоставил слово Крассу, который, будучи членом триумвирата, поддержал предложение, не высказав никаких оговорок. После этого настала очередь Помпея. Полководец, конечно же, подчеркнул огромные преимущества закона, а также то обстоятельство, что в описанном виде закон защищает частную собственность и государственную казну.

Первые выступления, как правило, задавали общий тон, так вышло и на сей раз: когда настала очередь других бывших консулов, некоторые рьяные оптиматы – например, Метелл Целер или Силан – высказались довольно туманно, но прямой критики избегали – отчасти из-за того, что на следующий день в acta diurna появятся имена тех, кто выступил за и против. В том же духе говорили и бывшие преторы.

Пока все либо выражали одобрение, как Красс и Помпей, либо высказывались неопределенно, но твердых противников закона не было. Ни одно предложение о земельных преобразованиях, когда-либо рассматривавшееся в римском Сенате, не имело подобного успеха.

Настала очередь бывших трибунов.

Заговорил Катон.

– Patres conscripti, может показаться, что этот закон, с виду безобидный и якобы не наносящий ущерб государству, вполне приемлем, однако это не так. И я объясню почему, – начал оратор с подчеркнутым спокойствием, хотя и с неприятным нажимом на слово «якобы». – Для начала примем как должное, что двигаться можно в верном направлении или в неверном; сделав крошечный шаг в неверном направлении, вы все равно движетесь не туда, куда надо. Это по-прежнему неверный шаг. Именно это мы сейчас наблюдаем. Есть два направления, две возможности: защищать государство или способствовать его распаду. Этот земельный закон есть шаг в неверном направлении, ибо он расшатывает государство. Разумеется, лишь частично, с ограничениями, всесторонне рассмотренными автором закона. – Он явно избегал называть Цезаря римским консулом. – Но не дайте себя одурачить, patres conscripti, это всего лишь уловка, хитрая, тонкая, и все же уловка, призванная запутать нас и заставить забыть о главном – о том, что законопредложение наносит ущерб государству. Рассмотрим его по частям. Несомненно, закон тщательно продуман, докладчик явно потратил время на его составление и изложение, так что я не проявлю неуважение к его стараниям и не ограничусь несколькими словами. Я без спешки пройдусь по каждому положению, доказывая, что закон неприменим, неприемлем и, смею заметить, ведет к хаосу.

Он начал с первого положения: подробно рассказал об ager Campanus, о прошлом этой местности и ее столицы Капуи, упомянул о плодородии тамошней почвы из-за близости вулканических пород и обилии влаги благодаря близости реки Вультурн и далее затронул с десяток других вопросов, не имевших к земельному закону никакого касательства.

– Переходим ко второму положению: частная собственность, – объявил Катон, затем посмотрел на одного из помощников и махнул рукой, – мол, принеси воды.

Цезарь вздохнул и опустил взгляд.

– Это надолго, – тихо сказал ему Лабиен.

Солнце поднималось все выше. Приближался шестой час, а Катон все говорил. Он не дошел даже до третьего положения.

– А когда пройдется по всем, если это вообще случится, зайдет на второй круг, – добавил Лабиен.

Цезарь был полностью с ним согласен. Катон не раз использовал свой излюбленный прием: говорил без конца, прерываясь, только чтобы отпить воды, и в итоге заседание затягивалось до вечера, а на голосование не оставалось времени.

Цезарь встревожился: он подготовил отличный закон, умеренный и справедливый, который удовлетворял нужды ветеранов и множества городских бедняков, защищая в то же время частную собственность и права землевладельцев. Этот закон позволял поддерживать сложное равновесие, которое удовлетворяло подавляющее большинство римлян и соответствовало интересам государства. И вдруг он столкнулся с решительным, резким, необъяснимым противодействием Катона, который даже не собирался вникать в закон, желая лишь говорить, говорить и говорить…

Лабиен заметил, как лицо друга побагровело от гнева. Цезарь вот-вот мог выйти из себя, чего, кстати, помимо срыва голосования, Катон тоже добивался.

Шел восьмой час.

– Перейдем к третьему положению, – невозмутимо бубнил Катон, и его подчеркнутое спокойствие взбесило Цезаря еще больше. Два часа потрачены впустую на разговоры о том, как важно защищать частную собственность, словно предлагаемый закон не подчеркивал ее неприкосновенность.

Девятый час.

Катон все говорил.

Солнце опускалось за горизонт.

Гай Юлий Цезарь встал.

Лабиен предвидел несчастье.

И не ошибся.

– Ради Геркулеса, задержите его! – приказал консул своим ликторам.

Ликторы колебались. Катон был плебейским трибуном и сенатором, но хозяин послал им совершенно недвусмысленный взгляд. Они кивнули и окружили Катона.

По храму пошел возмущенный ропот: поведение Цезаря было недопустимо.

Красс глубоко вздохнул.

Помпей укоризненно покачал головой.

Цезарь глотал слюну, а между тем Катон, не прекращая вещать, окруженный ликторами, так и не посмевшими его тронуть, направился к выходу из храма. Он шел по улицам Рима в сторону Туллианума, римской тюрьмы, и было неясно, охраняют его стражники или стерегут.

Оставшийся внутри храма Цезарь снова встал и предложил выслушать еще чье-нибудь мнение, но и он сам, и все присутствующие знали, что он забегает вперед: не позволив Катону изложить все свои доводы, он тем самым делал голосование незаконным. Все понимали, что Катон пытался помешать голосованию, выступая без перерыва, часами напролет, однако сенатор, излагавший свое мнение по тому или иному вопросу, имел право выступать столько, сколько сочтет необходимым. Мнение Катона как бывшего трибуна надлежало выслушать до того, как собрание вынесет свой вердикт.

Цезарь угодил в ловушку вековых обычаев Сената.

Тем не менее он рассчитывал, что остальные бывшие трибуны тоже выскажутся. Некоторые, например Флавий, относились к закону благосклонно. А дальше будет видно, как разобраться с Катоном. Но прежде чем слово передали Флавию, сенатор-ветеран Марк Петрей, который храбро сражался против Катилины, снискал всеобщее уважение и, конечно, поддерживал дружеские отношения с Цицероном, встал и направился к выходу.

– Почему ты покидаешь заседание? Оно еще не закончилось, – обратился к нему Цезарь: необходимо было воспрепятствовать всеобщему бегству сенаторов, которое помешало бы провести голосование в тот же день.

– Я предпочел бы оказаться в тюрьме с Катоном, чем в Сенате с Цезарем, – ответил тот и вышел из храма.

Цезарь снова сел. Он не знал, что предпринять. Сенаторы-оптиматы один за другим, медленно, но неуклонно покидали главный зал храма Юпитера. Цицерон удалился последним, наслаждаясь победой: они не только оставили Цезаря без провинции, но и отодвинули на неопределенный срок голосование по новому закону, на который он возлагал столько надежд. Кроме того, Цицерон знал, что если Цезарь не осуществит земельных преобразований, то потеряет поддержку Помпея, а без поддержки Помпея его консульство не даст ничего, совсем ничего.

Красс и Помпей, разочарованные тем, что соглашение, лежавшее в основе триумвирата, оказалось под угрозой в первый же день Цезарева консульства, тоже покинули храм вместе со своими самыми верными последователями, не попрощавшись с отчаявшимся Цезарем.

Общественный дом, жилище великого понтифика

В тот же день

– Как все прошло? – спросила Аврелия, когда Цезарь понуро вошел в дом.

По ее тону Цезарь понял, что она уже знает ответ.

– Я не сдержался, матушка, – ответил он, пока атриенсий помогал ему снять сенаторскую тогу и надеть более удобную тунику.

Лабиену тоже предложили переодеться, но он отказался от туники, которую поднесли рабы. Ему хотелось поскорее вернуться домой, однако он не желал оставлять Цезаря одного после такого горького поражения.

– Да, я все знаю, – сказала Аврелия, провожая обоих в атриум. – Итак, я тебя предупреждала, и тем не менее ты совершил ошибку. В твое оправдание следует заметить, что Катон вывел бы из себя самого Юпитера. Но ошибка есть ошибка, сын мой, ее следует исправить. Ты ведь знаешь, что делать, верно? Надо освободить проклятого Катона, даже если тебе очень не хочется. Иначе он превратится в героя для своих сторонников и, что еще хуже, для некоторых сенаторов, которые колеблются между тобой и оптиматами.

– Подожду несколько часов, – отозвался Цезарь.

– Чего ты собираешься ждать? – полюбопытствовала Аврелия.

– Я хочу дождаться, когда Катон обратится к одному из плебейских трибунов, сочувствующих оптиматам. Наверняка он прикажет одному из них явиться ко мне, чтобы наложить вето на его задержание. Только тогда я его освобожу.

Аврелия проследила за тем, чтобы атриенсий отдал распоряжения остальным рабам и те подали ужин Цезарю, Лабиену, самой Аврелии и юной Юлии.

За ужином говорили мало.

Стемнело.

Трибун не появлялся.

– Он наслаждается твоей ошибкой, сын мой, – это слишком изысканное удовольствие, чтобы порадовать тебя просьбой о свободе, – сказала Аврелия. – Ошибаться допустимо. Недопустимо упорствовать в ошибке.

Мало кто в Риме осмелился бы беседовать с Цезарем так искренне и прямо, но мать всегда говорила сыну все, что считала нужным, даже если приходилось его упрекать, как в этот невеселый вечер.

Цезарь медленно выдохнул и наконец кивнул.

Он перевел взгляд на прихожую, где ожидали двое из двенадцати ликторов, постоянно сопровождавших консула. Остальные остались у дверей Общественного дома.

– Пускай его отпустят, – наконец проговорил Цезарь.

Ликторы не спрашивали, кого следует отпустить. Это было очевидно.

– Теперь ты поступаешь правильно, – подтвердила Аврелия и встала. – Но уже поздно. Завтра будет другой день. Тебе тоже надо прилечь. Отдых поможет собраться с мыслями.

Цезарь снова кивнул:

– Сегодня я совершил большую ошибку, матушка.

– Ты римский консул: отныне тебя ждут большие успехи и большие промахи. Старайся поступать правильно и меньше ошибаться. – Аврелия видела, какую боль причинили Цезарю ее слова, и попыталась немного их смягчить. – Ты зачитал мне земельный закон, прежде чем предложить его Сенату. Хороший закон. Сегодня они разбили тебя наголову, но в целом ты прав… Ты рано начал продвигать свой закон, первого января. Вряд ли они намерены громить моего сына ежедневно в течение целого года. Теперь, как никогда, все зависит от тебя.

С этими обнадеживающими словами она удалилась в свои покои.

Лабиен, Цезарь и юная Юлия остались в атриуме.

– Твоя мать хоть раз была совершенно тобой довольна? – спросил Тит.

– Не помню. Пожалуй, нет, – ответил Цезарь. Оба рассмеялись, и даже Юлия робко улыбнулась. Отец покосился на нее. – Бабушке ни слова.

Юлия посерьезнела и покачала головой.

Вскоре она тоже поднялась.

– Отец… – сказала она перед тем, как попрощаться. – Если я в чем-нибудь могу тебе помочь…

Она не договорила.

– Ты и так помогаешь мне, дочка, и даже очень много.

– Правда? – переспросила она, выгибая бровь. – Как именно?

– Ты никогда меня не огорчаешь. Я могу только гордиться тобой, и это меня успокаивает. Но, раз уж ты об этом заговорила…

Ему было трудно продолжать.

– Я слушаю тебя, отец, – сказала она, но, видя, что он по-прежнему молчит, добавила: – Мой долг – выйти замуж, отец, я уже давно взрослая.

Цезарь вздохнул и покачал головой.

– Если хотите, – предложил Лабиен, – я оставлю вас одних.

– В этом нет необходимости, – ответил Цезарь. – Главное мы уже обсудили. Моя дочь, как она верно заметила, должна выйти замуж.

В этих словах содержалось много всего. С одной стороны, двадцатидвухлетняя Юлия действительно должна была найти себе мужа; откладывать свадьбу дальше было бы странно. С другой стороны, Цезарь не хотел повторять ошибку, которую совершил, женившись на Помпее и приведя в дом новую жену, пока дочь не нашла себе нового дома. Лучше всего было поступить согласно обычаю: сперва выдать замуж Юлию и только потом жениться самому – например, на Кальпурнии, как требовал Помпей. Проживание дочери отдельно от будущей мачехи, которая, помимо прочего, была на несколько лет ее моложе, – верный способ избежать свар.

– Ты можешь выйти замуж за Квинта Сервилия Цепиона, – продолжил Цезарь, по-прежнему глядя на дочь. – Он ветеран, уже почти десять лет заседает в Сенате. К тому же он из знатного рода. Его поддержка и поддержка сенаторов из его семьи очень бы мне пригодилась. Но прежде всего, он кажется мне хорошим человеком.

– Я сделаю то, что отец сочтет наилучшим, – ответила Юлия. – Я слышала о нем. Все отзываются о нем как о порядочном человеке. А его семья влиятельна в государственных делах. Я выйду за него замуж, когда ты прикажешь.

– Через несколько месяцев. Надо подготовить все как следует. Спасибо, дочка.

Девушка опустила глаза, слегка улыбнулась и покинула атриум.

– Юлия очень тебе предана, – сказал Лабиен, едва они остались одни.

– Я знаю.

– Жаль, что она не мужчина.

– Жаль, – вздохнул римский консул.

– Иначе она стала бы твоей правой рукой. Но женщина, даже преисполненная лучших намерений, может быть полезна только до некоторой степени.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Все так и есть, тебе не нужно оправдываться.

Рабы подлили вина хозяину и гостю.

– Возвращаясь к земельному закону… Попробуем по-другому, – сказал Цезарь, задумчиво прихлебывая вино и глядя на свой кубок. Затем перевел взгляд на Лабиена и продолжил: – У меня достаточно голосов в Сенате, чтобы принять закон, но Катон так и не закончил свою бесконечную речь. Его задержание ничего не решает. Единственный способ вернуться к обсуждению закона в Сенате – вновь предоставить ему слово, и тогда он будет говорить изо дня в день, до конца года, чтобы не допустить голосования до завершения моего консульства. Упорства и решимости ему не занимать, с этим не поспоришь. Но у меня тоже есть и то и другое. Я победил на выборах квестора, затем эдила, великого понтифика, претора и, наконец, консула не для того, чтобы сдаться сейчас. Да, попробуем по-другому, мой друг: обойдем препятствие в виде Катона. Нет, они меня не остановят.

LXXXVII

Земельный закон и римский народ

Domus Лабиена, Рим

Та же ночь, четвертая стража

Посреди ночи в дверь постучали.

Рабы всполошились, и вскоре в спальню Лабиена вошел атриенсий.