Минут пять Джейн не могла двинуться с места; потом услышала, что с прогулки вернулись Уилл и Мерси. К счастью, они вошли через заднюю дверь. Джейн заставила себя подняться и постаралась задержать их на кухне, предложив пломбир; сама же тем временем, притворившись, что вспотела, приложила к платью влажное кухонное полотенце.

Несколько мгновений она едва дышала. И вот наконец услышала, как открылась и закрылась передняя дверь. Потом на улице взревел мотор, и от дома отъехала машина.

— Кто это был? — Мерси вопросительно посмотрела на Джейн.

— Никто. Так. Просто старинный школьный приятель, — ответила она.

Джейн помнила, как ее после этого трясло — она даже не смогла налить себе вина.

Мерси пришла ей на помощь.

— Школьный друг привез вам плохие вести, дорогая? — спросила она.

Джейн скривила губы в странной слабой улыбке.

— Вроде того. Старое пламя погасло. — Она дотронулась до платья, надеясь, что на нем ничего не заметно. И добавила шепотом: — И вообще, все было односторонним. А теперь я даже не могу припомнить его фамилии.

— Очень жаль.

— Не надо жалеть. Все прошло.

— Разумеется.

Уилл успел пристроить четыре новых элемента в свой пазл, но тут Мерси увела его подремать — воскресная традиция семьи Терри, установленная еще во времена бесконечных обедов, на которые собирались толпы дядюшек, кузенов и тетушек. Вернувшись, Мерси обнаружила, что Джейн открывает новую бутылку вина. Редьярд растянулся на прохладных плитках пола под столом.

Мерси молча села, выудила из пачки сигарету и прикурила, чиркнув деревянной спичкой. Кухонные спички Джейн. Очень практичные — если захочешь спалить дом. Ни она, ни Джейн, ни Гриффин не курили в доме при Уилле. Таково было правило.

— Я пойду наверх, — неожиданно объявила Джейн и, забрав бутылку, направилась в холл. Но перед тем наполнила стакан Мерси. — Тоже хочу поспать.

— Разумеется, дорогая. Давайте. А я с удовольствием посижу.

Когда из театра вернулся Гриффин, Мерси сказала, что у Джейн разболелась голова и она легла в постель. Мерси раздумывала, не сообщить ли ему о лишней бутылке вина и госте из прошлого, но решила воздержаться. Что бы там ни случилось, не ее дело. Захочет Джейн рассказать — расскажет сама.



Джейн больше не возвращалась к этой теме в разговорах с Мерси, а Гриффину вообще ничего говорить не стала.

На следующее утро, слушая семичасовые новости, она узнала о смерти Троя, который погиб в автокатастрофе на шоссе 401. Была названа его фамилия — Престон.

Джейн выключила радио, чтобы не слышать подробностей. Она не хотела знать.

Он мертв.

И она больше ни разу о нем не упомянула.

Даже доктору Фабиану.

Но прошлое не уходило.

Неделями она размышляла по ночам о судьбе Троя в свете своей судьбы. Она бежала из Плантейшна искать новую жизнь без прежних родственных связей. А Трой — очевидно, в погоне за своими желаниями. Можно назвать как угодно: желания, страсть, просто отношения. И не только не преуспел — попытка привела к гибели.

Гибель. Что может быть бесполезнее? Но она, Джейн, осталась жива, и эта мысль терзала ей душу. Погиб только Трой. Двое бежали от несчастного прошлого — и столкнулись с будущим. Но для одного это столкновение оказалось роковым, а другая выжила.

Выжила?


Да.


5


Понедельник, 6 июля 1998 г.


«Даун-стрит» был любимым рестораном артистов. И в сам ресторан и в бар во время театрального сезона нельзя было зайти, не наткнувшись на нескольких членов фестивальной команды. Сьюзен, хозяйка, бдительно следила за туристами — те ждали от актеров слишком многого: считали возможным подсаживаться к знаменитостям и надоедать бесконечными разговорами. В нужный момент Сьюзен вмешивалась и сообщала: Ваш столик готов; пожалуйте вон туда. Меню отличалось эклектичностью — частично итальянское, частично азиатское, частично североамериканское, были даже греческие блюда. Шеф-повар справлялся со всем и умело оценивал аппетиты гостей — кому сколько положить на тарелку. Вина были превосходными, вдобавок в розлив предлагались многочисленные лучшие сорта импортного и местного пива.

«Даун-стрит» мог похвастаться настоящим ирландским баром с темным полированным деревом и старинными зеркалами. На удобных стульях легко располагалась дюжина, а то и больше посетителей. При желании там можно было и поесть. Столики тянулись по всей длине довольно узкого помещения, а в дальнем конце стояли на возвышении, откуда окна выходили на реку Эйвон. Стены украшали театральные афиши.

Празднование дня рождения Гриффина происходило в передней части — напротив бара; причем Джейн договорилась, что они могли использовать все пространство.

К семи начали собираться гости и среди них Найджел Декстер со своей женой Сьюзен Уортингтон, тоже принадлежащей к театральной труппе.

Грифф нарядился в довольно необычного покроя голубой пиджак из индийского льна и объявил, что это его специальный костюм для дня рождения.

— Полюбовавшись на тебя в именинном наряде, признаюсь, что предпочитаю тебя в натуральном виде, — проворковала Сьюзи, пышная блондинка, наделенная природным пленительным обаянием.

— И когда это ты удостоилась? — поинтересовалась Джейн. — Или есть что-нибудь такое, чего я не знаю?

— Тут нет никакой тайны. Это было в театральном училище, где иногда поневоле приходится обнажаться. И чтобы тебя успокоить, сообщаю, что тогда же я увидела Найджела и он меня совершенно сразил, так что Грифф тут же вылетел у меня из головы и его образ увял, не успев расцвести.

— Поздравляю. — Найджел дружески пихнул в бок Гриффина. — Тридцать лет — и уже увял.

— Лучше поздравь ее, — Грифф поднял бокал, приветствуя Сьюзи, — и наряд, в котором она выходит в «Много шума». Там я мог бы появиться в своем именинном костюме — никто бы даже не заметил: ведь все таращатся только на Сьюзи и ждут, когда вырвутся на свободу ее буфера.

Первая его шутке рассмеялась сама Сьюзи. В костюмерном цехе она была известна тем, что ее трудно упрятать в платье. По выражению одного дизайнера, она выползает из декольте, как поднимающееся тесто.

Зои Уолкер приехала в пятнадцать минут восьмого вместе с Джонатаном Кроуфордом. Рядом с Джонатаном она казалась особенно маленькой: пять футов два дюйма против его шести футов трех дюймов.

Джейн не забыла встречу с Зои после премьеры «Много шума», когда инженю так небрежно и царственно ее проигнорировала. Что она учудит на этот раз?

Зои, безусловно, ждало большое будущее, если только она, в отличие от многих молодых актеров, не запутается в мире соблазнов кино и телевидения. Грифф и Найджел шарахались от них, словно от чумы, — они хотели быть актерами, а не звездами. Звездность, возможно, придет — потом. Самое главное и существенное — стать актерами.

Зои Уолкер была, без сомнения, честолюбива. Это проявлялось во всем — в том, как она одевалась, и в ее поведении — вроде бы скромная, она постоянно оказывалась на виду. И явно обладала свойством манящего пламени, на которое летели мотыльки.

Джонатану Кроуфорду недавно перевалило за сорок. Канадец по рождению, свою репутацию — а она была весьма солидной — он приобрел в Нью-Йорке. Тогда, хотя ему и было уже под тридцать, его считали чудо-юношей. И не зря: угловатым лицом, притягательно-угрюмым взглядом и шапкой темных волос, красиво ниспадавших на лоб, он и впрямь походил на подростка-пловца или юного теннисиста. Он выглядел так, словно явился прямо из олимпийского бассейна или с корта Уимблдона, где только что одержал блестящую победу. И до сих пор Джонатан поддерживал этот образ тем, что носил темную, свободную одежду — прекрасного покроя, но создающую впечатление, будто владелец недавно похудел и от этого только выиграл.

Он сел справа от Гриффина, пожал ему руку и сказал:

— Теперь, когда тебе стукнуло тридцать, могу лишь напутствовать тебя — вперед! И уверен, что ты на это способен.

— Спасибо, Джонатан.

— Предвкушаю, как в следующий сезон буду твоим режиссером в «Напрасных усилиях любви»[12].

Гриффин посмотрел на Джейн.

— Почему бы и нет? — отозвалась та. — Ты, безусловно, достоин этого, дорогой.

Она подняла бокал и выпила. Для всех было заказано шампанское — двенадцать бутылок.

— Вы ведь Джейн Кинкейд, — сказала Зои Уолкер. — Боюсь, вы меня не помните. Мы встречались на премьере «Много шума из ничего».

Умная девочка, подумала Джейн.

— Конечно же, помню, — ответила она.

— Вы не разрешите мне на секундочку украсть вашего мужа?

Джейн пожала плечами.

— Смотря для чего, — сказала она с улыбкой.

— Я хочу отдать ему подарок.

— О, тогда — пожалуйста.

Она посторонилась, и Зои скользнула на ее место.

На ней было классическое черное платье с узенькими бретельками — и никаких украшений, кроме сверкавших на фоне черных волос сережек с фальшивыми бриллиантами.

Абсолютно очаровательна — расхожее определение, столь любимое критиками.

Очаровательна — да. Но опасна, решила Джейн.

— Время даров, — заявила Зои.

Она подала Гриффину перевязанный широкой серебряной лентой маленький пакет в звездно-синей упаковке.

— С днем рождения. Открой.

— Спасибо. — Грифф поцеловал ей руку, потянул серебряную ленту и разорвал обертку.

Джейн наблюдала, стараясь не проявлять слишком явно свой интерес.

— Мячи для гольфа! — воскликнул Грифф.

Черт бы ее побрал, подумала Джейн, отвернувшись. Бедный Уилл.

— Прочитай карточку, — сказала Зои.

Грифф развернул открытку и прочел вслух:

— «… очередная пустяковина, которая тебе совершенно не нужна. С любовью от Зои».

Джейн заставила себя рассмеяться вместе с остальными.

— Что ж, — улыбнулся Грифф. — А теперь время шуток. У меня есть кое-что в запасе.

— Отлично, — отозвался Найджел. — Надеюсь, это не та самая шутка, которую я слышал раз восемьдесят, — он покосился на Сьюзи. — При общей гримерной, как тебе известно, очень трудно не исчерпать свой репертуар.

Грифф пропустил это мимо ушей.

— Как ты думаешь, сколько потребуется актеров-гетеросексуалов, чтобы поменять лампочку?

— Понятия не имею, — хихикнула Зои.

— Потребуются они оба.

Зал огласился смехом и гиканьем. А когда установилась тишина, бокал поднял Джонатан.

— Хорошо, — сказал он, кивнув на Гриффина и Найджела. — И, на наше счастье, вы оба тут…

В это время появились Оливер Рамси и Роберт Мейлинг, разумеется, с подарками. В прошлом актер, в свои сорок пять Роберт был художественным руководителем фестиваля. Когда-то он пользовался большим успехом на сцене, но к тридцати шести начал проявлять интерес к режиссуре. И в сорок был назначен на нынешний пост, на котором добился еще больших успехов. В этом сезоне он поставил «Виндзорских кумушек» и завершал репетиции «Ричарда III».

— Господи, чтоб тебя, боже мой! — проворчал он, усаживаясь, — никогда, никогда, никогда не ставьте «Ричарда Третьего». В жизни и без того довольно кошмаров!

— Но мы слышали столько восторгов, — возразил Найджел. — Говорят, на сцене все просто буйствуют.

— Буйствуют, вот именно. Как буйнопомешанные.

Словно подчеркивая значимость этого заявления, на столе появилась водка, причем без всякого напоминания со стороны художественного руководителя — его вкусы и потребности были прекрасно известны.

— Ну, ну, ну, — покачал головой Оливер. — Ты прекрасно знаешь, что все великолепно.

— Великолепно, — согласилась Джейн.

— Слава богу, сегодня понедельник. Но мне все-таки пришлось целый день промучиться с дизайнером по свету. Чертово расписание — в другое время сцену не получить. — Он выпил большую часть своей водки. — И еще эти проклятущие профсоюзы… — режиссер повернулся к Гриффину. — Итак, теперь ты — старик.

— Иду к тому.

— Вот чо я тебе припер. — Роберт перешел на нарочитое просторечие. — Надеюсь, парень, тебе понравится, — и подал большой коричневый конверт, на котором было написано: «Гриффу — с любовью, восхищением и завистью. С днем рождения. Роберт».

Грифф рассмеялся.

В конверте оказалась его фотография — в голом виде, но спиной к объективу. Стоя, он умывался после снятия грима.

— Ого-го! — воскликнула Сьюзен, подливая Роберту водки.

— Знакомая картина, — прокомментировала Джейн. — Грифф как он есть.

— Откуда она у вас? — спросил Гриффин, передавая фотографию Найджелу и Сьюзи.

— Государственная тайна, — хмыкнул режиссер. — У меня камеры в каждой гримерной. Только так и удается блюсти мораль труппы — пресекать всякие шуры-муры.

— Понятно. А если серьезно?

— Это тоже тебе, — перебил именинника Оливер. — Я зашел только отдать подарок и выпить бокал шампанского.

Он вручил Гриффу пакет размером с книгу, в праздничной обертке. В такой бумаге с шариками и клоунами приносят подарки детям на праздники.

Внутри оказались две видеокассеты в коробке: великая французская классика — «Дети райка» с Арлетти, Жаном-Луи Барро и Пьером Брассером.

— Господи, Олли! Какой подарок! — Гриффин поднялся и в душевном порыве расцеловал Оливера в обе щеки. — Спасибо! Большое спасибо!

Оливер зарделся от удовольствия.

Джейн подала ему бокал шампанского.

— И от меня спасибо. Я столько слышала об этом фильме, а видеть не приходилось.

— Умрешь, — отозвалась Сьюзен. — Это просто потрясающе. Молодец, Олли.

Оливер поднял бокал:

— С днем рождения. Я буду в баре.

— Если бы тебя там не оказалось, это был бы не «Даун-стрит», — ответил Грифф и сел.

— Какой он милый, — проворковала Сьюзи.

— Да, мне повезло, — отозвалась Джейн.

— Как твои окна? — спросил Роберт. — Хотел заскочить, посмотреть, но так и застрял на целый день с электриками.

— Я довольна, — ответила она. — Вот только проблема с лицом Георгия. Никак не могу представить. А классические образцы, которые я видела, когда изучала витражи, совершенно не нравятся: или слишком сладкие, или слишком суровые…

— Всем привет! Извините, что опоздали.

В дверь ввалилась Клэр Хайленд. За ней следовал Хью.

— А я уж начала думать, не забыли ли вы, — сказала Джейн. — Хорошо, что вам удалось прийти.

Новым гостям освободили место, и Клэр устроилась рядом с Джейн.

— Счастливого, счастливого, счастливого дня рождения!

— Да, — поддакнул Хью. — С днем рождения.

— Спасибо, — ответил Грифф.

Джейн повернулась и крикнула:

— Сьюзен, еще шампанского!

Сьюзен кивнула из-за стойки бара.

— Боже, какое великолепное шампанское! И как все празднично! — воскликнула Клэр.

Она была по происхождению шотландка, и Хью часто повторял, что жена вышла за него только ради фамилии Хайленд — ведь так называется город на родине ее предков. А она обычно возражала — не из-за фамилии, а из-за денег, но все знали, что это не так, поскольку к моменту женитьбы оба были довольно бедны — Хью преподавал в университете, а Клэр была его студенткой. Сознательно бездетный брак оказался идеальным. Супругов, помимо прочего, объединяла любовь к языкам и европейским культурам, особенно к искусству XVIII и XIX веков.

Клэр была в платье своего любимого «грибного» оттенка: она вообще предпочитала мягкие коричневатые и сероватые тона — за одним исключением. Не признаю бежевого, говорила она. И эти цвета, как бы они ни назывались, всегда удачно сочетались с ее маленькой фигуркой, слегка веснушчатым личиком и огненно-рыжими волосами (Джейн как-то в шутку обвинила Клэр, что та каждый день рисует себе веснушки — так они напоминали умело расположенные соблазнительные мушки). Сколько Джейн ее знала, Клэр всегда была с элегантной короткой стрижкой и каким-то образом умудрилась сделать ее символом своего «хайлендского» происхождения. Она часто повторяла бабушкину присказку: «Помни — ты дитя хайлендских лордов». Уже поэтому она по праву носила свою теперешнюю фамилию. А происходила Клэр из рода Макдугалов.

Хью был высокий, худощавый и очень энергичный. Его руки редко оставались в покое, и, разговаривая, он имел обыкновение покачиваться с пятки на носок, словно подчеркивая значимость своих слов. До отставки, читая лекции по современной литературе, он буквально завораживал студентов этим танцем под музыку речи.

Джейн познакомила Клэр и Хью с Зои Уолкер.

— О да! — встрепенулась Клэр. — Мы вас видели в «Много шума из ничего». Вы были очаровательны.

Джейн улыбнулась: она помнила, что в лексиконе Клэр слово «очаровательно» означало «интересно».

— И кого же ты убил сегодня, Джонатан? — с ехидцей спросил Роберт, наполняя рюмку Кроуфорда.

Зои хмыкнула. Ей уже приходилось пару раз присутствовать при том, как Роберт и Джонатан скрещивали шпаги, и ее это восхищало.

Джонатан хотел конкретного актера на роль Бенедикта, но Роберт — достаточно категорично — отказал. Он не годится, абсолютно не годится.

Актер, о котором шла речь, с точки зрения Роберта, был невыносимо манерным и англичанином до мозга костей. Последнее в особенности являлось тем качеством, с коим Роберт считал своей миссией бороться. Прошли дни, когда на все главные роли мы импортировали англичан. Я с этим покончил. У нас, черт побери, канадская труппа, и мне нужны в ней канадцы. Конечно, если бы можно было предложить парочку ролей Полу Скофилду, я бы ни секунды не раздумывал. Но Пола не так-то просто заполучить. Он артист. И этим все сказано.

Конец спору. Джонатан на какое-то время сник. Роль получил Джоэл Харрисон — актер, которого Джонатан терпеть не мог. Позже Джонатан сумел отомстить, совершенно отравив жизнь Харрисону, хотя тот, по мнению большинства, оказался великолепным Бенедиктом и постоянно вызывал смех и аплодисменты зрителей. В роли Форда в «Кумушках» он тоже выступал с большим успехом. Чего и добивался Роберт.

Джонатан осушил и снова наполнил бокал и только потом ответил на вопрос, который, конечно, касался его манеры обращения с актерами.

— Я не привык обсуждать свои преступления за столом, — сказал он. — Но завтра вы, возможно, увидите Харрисона, висящим на дереве.

Все расхохотались.

— Во всяком случае, — продолжал Джонатан, — утром я уезжаю в Филадельфию, так что присутствующие могут чувствовать себя в безопасности. Никаких новых жертв — пока, — он улыбнулся и выпил.

— Коль скоро речь зашла о жертвах, — Клэр поставила свой бокал на стол. — Я сегодня смотрела заседание по делу Клинтона. Кто-нибудь еще видел?

— Я, — отозвался Джонатан. — Захватывает. Эта Трипп[13]… Как ее имя?

— Линда.

— Да… давала свидетельские показания, вываливала абсолютно все, представляю, сколько ей заплатили. Интересно, кто бы ее мог сыграть…

— Неужели уже собрался ставить фильм?

— Кто-нибудь когда-нибудь соберется. И я хочу быть готовым к режиссуре. Жаль, что Джейн Фонда стареет.

— Джейн Фонда в роли Линды Трипп? — изумилась Клэр.

— Нет, нет и нет! В роли Хиллари.

— Мне казалось, идет подбор актрисы на роль Линды.

— Идет подбор на все роли.

— Глен Клоуз — она превосходно играет негодяек, — предложила Джейн.

— Справедливо, — согласился Джонатан. — Но проблема в том, что у нее есть подбородок. А у негодяйки Трипп его нет.

— Нельзя издеваться над внешностью людей, — упрекнула его Клэр. — Она не виновата, что родилась без подбородка.

— Вы что же, на ее стороне, миссис Хайленд?

— Ни в коем случае. Она мне отвратительна. Но не в ее воле изменить свою внешность. Господи, на лекциях я рассказываю о жизни многих исторических личностей, которые были страшны как смертный грех. И пишу о них статьи. Однако ни один автор, из тех кого я читала, не ставит знак равенства между отталкивающей внешностью человека и его ролью в истории. Очень часто все бывает наоборот. Вспомните Сэма Джонсона, вспомните Вольтера.

— Все это так. Однако писатели странные люди… Обычно они приберегают сарказм для личной жизни… Лиллиан Хелман, Трумэн Капоте, Мэри Маккарти, Эрнест Хемингуэй — хорошие примеры. А в пьесах и романах они расточают сострадание, сочувствие и зовут к примирению. В вашем же случае, мадам, все как будто наоборот.

— Мэри Маккарти в жизни не написала ни одного доброго слова. И Лиллиан Хелман тоже. А о Хемингуэе и говорить нечего. Ваша теория не проходит, мистер Кроуфорд.

— А вы? Вы в жизни написали хоть одно доброе слово?

— Не помню, но не исключено. А вы сказали хоть одно доброе слово?

Хью негромко кашлянул и предупреждающе поднял руку:

— Клэр, не забывай, мы на празднике.

— Хорошо, дорогой.

— Может быть, не стоило говорить о Линде Трипп? — предположила Сьюзи. — От нее одни неприятности.

Возникла недолгая пауза, во время которой наливали шампанское, закуривали сигареты и поедали оливки. Потом Клэр снова нарушила молчание:

— Сегодня утром по радио сообщили об ужасной аварии. Человек заживо сгорел в своей машине. Чудовищно!

— Что-что? — переспросил кто-то.

Джейн отвернулась. Заживо сгорел?

— Миссис Хайленд, если это так чудовищно, зачем вы нам об этом рассказываете? — поинтересовался Джонатан, поднося оливку ко рту.

— Такова моя работа, мистер Кроуфорд, — распространять новые сведения. Особенно насчет прошлого. Это и есть история.

— Даже самые плохие?

— Даже самые плохие. Они заставляют нас сохранять жизнерадостность в настоящем. А какова ваша миссия? Распространять хорошие новости?

— Эй, кто-нибудь, поверните штурвал, — вмешался Найджел. — Опять нужна новая тема.

— Вы видели «Гамлета» в постановке Браны? — спросила Зои. — Он вышел на видео.

Джейн извинилась и спустилась в туалет. На двери женской комнаты красовался женский торс, а на соседней — мужской. Раньше ей всегда приходилось пересиливать себя, чтобы не потрогать изображения. Но сегодня такого желания не возникло. Она вошла в первую попавшуюся кабинку и заперлась в ней.


Господи, что же мне делать?


Ничего. Забыть, и все.

— Забыть! — пробормотала она вслух и затем прошептала: — Шутишь? Как я могу забыть? Он мертв. Сгорел заживо. Я этого не знала.


Представь, что ты об этом не слышала.


Я слышала, что он погиб, и только. Зачем эта чертова Клэр стала рассказывать подробности?


Клэр не виновата. Она ничего не знала.


Клэр не знала? Зато я знаю. Разве этого не довольно?

— Боже! Боже! Боже!


Джейн!


— Что?


Ты говоришь сама с собой. Вслух.


— Кому какое дело?


Могут войти и услышать.


— Пусть.


Скажи на милость, что случилось плохого?


— Как ты можешь спрашивать? Что плохого… Не будь идиоткой — все плохо!

Тишина.

Джейн закурила. Она сидела на крышке унитаза, положив ногу на ногу.


Возвращайся наверх!


— Не могу.


Можешь! Не валяй дурака.


— Не могу. Они все поймут.

Не поймут, если по тебе ничего не будет видно. Снова тишина.

И затем: Это день рождения Гриффа. Ты хозяйка. Поднимайся наверх. Все думают, что ты ушла по нужде. Возвращайся.

— Мне плохо.


Ничего подобного.


— Плохо. Меня тошнит.

Джейн встала, подняла сиденье вместе с крышкой, и ее вырвало в унитаз. Она спустила воду. Теперь лучше?

— Лучше.


Прекрасно. Тогда вымой руки, прополощи рот и возвращайся к гостям.


— Да, мама.

Джейн улыбнулась своим словам и открыла дверь кабинки.

По пути наверх она положила в рот мятную лепешку.

— Мы опасались, что тебя смыло водой, — пошутила Сьюзи. — Все в порядке?

— Отлично. — Джейн наполнила свой бокал. — Так о чем мы говорим?

— О прежних временах, — ответил Найджел. — О театральном училище. О юношеских надеждах. И юношеских поражениях.

— Приятная тема.

— Ты не знаешь и половины, крошка. Как Грифф играл гиену в «Ноевом ковчеге». А мы со Сьюзи — медведя и волка. Вот потеха!

— Я тоже играла гиену на первом курсе, — вставила Зои.

— Готов поспорить, это было смешно, — отозвался Гриффин.

— Пожалуйста! — почти завопил Роберт. — Умоляю, крутите штурвал дальше!

Джейн наблюдала, как Грифф потягивает шампанское. И начала улыбаться, в очередной раз восхитившись красотой мужа. Черные блестящие волосы подчеркивают белизну гладкой белой кожи, умные, живые глаза, ямочки в уголках губ и на подбородке, повадки настоящего мужчины. Актер.

Джейн отвлеклась.

Она смотрела на лежащие на столах руки гостей и думала: Эти люди — мои ближайшие друзья… Здесь мой дом — мой город. Место, где я живу и где вчера… меня изнасиловали. А теперь собрались все вместе. Собрались и в нетерпении — все мы — в нетерпении — ждем.


Чего мы ждем?


— Чего мы ждем?

Она подняла глаза.

Играла музыка.

Кто-то пел.

Все глаза были обращены к ней.

— В чем дело? — спросила она.

— Ты только что сказала: «Чего мы ждем?» — ответила Клэр.

Джейн уставилась в бокал. И покраснела.

— Со мной тоже так бывает, — дотронулась до ее руки Клэр. — Ниоткуда — и вдруг слова. Это случается обычно, когда я пишу, — она улыбнулась.

Джейн благодарно кивнула.

— Наверное, ты обдумывала письмо своей строгой матушке.

6


Понедельник, 6 июля 1998 г.


Мерси сидела на кухне с прохладительным — бокалом клюквенного сока, в который добавила льда. Сбросив обувь, она под столом массировала пальцами ног спину Редьярда.

И улыбалась. Я знаю о себе несколько хороших вещей, думала она. Никто этого не скажет, а я скажу. Я могу вырастить четверых детей, могу перенести смерть, сохранить живой память, могу одновременно убирать в доме и готовить салат с омарами.

Потягивая сок, Мерси стала размышлять о Джейн. Она вся как на иголках. Что-то наверняка случилось. Смерть ее былой страсти? Нет. Нечто большее — более глубокое — возможно, опасное. Рвущееся наружу, но загоняемое внутрь и подавляемое. Узнала что-то о Гриффине? Заподозрила о себе? Болезнь? Опухоль? Господи, только бы не это!

Мерси вертела в пальцах бокал и слушала вечерние звуки за окном. Люк все еще был там и копал, копал, копал. Это продолжалось бесконечно. Но завтра он уже начнет сажать.

Ее мысли перенеслись к Монике Левински и президенту Клинтону. Она не знала точно, как относиться ко всему этому. Почему чертовы люди не могут оставить в покое личную жизнь других? Я согласна с Хиллари. Это республиканский заговор. Президента подловили и теперь хотят непременно распять. Что же до этой гнусной Трипп — записывать частные разговоры подруги, демонстрировать голубые тряпки — ужас!

Мерси услышала, как Люк прокашлялся и отшвырнул лопату. Видно, совсем вымотался. Она направилась к двери.

— У меня есть пиво и салат с омарами. Хотите? Идите сюда.

— Спасибо, конечно, — пробормотал он и пошел к своему грузовику.

— Любите острое? — спросила Мерси.

— Не очень.

— Там есть имбирь.

— В пиве? — хмыкнул Люк.

— Конечно, нет. В салате.

Люк ел, склонив голову.

Ему было пятьдесят — почти. Исполнится в сентябре. Всю свою жизнь Люк был правильным человеком, опорой семьи. Он старался их всех поддержать на плаву: дядьев, теток — или хотя бы некоторых из них — и своих родителей. Ведь кому-то же следовало заботиться об их выживании — потому что сами они словно стремились к своей погибели. Спиртное прикончило его отца. Дядя Джесс был наркоманом и страдал маниакальной депрессией. Однако даже самые безнадежные имеют право на крышу над головой. И Люк предоставлял ее в своем семейном доме. Или, по крайней мере, старался предоставить.

Он никогда не жаловался на то, что приходилось делать. Делал — и все.

— Хотите поговорить? — спросила Мерси.

— О чем?

— О том, что вас гложет. Ведь что-то такое есть. И это вовсе не цветочная клумба.

— Беглец опять удрал.