– Я что-то слышал. – Смит вытирает губы рукавом. – Каз, внутри кто-то есть.

– Да. – Было темно, но я тоже это почувствовала.

Молчим.

У меня внутри все сжимается.

Я снова подхожу к двери, воздух вокруг по-прежнему тяжелый и кислый. Закрываю лицо рукавом, и Смит делает то же самое.

Мы отпираем дверь и распахиваем ее.

Задыхаясь и кашляя, заходим внутрь. Два шага. Пошатываясь, продвигаемся вперед. Помещение огромное, как ночной клуб, и в нем царит почти кромешная тьма. Запах невообразимый: худшее, с чем я когда-либо сталкивалась в жизни. Ковер под ногами кажется липким. Освещение приглушенное, а из аудиосистемы все еще доносятся звуки разговоров. Беседы, смех и нежный вальс на заднем плане.

Смит хмыкает. Он не отнимает рукава ото рта, и я тоже. Мне кажется, я сейчас упаду в обморок от вони.

Смит неловко указывает куда-то.

Делаю еще шаг, и пол становится клейким, как будто я иду по только что выброшенной жвачке.

Что-то пробегает по ноге, и я с трудом сдерживаю крик.

На долю секунды свет включается на полную мощность.

Вспышка.

Смит вопит.

Перед нами открылось адское зрелище.

В центре бального зала, на паркетном танцполе, лежит груда тел. Куча раздутых пассажиров, чьи руки и ноги раскинуты под немыслимыми углами. Невообразимое зрелище какого-то далекого геноцида. Уронив руку вдоль тела, я падаю на колени, хватая ртом воздух. Грызуны здесь. Они в исступлении.

Отшатываюсь назад. Дыхание прерывается, в голове туман. Этого не может быть. Это не реально.

Они пролежали здесь всю неделю?!

Сотни людей. Из кучи сочится жидкость. Грызуны визжат в темноте, и собаки уже здесь. Животные нашли вход, они всегда так делают. Отступаю назад, и тут аварийное освещение выключается и мы остаемся в полной темноте.

Глава 118

Спотыкаясь, возвращаемся в атриум.

У меня трясутся руки. Мне удается удержать висячий замок и запереть дверь, а затем я бегу к дальней стене, хватая ртом воздух.

Смит поднимает ботинок и смотрит на то, что прилипло к подошве.

– Их там не было, там никого не было, этого не произошло, я ничего не видел, ничего не изменилось, танцевальный зал был пуст. Я ничего не видел, – бормочет он.

Он снимает второй ботинок, а затем – и рубашку, дергая так, что пуговицы отлетают на пол.

Я восстанавливаю дыхание, но чувствую слабость.

– Подождите.

Смит просто продолжает повторять одну и ту же мантру.

– Я туда не заходил. Там не на что было смотреть. Там ничего не было. В танцевальном зале ничего не было. – Он сплевывает на пол. – Там не было людей. Никого.

– Смит, пожалуйста.

Он стягивает брюки и носки и стоит в одном нижнем белье, дрожа и бормоча что-то себе под нос.

– Нам нужно убираться отсюда, – произношу я.

Смит медленно поднимает взгляд, смотрит мне в глаза и беззвучно произносит одними губами:

– Нам некуда идти.

Я подхожу к нему, и он отступает назад.

– Это я. Это всего лишь я.

Смит смотрит на меня так, как робкий пес мог бы смотреть на мучителя, который его бьет.

– Сколько человек? – спрашиваю его. – Послушайте меня. Как думаете, сколько их там?

Он качает головой.

Я не могу связно мыслить. Теряю душевное равновесие.

– Серьезно. Сколько их?

Смит собирается что-то ответить, но вместо этого начинает задыхаться. Он булькает. Всхлипывает.

– Там все.

Глава 119

Похожие на сепию воспоминания, каждое из которых – отрезок времени, миллисекунда. Они сливаются воедино и накладываются друг на друга. Момент, когда забрали мою дочь. Я так и не дала ей имени, потому что мне сказали, это все усложнит. Как будто могло быть еще тяжелее. То, как опустела комната после. Выражение маминого лица, когда в нашу гостиную вошла полиция. Пустые церковные скамьи на похоронах три недели спустя. То, как мы нашли Джемму без сознания.

– Там не могут быть все, – бормочу я.

– Их там тысяча. – Смит вытирает лицо обнаженной рукой, и его голос становится громче: – Это все.

Я смотрю в зеркало на стене и спрашиваю:

– Вы все видели? Вы должны помочь нам. Вы должны прийти.

– Они все это время наблюдали за нами. Может, они знают, что произойдет дальше, а может, и нет. Мы не покинем этот корабль, Каз. С чего бы им отпускать нас сейчас? Они пожертвовали как экипажем, так и пассажирами.

Нет.

Мне нужно поговорить с мамой в последний раз. Пусть она узнает меня.

– Самая изысканная красная комната в истории, – говорит Смит. – Они предупредили нас. Мишель подробно рассказала, что это такое. Она объяснила это ясно, прямо в лицо, и мы решили не заглядывать в эту темноту.

Оттаскиваю Смита от дверей, заставляя выйти на кормовую палубу подышать свежим воздухом.

– Не могу избавиться от этого запаха ни в носу, ни в горле, – жалуется Смит, сплевывая. – Никак не могу избавиться.

Как только мы оказываемся снаружи, меня тошнит. Словно мои ноздри покрыты пленкой, словно у меня во рту инфекция.

– Я видела портье, – сообщаю между приступами рвоты. – Он все еще в униформе. Очень высокий мужчина. Абсолютно лысый. У него родимое пятно под глазом. Он лежал под какой-то женщиной, повернутый лицом ко мне, и я увидела его опухшее лицо. Узнала того, с кем говорила неделю назад.

Смит запрокидывает голову и издает крик, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. Он стоит, худой, с обнаженной грудью, дрожа от резкого атлантического воздуха.

– Мой друг, – с трудом произносит он. – Мой друг там, в зале.

– Вы его видели?

– Почувствовал его присутствие. Я знаю, он там. Как они могли их бросить? Так не поступают даже с животным. Они заслуживают захоронения в море или кремации. Даже на войне хоронят врагов. Нельзя просто оставить людей в помещении.

Я опускаюсь на пол и раскачиваюсь взад-вперед на пятках.

– Пит тоже там.

Смит ничего не говорит.

– Мой Пит. – Я хочу заплакать, но не могу.

– Дыши ровно.

– Не могу, – отвечаю я, раскачиваясь, и это правда, я не могу вдохнуть полной грудью. Я хриплю, и мое тело отключается. Раскачиваюсь и борюсь за воздух. Крепко обхватываю себя руками и задыхаюсь, как будто подавилась куриной косточкой.

Смит садится рядом со мной.

– Дыши, Кэролайн. Дыши. Просто успокойся.

– Я видела сумки. Видела телефон на полу, а в чехле была фотография маленького мальчика. Видела, что у мужчины развязался галстук на шее.

– Это конец.

Представляю Джемму. Она больше не умоляет меня выжить. Не говорит, что я нужна маме или что она любит меня. Я снова вижу ее в доме бывшего мужа. Она сидит, привалившись к стене, комната залита мягким красным светом, плечи сестры опущены, ремень туго затянут на руке, вены вздулись, губы посинели, глаза закатились.

Глава 120

Беру Смита, и мы, пошатываясь, идем к ресторану «Голд Гриль».

– Мы приближаемся к суше, – сообщаю я.

– Ты это видела?

– Нет, но вертолет, который прилетел за Мишель… Они не могут долететь до середины Атлантики. Он взлетел с суши.

Смит смотрит на меня, ожидая дальнейших слов.

– Может, посреди океана мы бы и не стали прыгать. Но здесь, где нас могут спасти, я считаю, мы должны бежать, пока есть возможность.

Смит проводит кончиками пальцев по своему лицу.

– Откуда мы знаем, что нас действительно спасут?

– Власти не допустят, чтобы это продолжалось. Шоу, заставляющее нас испытывать голод и жажду, шокирующее, это одно. Но это…

– Когда я увидел их, – говорит Смит, и его нижняя губа дрожит то ли от холода, то ли от шока, – они были сложены так… это выглядело как братская могила.

– Придется прыгать, Смит, вы ведь понимаете это, да? Мы постараемся сделать это как можно безопаснее.

Он не отвечает. Часть меня хочет сдаться и забраться под одеяло, запереться в люксе и зажать уши руками. Но я продолжаю видеть лицо Джеммы. Она присматривала за мной в школе, несмотря на то, что была младше. Прикрывала мне спину и заступалась, когда меня травили. Я не могу бросить ее сейчас, как отец – меня.

Вернувшись в каюту, прошу Смита немного отдохнуть, потому что он выглядит так, словно находится на грани сердечного приступа.

Связываю два спасательных жилета вместе. Затем добавляю еще два. Разливаю остатки воды по бутылкам и прикрепляю их завязками для штор к нашим жилетам.

– Как ты можешь так себя вести? – Смит с покрасневшими глазами смотрит, как я затягиваю узлы. – Как ты можешь это делать? Там твой возлюбленный.

Останавливаюсь как вкопанная.

Поворачиваюсь к Смиту спиной, и горе накатывает на меня волной, но я собираю оставшиеся силы, чтобы подавить чувства.

– Я понимаю вас, – отвечаю, на мгновение крепко зажмуриваясь и поворачиваясь к Смиту лицом. – Но нам нужно уходить. Соберите все, что хотите взять с собой, заверните в пластиковый пакет и убедитесь, что он водонепроницаемый.

Он натягивает рубашку.

– Что, если мы скажем «раз, два, три», я прыгну, а ты останешься здесь, на корабле?

– Что?! Зачем мне оставаться?

– Ну, не знаю. Может, в последний момент ты испугаешься. Этот прыжок будет повыше того, который ты сделала в прошлый раз. Все равно что упасть с десятого этажа.

– Мы прыгнем вместе.

Смит прищуривается:

– Это азартная игра.

Я бросаю ему два жилета.

– Идите или оставайтесь.

Смит проверяет часы, пристегнутые к запястьям.

– Все водонепроницаемые. – Он прикасается к ним по очереди, как будто это придает ему уверенности. Затем кладет четыре штуки золотых наручных часов в пластиковый пакет, надувает его, как воздушный шар, и привязывает к жилету.

– Они вам не помогут. Берите воду. Еду.

– Допустим, мы окажемся в Сенегале или Гондурасе. Кто тогда доставит нас домой? Я, с этими деньгами. Золото – твердая валюта во всем мире.

Свет за окном угасает, а я все еще ощущаю запах того адского танцевального зала, как будто никогда его не покидала. Помню, как деревянный паркетный пол прогибался под ногами.

Какими были их последние мысли? Получили ли они какое-нибудь предупреждение? В последнее время я часто думаю о маме и о том, как много она понимает. В первые дни после постановки диагноза я искала признаки того, что ее сознание замедляется, что она все еще здесь – мы вместе разгадывали кроссворды, – но я все понимала. Я часто лежала ночью без сна, думая о последних мыслях отца перед прыжком. Я уповаю на Бога, что отец уравновесил плохое с хорошим и знал, что Джем, мама и я, несмотря ни на что, любим его.

– Готова? – спрашивает Смит.

Киваю. Но я не готова.

Подходим к баррикаде у двери. С противоположной стороны доносится знакомый шум.

Сквозь сдвинутые кровати, шкафы и столы я могу различить пару глаз на уровне плеч.

Глава 121

Инстинктивно вытягиваю руки, и кавказская овчарка рычит, поднимаясь на задние лапы, чтобы проверить баррикаду на прочность. Зубы и глаза блестят. Пес лает, и я пытаюсь успокоить его своим голосом, но его хвост задран вверх, и я даже отсюда чувствую силу зверя.

– Все в порядке, – выставляю ладони. – Мы не причиним тебе вреда. Мы кормили тебя все это время, не так ли?

Он лает, просовывает морду в щель между перевернутыми кроватями и столами и пытается меня укусить.

– Веди себя прилично! – хмурюсь я. – Мы пройдем, нравится тебе это или нет.

Смит присоединяется ко мне.

– Куда вы ходили? – спрашиваю я.

– Пытался найти что-нибудь, что могло бы ему понравиться. Если б у меня был стейк или что-то еще…

Он берет разделочный нож.

Я не хочу, чтобы собака пострадала. Это иррациональный рефлекс после посещения танцевального зала, но я ничего не могу с собой поделать.

Отодвигаю часть кровати, пес рычит и лает, его шерсть стоит дыбом, уши навострены.

– Я выхожу, – сообщаю ему, стараясь, чтобы голос звучал авторитетно. Как у дрессировщика. – Успокойся, парень.

Толкаю стол к стене, и пес прыгает на меня. Не успев понять, что происходит, я оказываюсь на полу, в голове звенит, и я чувствую кислое дыхание пса, а затем – его укусы.

Глава 122

Зубы пса все глубже и глубже вонзаются в мой спасательный жилет, его огромная шея извивается, дергается то в одну, то в другую сторону. Его когти впиваются мне в грудь.

– Смит!

И тут у меня щиплет в глазах. Лицо становится мокрым. Какой-то запах бензина. Смит стоит у дверного проема с огнетушителем в руке. Напор струи заставляет собаку отступить, и я бегу к баррикаде. Смит встает между мной и зверем, пятясь назад, не подпуская его к себе и поливая короткими, резкими очередями. Как только Смит перелезает через ограждение, я придвигаю стол и отгораживаю пса. Его рычание переходит в лай, а затем – в вой и поскуливание, когда он смиряется с судьбой.

Мы стоим, мокрые до нитки, тяжело дыша.

– Ты ранена? – спрашивает Смит.

Я ощупываю себя. Бензин из фальшивого огнетушителя, слюна, вырванные куски материала.

– Пес прокусил мой спасательный жилет, но я в порядке. Как он выбрался из клетки?

– Они выпустили его. Они контролируют все замки и хотели, чтобы он поохотился.

Когда мы поднимаемся на палубу, все еще темно. Облака грациозно плывут по пестрому небу, а корабль явно замедлил ход. Возможно, даже остановился.

– Мы стоим на якоре? – спрашивает Смит. – Может, это конец?

– Не доверяйте ничему, что видите или к чему прикасаетесь.

Медленно подхожу к закрытому бассейну с морской водой и опускаюсь на колени. Вонь бензина невыносима. Стоя на коленях, я ощущаю в себе едва заметную искорку света, помогающую принять положительное решение покинуть этот цирк. Делаю паузу, чтобы попрощаться с Дэниелом. Приношу извинения за все и говорю, что причастна к его гибели, потому что в прошлом смотрела множество подобных шоу: я их обожала. Даже звонила, чтобы проголосовать. Я внесла свой вклад в эту гонку за просмотрами и рейтингами. Драма, обида, необузданные эмоции вызывали привыкание. Говорю Дэниелу, что если у меня будет возможность встретиться с его семьей, я расскажу им, каким стойким он был.

Из коридора доносится лай собаки. В эту холодную, ясную ночь издалека слышится слабый вой.

Глядя на горизонт, мы не видим успокаивающего свечения далекого города или гавани. Только темнота. Она преследовала нас в этом путешествии.

Поднимаемся на переднюю палубу, проходим мимо разложенных лопастей гребного винта и направляемся к наклонному волнорезу. «Пассажирам проход запрещен». Белая стальная плита подходит под цвет неба и местами все еще тлеет.

– Нельзя приближаться к огню, мы облиты бензином, – напоминает Смит.

Я проверяю спасательный жилет Смита, а он проверяет мой.

Пары нашего дыхания смешиваются и тяжело повисают в неподвижном ночном воздухе.

У меня в сумке две бутылки с водой, телефон Фрэнни и часы Пита. У Смита – свои часы, за исключением одних, которые он пристегнул к моему запястью. Он тоже взял бутылки с водой и предсмертную записку Фрэнни, надежно запечатанную в бутылку из-под минеральной воды.

Подходим к краю. Только стальные перила отделяют нас от воды внизу.

Высота в десять этажей.

Поднимаюсь и перекидываю ногу через край. Я больше не боюсь.

Смит делает то же самое.

– Каково это будет? – робко спрашивает он, дрожа на ночном ветру.

– Все будет хорошо, – отвечаю я, стараясь не рассмеяться над абсурдностью своих слов. Мне легко. Я испытываю облегчение. А ведь не следовало бы так себя чувствовать. – Задержите дыхание и прыгайте на счет «три». Спасательный жилет поможет вам всплыть почти сразу.

– Подожди. Лучше прыгать с кормы корабля. Она ближе к воде.

– Нет, не ближе. – Я накрываю его ладонь своей. – Расстояние одинаковое. Я ужасно боюсь погружаться под воду, но, смотрите, мне не страшно.

Смит заглядывает за край.

– Я хочу снова увидеть Джона. Я должен его увидеть.

– Вы готовы? – спрашиваю я.

Он крепко зажмуривается.

– Глубокий вдох. Раз, два… три.

Я делаю шаг.

Смит не следует за мной.

Глава 123

– Что вы делаете? – спрашиваю я, в последний момент ухватившись за ограждения и едва удерживаясь на краю борта на пальцах ног.

– Прости, – извиняется Смит. – Я не могу прыгнуть, Каз. Не могу.

Притягиваю его ближе к себе, и мои пальцы хватаются за лямки его спасательного жилета.

– Можете. Если останетесь здесь, то погибнете, как и все остальные.

Смит качает головой и пытается отстраниться, задевая своим жилетом мой.

– Или же меня заберут через день или два. Тебе это в голову не приходило? – Он выглядывает за борт.

– Как вас зовут, Смит?

– Что?

– Ваше настоящее имя.

– Люди называют меня…

– Я знаю, как вас называют, но как вас зовут, какое имя дала вам мать? Я хочу знать.

Ветер треплет мои волосы по лицу.

Смит снова выглядывает за борт, и я крепче перехватываю его жилет.

– Меня зовут Уолтер.

Глава 124

Неделю назад мы были незнакомцами.

Теперь мы цепляемся друг за друга через ограждение на заброшенном океанском лайнере.

– Давай сделаем это вместе, Уолтер. Давай закончим шоу на наших условиях. Я буду держать тебя за руку. Все получится, если мы прыгнем вместе. Они так и продолжат нас мучить на борту этого корабля. Ты же сам знаешь.

– Там темно.

– Там темно, и там, внизу, будет ледяной холод. Но мы сделаем это вместе. Никто не станет вмешиваться в наши действия, дергать за ниточки, управлять нашими судьбами. Только ты и я. Никаких камер.

– Я не знаю.

Делаю глубокий вдох.

– Мы подадим на них в суд вместе, как тебе такое предложение? И потребуем больше, чем призовой фонд. Мы сделаем это вместе и доберемся до владельцев шоу.

– Я не очень хорошо плаваю.

– Уолтер, в этом нет необходимости. Ты уже видел меня в воде. Спасательный жилет сделает всю работу, клянусь. Мы прыгнем и будем грести прочь от этого корабля, а потом кто-нибудь нас спасет. Мы недалеко от берега. Ты мне доверяешь?

Смит выглядывает за борт. Осматривает горизонт. Запах бензина исчезает.

– Я не вижу никакого берега.

– Ты доверяешь мне, Уолтер?

Он кивает.

– Берег где-то там. Посмотри мне в глаза. Мы справимся вместе.

– Обещаешь?

Я улыбаюсь:

– Даю слово.

Ухватившись за поручень так, что костяшки пальцев белеют, Смит перекидывает ногу через него. Его ступня дрожит. Теперь мы вместе стоим по другую сторону ограждения.

Что мы делаем?

У нас нет выбора.

– Не смотри вниз, – командую я. – Уолтер, держи меня за руку, когда будем прыгать, хорошо? Сожми ее покрепче.

Он не произносит ни слова.

– Ты готов, Уолтер?

Он кивает.

Глава 125

Падая, мы молчим.

Мы уже достаточно наорались. Из-за гибели Дэниела. Из-за принятого в одиночку решения Фрэнни. Из-за других пассажиров, брошенных в том кошмарном запертом зале. Холодный воздух касается моих мокрых от слез щек, и мы падаем, как двое детей, прыгнувших в бассейн.

Столкновение с водой такое сильное, словно удар об асфальт. Ледяная вода заливает нос, когда я погружаюсь под волны. Рука Смита выскальзывает из моей. Меня швыряет из стороны в сторону, одна нога выгнута назад. Носовые пазухи горят. Выныриваю на поверхность, хватая ртом воздух. Океан спокойный, но небо в огне. Ослепительные звезды окружают корабль размером с городской квартал.

Я откашливаюсь, выплевываю соленую воду и осматриваюсь, яростно загребая руками.

– Смит! – кричу, пытаясь отдышаться. – Уолтер, где ты?

Кашляю и пытаюсь приподняться в воде, чтобы лучше видеть. Поворачиваюсь вокруг себя, привязанные бутылки с водой бьют меня по рукам и путаются, нога пульсирует, но Смита нигде нет.

Внезапно вижу, как кончики его пальцев высовываются из воды.

– Смит! – выдыхаю я.

Кончики пальцев исчезают под волнами.

Стаскиваю с себя спасательный жилет. В голове звучит голос Джеммы. «Что ты делаешь?» Отстегиваю ремни, выпутываюсь из жилета и внезапно оказываюсь в свободном плавании. Я погружаюсь, выгибаюсь, поднимаю ноги выше головы и ныряю в черные волны.

Ничего.

Я не вижу его.

Ничего не вижу.

Подо мной на милю или даже больше простирается чернота. Ни единого признака Уолтера Смита. Ни спасательного жилета, ни бутылок. Ничего.

– Смит! – кричу я, выныривая на поверхность и отплевываясь водой.

Тишина.

Снова ныряю, широко распахнув глаза, и их щиплет, пока я пытаюсь найти его.

Акры темного пустого пространства.

Выныриваю, выплевывая воду, и сердце бешено колотится в груди.

Ни разговоров, ни пения птиц. Вообще никакого шума. Двигатели корабля выключены.

– Смит?! – в отчаянии зову, но голос подводит, и я плаваю кругами, не выпуская из виду свой спасательный жилет. – Уолтер! Ты мне нужен! Уолтер, где ты? Пожалуйста, ответь!

Океан спокоен.

Воздух неподвижен, и в нем чувствуется некий металлический привкус.

Мой друг пропал.

Глава 126

Я много раз в жизни чувствовала себя одинокой.

Но так, как сейчас, – никогда.

Спасательный жилет удерживает мою голову над водой. Откидываюсь на него, позволяя ногам всплыть близко к поверхности, и взглядом слежу за огромным дрейфующим кораблем и окружающими его звездами. Я так же одинока, как и любой другой человек на планете.

Пластиковые пакеты плавают вокруг моего лица, как полупрозрачные пузырчатые водоросли. Бутылки с водой. Телефон в отдельном пакете. Записка Фрэнни, которая, должно быть, вырвалась из рук бедняги Смита и всплыла на поверхность. Я передам ее родителям девушки, если у меня когда-нибудь будет такая возможность.

Я подвела Уолтера.

Я попросила его поверить мне, и он доверился.

Странно, как меняется восприятие жизни и смерти, страха и надежды, риска и вознаграждения, когда переживаешь что-то подобное. Маловероятно, что Фрэнни или Смита найдут. Но я надеюсь, что найдут меня. Возможно, живой. А может, и нет. Если спасатели опоздают, родные хотя бы смогут похоронить меня должным образом, рядом с папой, и в некотором смысле они будут практически рядом со мной в эти непостижимые дни.

Волны мягко бьют по моему спасательному жилету, и каждый раз, когда течение разворачивает меня лицом к черной пустоте, я поворачиваюсь обратно, чтобы видеть «Атлантику». Да, это своего рода мрачный мемориал, открытая могила, но я не могу дрейфовать лицом в другую сторону. Там слишком одиноко и пусто.

Подозреваю, что Смиту достался неисправный жилет. Мишель говорила что-то о том, что нельзя полагаться на спасательные шлюпки или защитное снаряжение. Думаю, как минимум один из жилетов Смита утянул его на дно. Он прыгнул и боролся, а потом пошел ко дну, и я не могу представить, какими ужасными были те последние мгновения осознания. Смит увидел меня на поверхности, протянул руку, но я его не спасла.

Птиц нет.

Ни рыб, ни плавучих обломков.

Подо мной простирается океан, такой огромный, что вполне может оказаться бездонным. Миллионы кубических километров воды. Бесчисленные киты патрулируют глубины, питаются крилем, спят вертикально, как водоросли. Подо мной барракуды. Гигантские мурены и черноперые акулы.

Пытаюсь думать о чем-нибудь другом.

Пит заслуживает отпевания в церкви, которую посещает каждое воскресенье. Он – один из примерно дюжины постоянных прихожан и даже иногда встает, чтобы прочесть молитву. Ему следует быть окруженным своей общиной, одетым в прекрасный шерстяной костюм, а в маленьком нефе должны звучать гимны, которые он пел еще в школе. Пит заслуживает упокоения и достоинства.

Что-то касается моей ноги, и я вздрагиваю, отчаянно отгребая прочь от этого места. Возможно, это рыба или кусок спасательного жилета Смита. Ничего другого там быть не может. Ничего гладкого, бесшумно маневрирующего под поверхностью.

Папа всегда опасался моря. Когда мы были детьми и ходили на пляж, он заплывал подальше, но однажды запаниковал. Вода из аквамариновой превратилась в темно-синюю. Папа заплыл слишком далеко. Мы с Джеммой строили замки из песка, а он находился всего в пятидесяти метрах от берега. Папа был отличным пловцом, так что проблема заключалась не в этом, да и в Северном море вряд ли водятся белые акулы. Папу шокировала только смена цвета. Этого хватило. Глубина прохладной воды. Давление под поверхностью.

За мной прилетят на вертолете?

Я удаляюсь от корабля. Медленно, но неуклонно. Меня увлекает какое-то морское течение, название которого наверняка знает моя племянница. В какой момент температура моей крови упадет слишком низко? Я примиряюсь с этой мыслью. Если меня одолеет переохлаждение, это будет происходить постепенно: противоположность тому, когда лягушку опускают в кастрюлю с теплой водой и постепенно повышают температуру, пока вода не закипит.

По крайней мере, у меня есть часы. Часы Уолтера. Я думала, что это нелепо, но он был прав с самого начала. Здесь, не имея возможности контролировать направление своего движения или что-либо еще, не имея ни малейшего представления о том, что скрывается внизу или к какой стране я приближаюсь, я хотя бы могу проверять время. Есть одна абстрактная универсальная константа, на которую можно положиться. В сумке у меня старые часы Пита, а на запястье – часы Уолтера. Каждая минута кажется часом. Океан глубиной в мили и сверкающий космос. Я застряла где-то посередине.

Губы так пересохли, вот-вот начнут шелушиться. Горло болит. Нога больше не пульсирует, потому что от холода потеряла чувствительность.

Джемма бы сказала: «Ты справишься, сестренка. Ты зашла так далеко. Сестры Уоткинс издевались над тобой в школе. Они издевались над тобой три года, изо дня в день, прятали твои вещи, приклеивали жвачку к волосам, обзывали. Дразнили тебя за поношенную одежду и обувь из секонд-хенда. За прическу и за то, что твое пальто было на четыре размера больше. Вся школа сплетничала об отце. Учителя знали. Они бросали на тебя косые взгляды. Шептались о нем за твоей спиной. Дети называли его неудачником. Но в конце концов ты нашла свой путь. Ты выкарабкалась».

У меня стучат зубы.

Она права. Джемма обычно права. Не в том, что касается ее собственной жизни, а в том, что касается моей. Она справится и с мамой, и с детьми, и с кафе. Думаю, она будет держаться подальше от своего бывшего мужа. Она стала старше и мудрее. После моего исчезновения в этих водах Джемма возьмет все на себя, и я уверена, что она отлично справится. Мне следовало раньше возложить на нее гораздо больше ответственности. Доверять ей. Возможно, я излишне сдерживала ее.

Прости меня за это, Джем.

Боже, как бы я хотела поговорить с ней в последний раз!

Одинокое облако медленно плывет по небу, заслоняя звезды, галактики и невидимые миры, и я думаю о словах Фрэнни. Она называла это древним светом. Мне следовало слушать внимательнее, когда она говорила о том, как удивительно, что мы путешествуем назад во времени, глядя на звезды. Вглядываюсь в падающую звезду, но для метеорита она движется слишком медленно. На долю секунды замирает сердце при мысли, что это летящий на большой высоте самолет, но какая мне от этого польза здесь, внизу? Это не самолет. Это спутник. Это может быть даже космическая станция на орбите. Космонавты смотрят вниз, окруженные спасательным снаряжением и ультрасовременным оборудованием для связи. А я смотрю вверх.

Фрэнни со мной в этом океане.

Мы снова вместе.

Делаю большой глоток воды из бутылки. Мое тело сдается, медленно погружаясь в иную реальность. Между нами говоря, я больше не борюсь. На самом деле нет. Я позволяю себе утолить жажду сполна.

Я не чувствую нижнюю половину тела.

Джемма сделает все, что в ее силах, чтобы вернуть долг. Если она продолжит выплачивать мои частичные взносы, то никогда полностью его не закроет, даже не приблизится к завершению, но зато извлечет пользу из доходов от кафе. Возможно, ее дети возьмут на себя ответственность, но я почему-то сомневаюсь, что они это сделают. Элис и Мартин не будут чувствовать это бремя так, как мы. Они не станут корчиться от стыда из-за того, что сделал их дедушка, от масштаба его обмана и последствий лжи. Когда он вредил нам, своим ближайшим родственникам, мы могли справиться с этим за закрытыми дверями. Мы принимали на себя удар, как песок или вода поглощают взрывную волну. Но потом он пошел гораздо дальше. Соседи стали избегать нас. Магазин на углу перестал обслуживать маму, хотя она была там постоянной покупательницей целых двадцать семь лет. На наш адрес даже не доставляли газеты. Общество отвернулось от нас, и я ни на секунду не винила их за это.

Широко открываю глаза, чтобы насладиться звездным светом.

Никогда не забуду, что сделал папа. Потратил мои сбережения на ставки. Разрушил жизни местных семей. Но теперь я тоже почувствовала, каково это – полностью потерять контроль над собой. Отец не мог по-настоящему контролировать свои поступки. Однажды он признался мне, что впал в какой-то печальный транс, словно нечто овладело им. Он продолжал играть в азартные игры, пока не проигрывал все. Он не мог освободиться. Не хватало сил. И на борту «Атлантики» я тоже это почувствовала. С нами играли. Отцом управляли огни казино и шансы на победу, а мной – некая коварная медиакомпания.

Может, мы не такие разные, как я думала.

Мне жаль, что нам обоим пришлось прыгнуть, папа.

Запрокидываю голову, и слезы катятся по лицу в океан. Ощущая, как руки онемели от холода, задерживаю взгляд на том, что кажется мне Полярной звездой, и шепчу:

– Теперь я понимаю. Я прощаю тебя.

И все же я задаюсь вопросом, достойна ли сама такого же прощения.

Глава 127

Я обнаружила, что наличие воздушных карманов в рукавах придает мне плавучесть и защищает от холода. Должно быть, я выгляжу как символ компании «Мишлен». Воздушные карманы и два спасательных жилета. Я понимаю, что должна всеми силами оставаться в сознании. У меня есть долг перед родными и самой собой, но с каждым часом эта ответственность кажется все более призрачной и абстрактной. Сейчас, в 05:14 утра, я могла бы закрыть глаза и погрузиться в глубокий сон. Мне стало легче, когда я избавилась от тоски по отцу. Тоска больше не скрывает этого. Обиду, ярость, печаль, страстное желание. Сотню других вещей. Чувство вины. Мучительное чувство вины за то, что я поступала так, как считала правильным. Бывший муж Джеммы предупредил меня одним летним вечером, когда я закрывала кафе. Он сказал, что отец заключает крупные сделки с местными бухгалтерами в отчаянной попытке покрыть свои убытки. Когда я поговорила с отцом, он все отрицал, только я и раньше слышала его ложь. Я раскусила его. Сказала, что ему нужно поговорить с полицией и составить план выплат или что-то в этом роде. Я сказала, что если он не поговорит с ними, то это сделаю я. Я думала, что помогаю, но все стало в десять раз хуже.

Я знаю, что если поддамся усталости, это будет мой последний сон, но тело вынуждает рассмотреть этот вариант. Не сдаваться, а скорее перестать бороться. Снять напряжение с мышц и, возможно, впервые с самого детства, с тех пор, как маме и папе было хорошо вместе, обрести покой.

Если я чему-то и научилась, так это тому, что жизнь может измениться в одно мгновение. Я могу продолжать размышлять о своих ошибках и отвергать все шансы на счастье. Или же могу двигаться вперед.

Пластиковый пакет, побелевший от соли и солнца, проплывает мимо меня, вне пределов досягаемости.

Я удаляюсь от корабля, но все еще вижу его. Не могу смотреть туда, где находится танцевальный зал. И не буду.

Мы с Питом заслуживали больше времени. Чтобы я успела открыть ему свои секреты, а он поделился со мной своими. Я никогда не рассказывала ему о дочери. Мы заслуживали большего, чем тринадцать нормальных свиданий.