Мой телефон.
Она сунула руку во внутренний карман – и не нашла его.
Нет.
Она отдала Хлое свою куртку. Вместе с мобильным.
А пистолет остался на столе. Если Симановски его найдет, ему достаточно будет направить дуло в отверстие, и он пристрелит ее без проблем. Для самозащиты у нее были только ключи от машины в кармане джинсов. То есть ничего.
Людивина прислонилась затылком к стенке. Это было не в ее характере, но сейчас нахлынуло отчаяние.
Она услышала, как во что-то наливают жидкость. Мощной струей.
Накал битвы мало-помалу спадал, и Людивина почувствовала страх. Холодный первобытный ужас. Симановски что-то затевал. Он что-то собирался с нею сделать. Она отлично понимала, что его не остановить, он быстрее и намного сильнее. Он свалил ее с ног в одно мгновение.
Его лицо. Она знала его лиц…
Вот же паскуда…
Они уже встречались. В тот день, когда вместе с Торранс пришли поговорить с Ксавье Баэртом, которого считали простым фотографом, обнаружившим первое массовое захоронение. Ворота им открыл крепыш в бейсболке, которого они приняли за соседа.
Джонни Симановски. Он тогда приехал, чтобы вместе с братом подвести итоги? Узнать, как все прошло с легавыми? Этот параноик, слишком осторожный, чтобы общаться по телефону, время от времени наведывался к Баэрту, чтобы согласовывать планы.
Он с самого начала был так близко!
Из комнаты наверху донесся шум мотора.
Пылесос?..
Внезапно в чан упали два провода и начали вращаться, то и дело задевая ее.
Во что он играет? Людивина получила ответ, когда один провод коснулся ее плеча.
Разряд был мгновенным и сокрушительным. Дыхание перехватило, она покачнулась.
Второй провод полоснул ее по подбородку, и Людивина осознала, что происходит. Еще раз – и она потеряет сознание. Все будет кончено. Она стиснула зубы, чтобы взять себя в руки, преодолеть боль и дурноту, и начала отслеживать беспорядочные движения проводов. Затем бросилась на тот, что проходил ближе, схватила его повыше, чтобы не задеть оголенный конец. И резко дернула, вложив всю оставшуюся силу. Она почувствовала, что Симановски удивился и едва не споткнулся, движение второго провода замедлилось, и Людивина схватила его другой рукой.
Оба провода обмякли.
Он бросил их.
Мотор снова зарычал, и в грудь ударила струя под давлением, отбросив Людивину назад.
Она задохнулась от запаха.
Отбеливатель!
Он налил отбеливатель в пылесос, чтобы сбить ее с ног и задушить.
Людивина изо всех сил вцепилась в провода. Снова брызнула струя, на этот раз в нижнюю часть лица. Она издала протяжный немой стон. Главное – не открывать рот. Не нахлебаться хлорки.
Боль была слишком сильной, терпеть было невозможно. Она выпустила провода, чтобы закрыться руками, и отвернулась к стенке.
Симановски залил отбеливателем все вокруг. Запах паров был невыносим, от них уже кружилась голова. Людивина почувствовала, как желудок поднимается в пищевод.
Струя иссякла, и она догадалась, что он снова взялся за провода.
Сейчас опять начнет свою игру.
Пока она не потеряет сознание.
Тогда он сможет делать с ней все, что захочет.
Людивина знала: много времени это не займет.
61
Джонни Симановски схватил блондинку за волосы, и ее шея, такая хрупкая по сравнению с его накачанными бицепсами, могла лишь подчиняться механическим командам. Он сделает ей больно. Очень больно. За то, что посмела испортить такой важный день.
Он взял ее голову в огромные ладони и надавил большими пальцами на закрытые веки. Вжал их. Покрепче.
Кожа поддалась, упругое сопротивление исчезло, и его большие пальцы буквально провалились в череп, раздавив глазные яблоки внутри.
Во всяком случае, он это себе представил.
К этому ее приговорил.
Нужно хорошенько тряхнуть ее током. Снова, и снова, и снова, пока она не превратится в одну нескончаемую конвульсию.
Как эта девка добралась до него?
Да к тому же легавая! Вот сучка! И, зараза, с пистолетом, он видел его на столе. Где он ошибся? Он никогда не делал ошибок, это невозможно…
Ксав? Нет, он никогда ничего не скажет. Даже отец скорее сдохнет, чем провалит дело всей своей жизни. Хотя Джонни сам предал старика, никто в семье не продаст его. Никто.
Так как же эта дрянь оказалась в его доме?
Это у нее что-то личное. Случайность.
Иначе весь дом бы уже окружили легавые в бронежилетах. Если она пришла одна, все не так плохо.
Допросить ее? Джонни не хотелось. Он не любил говорить с людьми напрямую. Тем более с женщиной, да еще и с блондинкой. Ему бы сразу захотелось разорвать ее лицо – как минимум пополам.
Он подумал о другой девушке. Той, которую заметил больше трех недель назад, а она успела перекрасить волосы прямо перед тем, как он ее забрал. Он обнаружил это уже в машине. «Ах ты, грязная шлюха!» – сказал он тогда.
Но отступаться он не хотел, не зря же он потратил столько времени. Пытался напялить на нее парик, но все равно знал, что под париком блондинка. Ее волосы напоминали Джонни о сестрах. И их проклятых куклах, которые над ним смеялись.
Джонни заставил ее пожалеть о том, что она все испортила в последний момент.
Блондинка в яме наконец отпустила провода, подключенные к аккумулятору грузовика. Он выключил пылесос – от запаха отбеливателя кружилась голова. Нет, ну какого хрена, а? Из-за нее всю ночь будет раскалываться череп! Теперь дней десять от этого запаха будет тянуть проблеваться. Как же охота ее пришибить!
Он повернулся проверить, не появилась ли другая, его собственная девушка, и разочарованно обнаружил, что нет. Она исчезла в тот момент, когда он столкнул блондинку в яму.
Учитывая состояние, далеко она не уйдет. Он минуту или две потратит на шпионку, а та бежать все равно не в состоянии.
Будь у нее мозги, она выбралась бы на улицу и пошла к выезду из тупика, чтобы остановить какую-нибудь машину. Но машин там проезжает мало. Джонни решил, что у него есть как минимум две-три минуты, чтобы догнать беглянку.
Если она идиотка – а как еще, разве не все они тупицы? – то могла забрести в поле или в лес. Там на поиски уйдет больше времени, но никто не явится сюда, чтобы ее спасти.
На этот счет Джонни спокоен: сейчас он добьет сучку током, а потом отправится за своей игрушкой. Он слишком расстроен, чтобы завершить дело сегодня. Пусть останется еще на одну ночь.
И вообще, может, завтра ему захочется еще раз себя побаловать. А если нет, в ход пойдет дедушкино наследство, и дело будет сделано. Заодно и от тела блондинки избавится.
Джонни взялся за кабели и наклонился к яме. Видел он плохо, но разглядел ее в углу. Может, она уже без сознания? Пары отбеливателя и убить могут. Сейчас он пустит ток, и все будет понятно.
Внезапно весь дом содрогнулся.
Долгие вибрирующие звуки становились все громче. Звучала симфония, которую Джонни узнал с первых нот. Дворжак. Эту музыку отец заставлял его слушать в детстве, когда трахал мать у него на глазах. Так старик затыкал ему уши, и Джонни лет десять слушал только классику. Несмотря на странные воспоминания, которые она иногда пробуждала, он продолжал ее любить. Особенно когда громко. Чтобы заглушить в памяти крики сестер и матери.
Наверху ревели колонки. Барабанные перепонки лопались, стекла звенели в окнах.
Пластинка не могла сама себя поставить на начало.
Это означало только одно. Девушка осталась в доме. Она зовет его.
Он еще раз заглянул в чан. Блондинка не выберется, куда ей. Ладно… Он отлучится минут на пять, не больше.
Бросив кабели на бетон, он схватил со стола пистолет и направился к двери шкафа.
И лучше бы ей понравилось играть, потому что иначе он расстреляет все патроны, чтобы ствол раскалился, а потом засунет ствол в нее, чтобы влагалище скукожилось на нем, как ломтик бекона на горячей сковородке. Ну и взвоет же она, когда он выдернет этот пистолет вместе с ошметками плоти.
Такие мысли приходили в голову Джонни Симановски, когда он впадал в ярость.
В большинстве случаев он скрупулезно воплощал их в жизнь.
62
Неукротимая рвота помогала ей оставаться в сознании.
Людивина выблевала все, что было в желудке, и старалась дышать ртом, чтобы не чувствовать запах хлорки, от которого ломило виски.
Тело тоже болело, но это она могла перетерпеть.
Она подняла голову, удивляясь, что не слышит ни шипения проводов, ни рева пылесоса. Только безумное тиканье доносилось сверху. Даже Джонни Симановски молчал.
Что он задумал?
Людивина опасалась худшего. Содрогнувшись от ужаса, она подтянула колени к груди. Не хотелось думать о неизбежном конце. О собственной смерти. Мозг отказывался это воспринимать, пока она дышит.
Вот только дышится ей плоховато – из-за паров.
Она задыхалась.
Желчь снова подступила к горлу. Людивина наклонилась, чтобы сплюнуть, и вдруг что-то упало рядом с ней.
Веревочная лестница.
Она прижалась к стенке. Он сюда не спустится, это вряд ли. А она поклялась себе, что не поднимется. Не доставит ему удовольствия. Будет уворачиваться от проводов и дышать парами, умрет, но не уступит ему.
– Поднимайтесь, – раздался хриплый женский голос. – Скорее!
Хлоя?
Это ловушка? Он использует ее как приманку?
– Ну давайте! – с отчаянием настаивал голос.
Людивина не заставила себя упрашивать и, превозмогая боль, поползла по лестнице.
Хлоя ждала наверху, по-прежнему голая.
Людивина затравленно огляделась, но Симановски не было.
– Где он? – коротко спросила она.
– В доме. Ищет меня.
Людивина посмотрела на стол. Пистолет исчез. Значит, он вооружен. Дела идут все хуже.
– Где моя куртка?
– Оставила на лестнице, чтобы заманить его наверх.
Умно. Но к телефону не подобраться.
– Он вернется, – сказала Людивина.
Хлоя съежилась, и она забыла о своей боли и страхе, который разрастался в ней, готовый свести ее с ума. Взяв лицо молодой женщины в ладони, она сказала:
– Хлоя, я обещала, что буду защищать вас, и я сдержу обещание. Что бы ни случилось, когда он появится, я им займусь и выиграю для вас как можно больше времени. Бегите к моей машине и уезжайте как можно дальше.
Хлоя снова ушла в себя. Она была здесь лишь отчасти, поэтому Людивина уточнила:
– Вы сохранили фотографию?
Вялый кивок.
– Они ждут вас, Хлоя. Чтобы вернуться к ним, нужно слушаться меня. Как только он войдет, я его отвлеку, а вы бегите. Не оборачиваясь. Не думайте ни о чем, кроме своей семьи. Договорились?
– Да.
Взгляд Хлои был достаточно осмысленным, и Людивина успокоилась.
Что до нее… Она больше не хотела об этом думать. Она дала слово.
Пообещала себе спасти эту женщину. Любой ценой. Вытащить ее из этого ада.
Людивина вложила ключи от машины Хлое в руку, и тут музыка стихла.
63
Джонни сильно сомневался. Девушки в доме не было. И в тупике не было – он смотрел из окна второго этажа. Если только за домом, в лесу. Тогда придется сходить туда сейчас, пока не стемнело. Он возьмет с собой Ганнибала, пес может ее учуять. Много времени не понадобится.
Но сначала он хотел убедиться, что она не вернулась, чтобы спасти блондинку. От этих гадин всего можно ожидать. Он было собрался выпустить Ганнибала, но решил пойти один и не держать собаку в парах отбеливателя, чтобы не сбить нюх.
– Посиди тут, дружок, вернусь за тобой через две секунды.
А еще ему надо одеться. Но не сейчас.
Оказавшись в гостиной, он выключил музыку, не заботясь о том, что выдает себя. Охотник здесь он, верно?
И побежал в гараж.
Подойдя к шкафу, он поднял пистолет, готовясь пригрозить девушке, если той хватило наглости явиться туда. Хотя это могло означать и другое: она не хочет уходить. Поди знай…
Может, она наконец нашла то, что искала, и расхотела возвращаться к своей никудышной паршивой жизни, к своему недоделанному мудаку, у которого если и стоит, то не лучше полупустого тюбика зубной пасты, к своим сопливым детям. Все может быть. Что, если у нее открылись глаза и она сделала правильный выбор? Но если так, что ему делать? Не оставлять же у себя. Разве что на несколько дней. Проверить что и как, а потом – шприц и приклеенные веки. Семейная гордость. Ощущение, что наконец-то от тебя есть толк, что можешь быть полезным и уважаемым. Да это лучше всего остального…
Он открыл створку шкафа, решительно вошел в комнату и увидел блондинку.
Она не сразу услышала шаги, испуганно обернулась и подняла руки в знак покорности.
Ну нет, стерва, маловато будет!
А потом он понял.
Как она вылезла? Как…
Холодный отбеливатель под ногами заставил его сообразить, что она держит в руках.
– Ах ты, дрянь! – рявкнул он и прицелился.
Людивина бросила провода, подключенные к аккумулятору грузовика, в отбеливатель, пропитавший пол у входа.
Джонни Симановски скрутила жестокая судорога, когда ток прошил его тело насквозь, выстрел взорвал кукольную голову с лампочкой, и тело убийцы рухнуло на пол.
Пистолет выскользнул из его пальцев и отскочил в сторону, противоположную от Людивины. Она не могла поднять «зиг-зауэр», не пройдя мимо Джонни.
Он выгнул спину, сжал кулаки. Он был слишком крупным, и пригвоздить его к полу с первого раза не удалось.
Преступник уже поднимался, сжимая челюсти так крепко, что Людивине показалось: еще чуть-чуть – и раскрошатся. Каждый мускул был напряжен. Это выглядело даже внушительнее, чем обычно, мышцы чуть не лопались. Он встал на одно колено, издал глухой рык.
Сейчас поднимется.
Людивине не хотелось приближаться к маньяку, она ясно понимала: если он ее схватит, она окажется в полной его власти. Но он преграждал путь к единственному выходу. И она не могла придумать, чем же ей защититься.
Новый жуткий рык, и Симановски поднялся на ноги.
Почти. Два шага – и он вылезет из лужи. Встряхнется. И убьет их.
Людивина должна была отвлечь его на себя, дать шанс Хлое, которая притаилась за столом…
Хотя нет. Ее там уже не было.
Хлоя возникла сбоку и подняла пистолет, отлетевший к ней.
И направила ствол на Симановски.
Выстрелы гремели, как мстительные выкрики. Резкие слова на смертоносном языке. Проклятия.
Груда мышц рухнула, окутанная едким запахом пороха.
Людивина поймала взгляд Хлои – женщины на грани исчезновения, находящейся между двумя мирами, реальным и безумным. Та вся дрожала. Посмотрев на Людивину, вроде бы немного успокоилась. Они тут. Вместе. Живые.
Внимание Людивины привлек шум, который исходил от Симановски.
Большинство пуль попали в цель, но он еще дышал. С жутким свистом, как штормовой ветер, попавший в ловушку маяка. Он старался держать глаза открытыми. Как можно шире.
Людивина шагнула к нему.
А когда он вдруг перестал дышать, в его лице появилось что-то детское. Уму непостижимо…
Казалось, он кого-то ищет в небытии.
Кого-то или что-то несуществующее.
64
Хрупкая детская рука высвободилась из ладони матери, которая тщетно пыталась удержать ее за маленькие пальчики.
Луиза подошла к окну больничной палаты и выглянула наружу.
Хлоя не хотела отпускать дочь от себя, она хотела бесконечно вдыхать аромат детских волос, каждое мгновение чувствовать нежную кожу. Даже если девочка отходила на два метра, Хлоя паниковала. Ей стоило огромного труда сохранять самообладание.
Луиза не должна страдать из-за матери.
Хлою много дней держали на седативных препаратах, потом перевели на многочисленные лекарства, чтобы успокоить нервы, и теперь она почувствовала острую потребность держать любимых людей рядом. Они помогали ей оставаться в этой реальности.
Куда пропал Арно? Почему они с дочкой так долго ищут туалет?
Хлоя вздохнула. Она торопится. Психолог предупреждал, что все станет другим. Что она не только будет страдать от ночных приступов паники, но и перестанет узнавать повседневную жизнь.
Потребуются время и терпение, чтобы шаг за шагом восстанавливать уверенность, не убегать, а «думать о себе, чтобы залечить раны». Формула показалась ей слишком простой, но он профессионал, он знает, о чем говорит, верно?
Хлое казалось, что она утопает в ватном одеяле, которое отделяет разум от эмоций. Это все коктейль из таблеток, она почти не сомневалась. Не сказать чтобы неприятный. Сейчас ей без препаратов не обойтись. Хлоя не хотела отупеть – только забыть тяжелые моменты, ведь стоило ей закрыть глаза и попытаться заснуть, как в голове начинали прокручиваться страшные воспоминания. Она хотела больше не просыпаться с криком. А в остальном полагалась на семью.
Два дня назад врач отменил капельницу с успокоительным. В ее состоянии наблюдался некоторый прогресс.
Луиза влезла коленками на стул, чтобы было удобнее смотреть в окно. Носки грязные, на левом дырки.
Не забыть бы купить несколько пар, после того как она выйдет. Луиза протирает носки с космической скоростью. И надо еще раз измерить ее ножки, – кажется, туфельки стали малы, хотя только в марте ей купили две пары. И сводить к офтальмологу, что-то она щурится, когда смотрит вдаль…
Мозг снова принялся загружать список дел в блокнот. Не заставил себя долго ждать.
«Это ведь хороший знак? Боже, как я не хочу загонять себя обратно!»
Лекарства больше не мешали ее мысленным странствиям.
Хлоя вспомнила лицо женщины, которая ее спасла. Людивина Ванкер. После того, что они пережили вместе, между ними появилась особая связь. Но Хлоя не уверена, что хочет с ней встретиться. Во всяком случае, не сейчас. Она боится, что, увидев белокурые волосы, снова окажется в том мерзком чане. Это несправедливо, она выглядит неблагодарной дрянью, но Людивина поймет. Всему свое время.
Луиза восторженно вскрикнула, и Хлоя подпрыгнула на кровати.
– Мама, там на улице мальчик с шариком! У него день рождения? А в больнице можно отпраздновать мой день рождения? Хочу пригласить сюда друзей!
Хлоя вздохнула, прогнала страх и улыбнулась дочери, протянув к ней руку:
– Может, пока обнимешь мамочку?
Язык еле ворочался, и это ее раздражало.
Девочка слезла со стула и подошла к ней, но сразу отбежала к тумбочке, отодвинула коробку с марципановыми шариками, вазу с розой и обратила внимание на книгу, которую Хлоя так и не открыла. Она даже не помнила, кто ее принес.
Луиза плакала при встрече, она была напугана и не отходила от кровати два дня. Потом жизнь вернулась в свое русло, девочка вновь обрела прежние привычки и способность переключаться с одного занятия на другое. Умение детей двигаться дальше поражает воображение.
У Хлои этого таланта не было. Обезболивающие притупляли физические ощущения, она могла перевернуться в постели, не морщась, не чувствуя ни жжения в промежности, ни тошноты, которую вызывал у нее Огрызок. Но она беспокоилась о будущем. Об отношениях с мужем. Как они с Арно справятся? Что будет с их сексом? Хлоя не была готова обсуждать эту тему. Она боялась худшего. Нужно дать себе время.
Хлоя протянула руку к Луизе, чтобы погладить краешек платья.
Ей хотелось посадить дочь в кокон, сотканный из любви, доброты, надежды и прочности семейного уклада. Чтобы с Луизой никогда ничего не случилось. Пусть она будет защищена навсегда и от всего. Хлою начинало тошнить при мысли, что дочь когда-нибудь столкнется со злом этого мира. Только не она. Только не ее Луиза.
Они с мужем будут растить ее, отдавая лучшее, что в них есть. Девочки ни в чем не будут нуждаться. Вера в себя, уважение к другим, любознательность, доброта, но не наивность. И конечно, любовь.
Море, океан любви. Пусть захлебнутся любовью и растут под солнцем улыбок.
Такова ее миссия. Именно поэтому она должна себя перестроить. Ведь теперь она знает, что таится в темных углах этого общества. Она испытала на себе все ужасы темной стороны человека. А тьма распространяется, как вирус: одно развращенное сердце заражает другое.
Вот так и выжило зло в цивилизации. Прячась в потемках искалеченных душ. А затем побуждая их вредить другим. Откуда оно взялось изначально? Этого Хлоя не знала. Зато была уверена, что оно живет лишь потому, что заразно.
«Изолируйте его, не позволяйте порочным людям распространять его – и увидите, как оно исчезнет», – повторяла она себе, когда рассеялся первый туман пережитого ужаса.
Со злом нужно бороться, как с эпидемией вируса, от которого не существует вакцины: сдерживать любыми способами, дать ему самоуничтожаться, пока он не лишится ресурса для распространения. Когда последний очаг погаснет, зло будет побеждено. Навечно.
– В твоей книге нет картинок, – пожаловалась Луиза.
Хлоя схватила ее, прижала к себе и поцеловала в шею, а девочка со смехом вырывалась.
Дверь открылась, и на пороге появились Арно с Алисой. Они хохотали. Войдя в палату, они успокоились, Арно подошел к кровати жены и погладил ее по лбу. За несколько дней он постарел на десять лет. Ничего страшного. Хлоя накрыла его руку ладонью.
Ее семья будет бороться и восстанавливать свою жизнь. Будет нелегко.
Алиса поцеловала руку матери и устроилась в кресле, чтобы полистать детский журнал, который принесла с собой.
– Мне скучно! – пожаловалась Луиза.
Мы справимся, пообещала себе Хлоя.
65
Джонни Симановски похоронили при полном равнодушии окружающего мира. Никто не пришел его проводить.
Все члены семьи находились в предварительном заключении, а друзей и знакомых у него не было.
Могила была небольшой, несмотря на габариты покойного, на надгробном камне не было ничего, кроме фамилии и дат жизни, – ни теплых слов, ни рисунков, ни фотографий, ни религиозных символов. Жесткий минимум.
Единственными свидетелями того, как экскаватор бросал на дно ямы ковши земли, были две японские сакуры, которые расцвели раньше обычного, в середине апреля, в нескольких метрах от могилы на краю кладбища. Два великолепных воздушных облака розового и белого цвета придавали пейзажу, здесь довольно унылому, неповторимую живость и красоту. Как проблеск надежды в серости дня.
Когда могилу засыпали, внезапно налетел ветер – яростный порыв из ниоткуда пронесся по могиле, а затем тряхнул хрупкие ветки сакур.
Все нежные лепестки мгновенно осыпались. Большинство упало на землю под деревья, другие закружились в воздухе, гонимые ветром, и затерялись где-то вдали.
Антони Симановски и его детей, в том числе Ксавье Баэрта, будут судить. Всех. Установить меру ответственности каждого сложно, если вообще возможно, но правосудие сделает все, чтобы они получили заслуженное наказание. Некоторых, прямо скажем, осудят на минимальные сроки, но символика тоже имеет значение. Хотя бы чуть-чуть.
Антони Симановски повесился в камере на простынях в тот день, когда смог достать зеркало. Он поставил его перед собой, чтобы видеть, как умирает. Перед этим записал по памяти «Рандеву со Смертью» Алана Сигера, сложил листок и спрятал его в ботинок. Было решено, что сына он назвал в честь Сигера, а не в честь Кардека, как предполагал Гильем.
Антони Симановски молчал тогда на допросе с жандармами и после тоже ничего не рассказал. Навязчивая идея таких эгоцентриков – держать руку на пульсе до последнего, до самого ухода со сцены.
Никто из Симановски не собирался признаваться, в этом не было сомнений, порочное наследие наложило на них печать молчания. Придется довольствоваться выводами жандармов, особенно Люси и Людивины.
Робер Симановски, дед-тиран, безумец, одержимый идеей смерти, идеей снова и снова воспроизводить себя, сливаясь с жертвами через сперму и смерть, экспериментировал много десятилетий. Ему удалось развратить детей, а одного из них, Антони, сделать своим мечом. Антони, в свою очередь, взялся за Джона, который стал последним прототипом машины для убийства, сошедшей с конвейера фабрики Симановски. Причина их действий была фактически вторичной, особенно для Джонни. Значение имело то, кем они были: сломленными, больными существами, для которых единственным источником самореализации и удовольствия было уничтожение других.
У сестер Симановски и даже у двоих братьев были дети.
Всех передали под опеку, по крайней мере на время следствия.
С участием этих ангелочков было зарегистрировано несколько инцидентов. Насилие по отношению к другим детям в приемных семьях. Даже со стороны самых маленьких. Один из них, мальчик по имени Данте – шестилетний! – пытался задушить девочку на год старше. Он с трудом объяснил, что же случилось. Оказалось, что она не сняла пижаму, когда он ее попросил.
Приемная семья отказалась от него, и мальчика передали службе социальной помощи.
Позже психиатрическая экспертиза показала, что у ребенка все очень плохо, и его родителей лишили родительских прав. Даже выйдя из тюрьмы, они не смогли его вернуть, и Данте оказался под опекой государства.
Одна благополучная семья вызвалась усыновить мальчика, и он поселился у них.
Вскоре родители заметили, что в этом ребенке совсем мало любви. Его растили в ненависти, жестокости и пороке.
Поэтому приемная семья старалась исполнять миссию опекунов как можно лучше. Они отдавали ему всю нежность, на какую были способны, и молились, чтобы этого оказалось достаточно.
Делали что могли.
66
Люси Торранс взяла дочь Ану и уехала на несколько дней в свой дом в Нормандии. Ее не волновало, что девочка пропустит школу. Там Люси научила ее лепить горшки и готовить пиццу в камине. Простые земные занятия, ради удовольствия. Жюльен с ними не поехал.
Об этой стороне своей жизни Торранс рассказала Людивине не все. Странно, что можно поделиться с почти незнакомой женщиной глубокими драматичными переживаниями и трудно признаться в обыденных вещах. У них с Жюльеном давно возникли проблемы. Работа часто разлучала их, налаживать отношения становилось все труднее, и между ними образовалась пропасть, которая с каждым разом увеличивалась.
На этот раз он едва поцеловал ее и ушел спать в гостиную. На следующее утро Люси улетела в Нормандию.
Она не знала, сможет ли спасти свой брак, но нуждалась в общении с дочерью, чтобы почувствовать себя живой после водоворота насилия. Она знала, что это неправильно и рано или поздно придется разбираться с трудностями, но сейчас ей нужен был только гончарный круг, прикосновение к влажной глине и аромат теста для пиццы. И Ана, чтобы разделить с ней радость.
За две с половиной недели в полевых условиях Сеньон похудел на три килограмма, что, впрочем, при его могучем телосложении было незаметно. Он открыл дверь квартиры, близнецы повисли у него на шее и убежали играть как ни в чем не бывало. Летиция терпеливо ждала своей очереди в коридоре.
– Ты похудел, – сказала она, прижимаясь к мужу, тело которого знала наизусть. – Если когда-нибудь бросишь меня, умрешь с голоду.
Сеньон рассмеялся.
– Я смотрела новости, – сообщила Летиция. – Это ужасно. Хочешь рассказать?
– Нет, не хочу.
Ее устроил этот ответ. Иногда совсем не хотелось знать подробности работы мужа. Она предпочитала не связывать жуткие вещи с ним самим, чтобы в душе жил романтичный образ спутника жизни.
Об этом деле они больше не заговаривали.
Гильем вернулся к своей молодой жене Мод. Они собирались отпраздновать годовщину свадьбы, но все пошло наперекосяк. Было несколько ссор и много упреков. Мод начала осознавать, с чем связана работа мужа, и не очень хорошо с этим справлялась. Гильем старался понять ее, позаботиться о ней, изо всех сил пытался заслужить прощение, но через пять дней понял, что, вообще-то, должно быть наоборот. Как минимум взаимно. Расследование измотало его, он вернулся эмоционально опустошенным и нуждался в поддержке, а не в скандалах. На следующий день он купил пачку настоящих сигарет и снова начал курить.
Магали бросила капитана Ферицци в день отъезда из Восточной Франции. Их связь закончилась одновременно с командировкой. Она слишком любила свободу, чтобы ввязываться в роман с коллегой, живущим на другом конце страны.
Франк проводил ее домой, и она поведала, что рассталась со своим капитаном. К себе он возвращался с улыбкой. Он еще не был готов признаться, но радовался, что место свободно. Выбор иногда важнее определенности – так он рассуждал.
Приближалось лето, на деревьях набухли почки, дни стали длиннее, и людей охватывала какая-то легкость.
Скоро в новостях перестали говорить об «адской семье», место в прайм-тайме занял Каннский кинофестиваль.
Марк не сдержал обещания.
Он не увез ее в горы, как только она вернулась домой. Он увез ее в хижину на берегу озера в Солони, через месяц, как только она физически окрепла.
Хижину он снял на четыре дня, привез с собой паштеты, риеты, кучу овощей, рыболовные снасти, чтобы жарить рыбу на гриле, и ящик вина.
– Надеешься напоить меня, чтобы язык развязался? – спросила она.
– Нет, надеюсь, ты все расскажешь и без спиртного.
– Ладно. Может быть. Тогда зачем столько бутылок?
– Чтобы забыть все, о чем мы говорили друг другу.
Хижина, окруженная камышом и елями, выходила прямо на свинцово-синюю поверхность затерянного в лесу озера.
Днем они гуляли по песчаным тропинкам, видели ланей и косуль, устраивали пикники, ловили рыбу или читали, устроившись в шезлонгах на дощатом пирсе. В полдень зеленый дятел играл им свой концерт для ударных; ему явно нравилось летать над их жилищем. Ночью им пел хор лягушек, иногда с необычайной громкостью.
– У них что, есть микрофоны? – спросила Людивина в первый вечер, лежа в постели.
Они смеялись. И занимались любовью.
Людивина удивлялась, что ей так хорошо спится. Конечно, в этой области еще было над чем работать. Но никаких кошмаров, даже неприятных снов с болезненным оттенком. Только ночи безмятежного спокойного сна под лягушачьи колыбельные.
Тело восстановилось и перестало болеть.
Рассвет, просвечивавший сквозь зелень, был великолепен в своей первозданной простоте.
Марк расспрашивал ее о деле. Но прежде всего о чувствах. О том, как она с ними справляется.
Людивина и сама все время думала об этом. О своих реакциях. О своем выборе.
Она больше не винила себя. Перед отъездом в Солонь она отправила старшему сержанту Бардану бутылку шампанского и коробку шоколадных конфет, чтобы еще раз извиниться. Он не ответил, но она не обиделась. Она все понимала.
Она полностью выложилась во время расследования. Для человека, который сомневался в своих способностях выполнить эту работу, противостоять извращенцам, она хорошо справилась.
Торранс ее поздравила.
Оглядываясь назад, Людивина признала очевидное: она потратила слишком много эмоций. Больше, чем когда сама была жертвой. Она отождествила себя с Хлоей, образцом женщины, матери, жены. Такой она хотела бы быть. И возможно, когда-нибудь станет? Спасти Хлою значило спасти себя. Доказать себе, что у каждой Хлои на свете есть ангел-хранитель, и если она однажды превратится в Хлою, то не останется одна.
Иллюзорно. Самонадеянно. Наивно. Возможно, так и есть. Но она в этом нуждалась. Теперь Хлоя в безопасности. А Людивина может думать о будущем. О своем будущем?
На третий вечер они устроились в шезлонгах на пирсе, любовались звездами и пили вино. Им было тепло в шерстяных свитерах. Они не разговаривали, просто держались за руки, так и не открыв книги, лежавшие у них на коленях.
Лягушки, королевы ночи, снова орали во все горло. Поверхность озера напоминала потускневшее зеркало, в котором звезды сияли почти так же ярко, как на небе. Теневая сторона мира.
Людивина вспомнила давний вечер в отпуске – как она стояла на террасе и увидела в черной воде ту фигуру, крокодила, который сканировал ее волю к жизни, чтобы узнать, сможет он сожрать ее или нет. А был ли он на самом деле? Или это воображаемое чудище? Ее проекция. Часть ее самой. Самая примитивная, самая опасная. Та, которой она пользовалась, чтобы понять убийц, узнать, как они мыслят, чего хотят. Ее теневая сторона, из которой она черпала понимание зла в чистом виде.
Мысленно подобраться к тьме. И не запятнать сердце. Опасное упражнение, словно идешь по канату.
Откуда в ней эта способность, эта восприимчивость к злу? Ее детство не было тяжелым, как раз наоборот, так откуда взялся этот отпечаток сумрака? Людивина часто задавалась этим вопросом. И решила, что дело в эмпатии. Она в каком-то смысле была противоположностью тех, кого преследовала, но так сильно их чувствовала, что даже самое ужасное проникало в ее мозг. С самого детства она впитывала эмоции, которых едва касалась. Вот почему с юности она инстинктивно защищала себя, вот почему инстинкт самосохранения заставил ее отсечь все и нарастить броню. Слишком много всего. Ее может снести штормовым ветром. Проницаемость делает ее такой уязвимой. Открыться заново было трудным испытанием. Но необходимым.
Она сжала руку Марка в своей.
Психопаты ничего не чувствуют к другим людям. Она же чувствует все. Даже худшее. В ее мозгу сформировалась необычайно широкая палитра возможностей, выходящих за границы нормы. От чистейшей невинности до кромешной черноты. Ее работа – черпать там оттенки для написания портретов этих демонов. Иногда таких цветов, которые простым смертным недоступны.
Вот только эти портреты никогда не стирались. Они дрейфовали внутри. Гнили в углу. Воплощали страхи в жизнь. Сливались с ее терзаниями и становились коварными сущностями. Их голоса нашептывали ей то, что нужно понять об убийцах, которых она изучала, и заманивали ее на самое дно.
Людивина положила книгу на пирс, взяла бокал вина и встала, чтобы пройтись по доскам в конец понтона. Марк не спросил, куда она идет, и сам не пошел. Она очень ценила в нем это: он давал ей подлинную свободу.
Она вдыхала аромат вина, нотки вишни, кожи и подлеска.
Сегодня никто не высовывался из воды, не спрашивал, чего она хочет. Потому что я знаю, что хочу жить, чего бы мне это ни стоило?
Ведь тех чудовищ, которых мы встречаем, создаем мы сами из наших страхов и неврозов, разве нет? Они рождаются из наших недостатков. Разве мы не называем «нашими демонами» свои мучения?
Джонни Симановски был чудовищем, но породила его не я.
Но чтобы противостоять ему, она использовала своих внутренних монстров, так ведь?
Где они сейчас? Почему умолкли? Перевоспитались? Испугались ее счастья? Возможно.
Она должна за ними присматривать, чтобы ненароком не сожрали. Но эта битва – доказательство того, что она жива.
Это и отличает меня от всех Симановски на свете.
Она пробовала, она приспосабливалась, она менялась. Она двигалась. Хищник же был неколебим в своем постоянстве. Холоден. Неподвижен. Он стоял на рельсах разрушения и не мог с них сойти.
Людивина глотнула вина. Оно было теплым, но вкусным, приятно обволакивало нёбо, язык, гортань. Она почувствовала себя в гармонии с природой.
Затем обвела взглядом поверхность озера. Чудовищ не было.
Не сегодня. Они знают, что я одержала над ними победу, что больше нет лазейки, через которую можно проскользнуть.
Этой ночью она прижмется к Марку, согреется его теплом.
Ей было хорошо. Спокойно.
Ее сомнения, ее демоны на время утихли.
Лягушки замолчали, все разом.
Словно через лес пробирался хищник.