– Вот такой он человек.

Она кивнула и прищурила глаза так, будто хотела увидеть собственные ресницы.

– Он не был привязан ни к людям, ни к вещам, ни к деньгам. И в конце концов, наверное, избавился и от привязанности к собственной жизни.

Рядом Оцука мелкими глотками пил чай с лимоном, я тоже чисто формально прикоснулась губами к краю чашки. Маяко в последний раз затянулась и затушила окурок в слишком ярко сверкающей хрустальной пепельнице.

– Вы сегодня сказали по телефону, что тело нашла его вторая жена… Эма? Нет, не Эма… Эна?

– Рэна.

– А-а, точно. Женившись во второй раз, он прислал мне открытку, в которой было написано имя его избранницы, но я забыла.

Сообщать бывшей жене о том, что женился вновь, – разве обычное дело? Да еще указав имя своей новой жены. Увидев, как я напряженно думаю, Маяко фыркнула.

– Забавно, да? Он никогда не мог догадаться, что чувствуют другие. Но что касается открытки, то вполне возможно, что это Рэна попросила его отправить ее. Она же вроде молодая девушка.

Оцука рядом с серьезным видом делал заметки.

– Говорят, она обнаружила его труп. А в какое время?

– В пятом часу пополудни.

– Я как раз лепила снеговика в это время.

– Снеговика?

– Да. Во дворе в углу. Я пошла проверить, не поломались ли под снегом мои рождественские розы, и вдруг мне захотелось слепить снеговика… Ах, я так увлеклась снеговиком, что забыла проверить розы… Хотя называются рождественскими, на Рождество они не цветут. Да это и не розы вовсе, а гибридные морозники, похожие на анемоны. На самом деле странные цветы.

Бывшая жена Такидзавы Сёити, может, не настолько, как ее муж, но тоже была женщиной непростой.

– Вы знаете, что после того, как Рэна обнаружила тело Сёити в пятом часу дня, она сама погибла?

– Да, конечно, я слышала об этом. Она изменяла ему с каким-то молодым мужчиной, из-за чего погиб Сёити, а она раскаялась и покончила с собой, бросилась с балкона. Так ведь?

Я удивилась. Откуда она знает даже про измену? Но, похоже, она шутила. Засмеялась, передернув плечами. Но шутить на такие темы более чем удивительно.

– Раз уж я сейчас вспомнила про рождественские розы, вы не будете возражать, если я схожу посмотреть на них? А то потом опять забуду.

Я схватила пальто и встала, Оцука тоже встал с некоторым запозданием.

Просторный сад выходил на юг. Лежавший снег отражал своей белизной послеполуденное солнце. Виднелись нечеткие овалы следов – наверное, это были шаги Маяко, которые остались после вчерашнего вечера. Они вели в сторону цветочной клумбы. Я догадалась, что это клумба, потому что из-под снега торчало несколько цветов бледно-розового цвета.

– Вот, посмотрите.

Маяко в сапогах с гордостью показала на снеговика. Он был высотой где-то по пояс взрослому человеку. Большая работа, но красивым его сложно назвать. Она подошла поближе к снеговику, погладила его по голове, потом очистила обеими руками клумбу от снега и проверила состояние цветов. На улице стало видно, что она уже немолода, с морщинками на лице, но жестами и движениями она походила на маленькую девочку.

– А что там?

В углу сада стояло маленькое деревянное строение.

– Ах, это бунгало, которое он использовал как студию, когда еще жил здесь. Когда мы поженились, он уже оставил свои амбиции стать художником и усиленно занимался коллекцией произведений отца. Но все равно он часто писал здесь картины, как будто не мог полностью отказаться от этого дела.

– А можно нам посмотреть, что внутри? – опередил меня Оцука.

На лице у него читалось обычное любопытство, а не желание найти что-то для расследования. Маяко легко согласилась, вернулась в прихожую за ключом и передала его Оцуке с таким выражением лица, какое бывает у матерей.

– Здесь все осталось таким же, как в те времена, когда он здесь работал. Он не взял с собой ничего из вещей.

– Даже свои собственные картины?

Оцука так высоко поднял брови, что они готовы были скрыться под его волосами.

– Может быть, то, что Сёити оставил их, говорит о том, что он отказался от своей мечты стать художником. Он говорил, что оставшиеся картины я могу утилизировать или продать, если получится. Но до сих пор их никто не купил, это так внезапно не делается. Я не знала, как мне лучше поступить, и в результате все они остались лежать здесь. Иногда только открываю дверь, чтобы домик проветрился.

Оцука с радостью поспешил к студии, а я осталась вместе с Маяко.

– Незадолго до развода… он, что редко случалось с ним, сам заговорил со мной. Сказал, что написал картину, в которой он уверен. Что это абсолютный шедевр. Но элита полностью проигнорировала ее, как и все предыдущие. Это настолько огорчило его, что у меня сердце разрывалось. Может, и разорвалось немного.

Я спросила у нее, что это за картина, и Маяко, сморщив нос, засмеялась.

– Он ни разу не показал мне ни одной картины.

– Неужели?

– Да. Ни до того как мы поженились, ни после. Он просил меня не заходить к нему в студию, и я так и делала. Поэтому я и не знаю, что это за картина. Он, правда, как-то обмолвился, что это автопортрет… Скажите, а как он умер? – неожиданно спросила она.

В тихой атмосфере жилого квартала ее голос звучал особенно громко. Я приблизила свое лицо к ее и сказала: «Острая дыхательная недостаточность вследствие отравления жидким углекислым газом». То, что уже было сказано в СМИ.

– Ах, вот как? Подруга, которая мне позвонила, видимо, не знала всех подробностей.

– Как я уже сказала вам, Рэна нашла тело в начале пятого. Судя по всему, прошло не очень много времени с момента его смерти.

– Начало пятого… Видимо, после его времени виски.

– О чем вы?

Она ответила, что в распорядке дня Такидзавы Сёити было такое время.

– Уж не знаю, пил ли он вместо полдника, но всякий раз в три часа дня он пил виски в гостиной. Каждый день, без пропусков, один бокал виски с содовой без льда. Он не пьянел, и лицо его довольным нельзя назвать. Пил молча, один. Он не любил менять свои привычки, так что, наверное, и по сей день она у него оставалась.

Некер огляделся и понял, что дошел до рю де Монсо, почти до самого парка Монсо. «Отлично», — подумал он и направился к роскошному особняку с зашторенными окнами, у дверей которого висела скромная медная табличка: «Кремер и сыновья».

– В бокале, оставленном на столе, действительно обнаружили состав, идентичный виски с содовой.

— Мсье Филипп дома? — спросил он у слуги, открывшего дверь.

Про то, что в виски с содовой содержался яд, не говорили в СМИ, вот и я предпочла умолчать.

— Разумеется, мсье Некер. Мсье Лоран и мсье Оливье тоже здесь.

– Что ж, его привычки не изменились даже после того, как он согласился на уговоры молодой жены поселиться в таком роскошном квартале. А виски не в керамической бутылке с журавлем?

— Прекрасно.

На лице у нее было торжествующее выражение, но я сразу не поняла причину этого выражения. Из контекста следовало, что это название виски? Но на месте самоубийства стояла бутылка GLENMORANGIE. Я проверила чтение в интернете: «Гленморанджи». Шотландский виски с фруктовым ароматом и мягким вкусом. Я хотела было сказать об этом Маяко, но передумала и остановилась.

И отец, и оба сына были торговцами французской мебелью, их фирма была известна в мире. И все, что они выставляли у себя, было только высшего качества.

Дело в том, что мне это показалось очень важной деталью.

Занимались они антиквариатом, и предлагаемый ими товар был не только подлинным и в отменном состоянии, нет, это были истинные произведения искусства той степени безупречности, какая встречается лишь в бриллиантах чистой воды. Но неужто кто-то может предпочесть горстку камешков паре шкафчиков работы самого Буля за двадцать миллионов долларов, которые принадлежали когда-то королям Франции?

– Мы сейчас уточняем этот вопрос. А господин Такидзава всегда пил виски с журавлем?

– Там не только журавль. Сама бутылка как будто старинная, из белой керамики. Он утверждал, что это любимый виски его отца. Говорят, сейчас его уже не производят, но можно найти запасы по высокой цене.

— Рад вас видеть, Жак, — сказал, входя в приемную, Филипп Кремер, быстроглазый, круглолицый человечек с обворожительной улыбкой и кустистыми бровями. Его дед, Люсьен Кремер, открыл свое дело в 1875 году. — Позвольте мне предложить вам что-нибудь выпить.

Я достала смартфон и попробовала найти керамическую бутылку с журавлем. Бутылка из белоснежной керамики, похожая на изысканную дорогую вазу для цветов. Не знаю, что в этом виски такого исключительного, но стоил он от десяти до сорока тысяч йен. Разброс большой.

— Нет-нет, Филипп, благодарю вас. Вы же знаете, я никогда не отказываюсь. Но сегодня у меня к вам серьезное дело, а поболтаем как-нибудь в другой раз.

– Я не знаю, о чем он думал, когда каждый день выпивал по бокалу виски, который любил его отец… Могу предположить, что если у него и была какая-то привязанность к вещам, то, наверное, только к этому виски.

— В другой раз? Ну что ж, в другой так в другой. Постараюсь вам помочь, Жак, хотя, признаюсь, мне будет нелегко. Сами знаете — для нас беседа с клиентом — это самая приятная часть работы. А дело действительно серьезное?

— Подарок даме.

Маяко подобрала упавший на снег лепесток рождественской розы и положила его на голову снеговику. Мне вспомнился вчерашний вечер. Когда мы осматривали место происшествия и, в частности, мусорные ведра в кухне, на самом верху ведра для несжигаемого мусора, как сейчас помню, лежала белая керамическая бутылка. Видимо, это и был тот журавль. В таком случае, вероятно, его любимый виски закончился, и поэтому вчера он выпил другой.

— Вот как! — Он на мгновение задумался. — Это действительно серьезно. Начнем осмотр?

– Вы тоже посмотрите студию?

— Да, пожалуй. — И Некер быстрым шагом направился в один из залов. Ориентировался он здесь отлично, потому что давно собирал антикварную мебель. Оба поколения Кремеров и работали, и жили в этом особняке. Они занимали четыре квартиры с двумя лифтами и бассейном, а их изумительный товар был выставлен в девяти огромных залах.

– Э-э, что ж…

— Вас интересует семнадцатый век или восемнадцатый, друг мой? — осведомился Филипп.

Я пошла по снегу след в след за Оцукой по направлению к деревянному домику. Разувшись, вошла внутрь. Прямоугольное пространство площадью где-то в шесть татами[42], с большим мансардным окном, выходящим на север. Два пустых мольберта. Один деревянный стул со спинкой. Запах прогорклого растительного масла – наверное, от масляной краски. В углу, похоже, специальные полки для хранения картин. Деревянные рамы слева и справа образовали лесенку, на каждой ступеньке лежали холсты. Лесенка отличалась от обычных полок, здесь полкой служил сам холст, и лежали они, не соприкасаясь друг с другом.

— Еще не знаю. Пойму, когда увижу, — рассеянно отозвался Некер, протискиваясь между инкрустированным секретером времен Людовика XV и позолоченным креслом из Версаля, чтобы получше рассмотреть часы, вставленные в отделанную бронзой вазу зеленого китайского фарфора.

Я подошла к одной из полок. У соседней полки стоял Оцука, с большим энтузиазмом рассматривающий картины и не обращающий на меня никакого внимания. Я осторожно вытащила один из холстов, лежавших ближе всего ко мне… Что это, дерево? Монохромная картина, в центре возвышается нечто, похожее на брокколи серого цвета. На темном фоне мелко выписаны то ли какие-то знаки, то ли объекты – непонятно. Некоторые объекты похожи на людей. Что выражает эта картина, неизвестно, но, несомненно, чтобы написать ее, потребовалось много времени и сил.

— Может быть, что-нибудь небольшое? — предложил Кремер. — Для подарка лучше подходит какая-нибудь безделица. Мебель требует соответствующего места. Или вы можете предположить, куда ее поставят?

Я посмотрела другую картину. Она тоже монохромная. Я с первого взгляда поняла, что это автопортрет. Не знаю, специально ли это сделано, но картина написана очень грубыми мазками. Кажется, в них слышится дыхание художника, работавшего над этой картиной. Из-за крупных мазков выражение лица героя неопределено, можно подумать, что он или сердится, или печалится. Но, по крайней мере, он не похож ни на фотографию автора в интернете, ни на лицо мертвеца, обнаруженного в доме-башне. Это лицо что-то выражает. Рот немного приоткрыт, как будто герой хочет что-то сказать, но, разумеется, что он хочет сказать, неизвестно.

— Да-да, вы правы, — рассеянно согласился Некер, продолжая осматривать подсвечники, чернильные приборы, вазы, шкатулки, табакерки. Но нет, того, что ему было нужно, он не находил. На минуту он остановился около лиможского сервиза для шоколада, окинул взглядом картины, гравюры и бра, висевшие по стенам. Он шел по залам, где каждая вещь была сделана не позже 1799 года, находил многое из того, чем соблазнился бы сам, но ничего подходящего для Джастин найти не мог.

Я вспомнила, как давно, в детские годы, играла с друзьями на территории храма неподалеку от дома в Мияги. Тоже была зима, мы увлеченно лепили снеговиков и зайчиков, не заметив, как стемнело. Мы заспешили домой, выбежав из храма. Пробегая через главные ворота, я вдруг обернулась. На меня смотрел страж ворот Нио[43], стоявший в деревянной раме с натянутой металлической сеткой. Его рельефное лицо в темноте потеряло цвет, и его выражение, как на этой картине, стало непонятным, привлекал только открытый рот. В тот момент я ничего особенного не почувствовала, но, вернувшись домой, подумала, что он что-то хотел сказать мне. Но что? Я не могла найти себе места. Чем больше я об этом думала, тем сильнее мне казалось, что он говорил что-то страшное, что-то плохое. И с тех пор в течение долгого времени я пробегала через главные ворота храма, опустив голову.

Кремер, с трудом сдерживая любопытство, следовал за ним в почтительном молчании. Неужели это тот самый Жак Некер, который мог возвращаться раз пять-шесть, часами осматривая тот или иной предмет, сосредоточенно и внимательно, как это делает истинный знаток и коллекционер, прежде чем решался его приобрести. Сегодня он походил на ребенка, который бродит по магазину игрушек не в силах решить, на чем остановить выбор. Он уже отверг штук сто разных редкостей, которые была бы счастлива иметь любая женщина.

Я посмотрела еще несколько картин. Все черно-белые. Все показывают мир, из которого исчез цвет. Откровенно говоря, на такие картины не хочется смотреть по несколько раз. На каждой из них справа внизу стояла подпись: Shoichi Takizawa. Может, мне показалось, но Shoichi написано более мелким и толстым шрифтом, чем Takizawa.

– Госпожа Михама… – окликнул меня по-странному хриплым голосом стоявший у соседней полки Оцука.

— Ага! — воскликнул наконец Некер и остановился. — Вот оно! Я знал, что найду у вас то, что надо. — И он указал на небольшой письменный столик, который, казалось, влетел сюда по воздуху. Он был невообразимо изящен и столь же невообразимо живописен, украшенный везде, где только возможно, так что почти не видно было его богатой резьбы. Столешница и передние панели выдвижных ящичков были отделаны медальонами севрского фарфора, расписанными букетами и гирляндами цветов в пастельных розово-голубовато-зеленых тонах. — Он ей подойдет, это ее цвета.

Я посмотрела в его сторону. Раздувшееся лицо, как будто его надули воздухом или чем-то еще, поступающим через шланг, прикрепленный позади головы, глаза так широко раскрыты, как будто пытаются вытолкнуть очки. Это явно не нормальное положение дел. Я замешкалась, на моем лице застыл немой вопрос. Оцука тоже молчал. Он немного приподнял холст, который держал в руках. Но какой смысл показывать оборотную сторону картины? Я обошла и взглянула на полотно.

Кремер задумчиво смотрел на столик, который был куплен им совсем недавно на женевском аукционе. Это был bonheur-du-jour, письменный столик середины восемнадцатого века, сделанный незадолго до смерти его первой владелицы, мадам де Помпадур, и являвший собой отменный образчик мебели, созданный в то время, когда лучшие краснодеревщики Франции старались угодить изысканному вкусу маркизы, которая столь долго владела сердцем Людовика XV.

Картина – горизонтальная, фон – бездонная тьма. Наверное, просто используя черные краски, такую совершенную тьму не выразить. Фон выписан аккуратными мазками, на поверхности практически нет неровностей. А вот то, что на переднем плане, писалось таким количеством слоев, что, даже закрыв глаза и прикоснувшись к холсту одними пальцами, можно понять, что там написано. Сначала я подумала, что это человек, который лежит на абсолютно темном полу. Но подумала потому, что в голове у меня был образ Такидзавы Сёити, тело которого я видела в доме-башне. Вероятно, на самом деле это портрет распятого. Грубое бревно, написанное вверху по центру холста, которое обращено к зрителю, высвечиваясь во мраке. У мужчины с безразличным выражением лица, похожего на Такидзаву Сёити, кисти обеих рук перекрестно прикреплены к дереву, сам он висит на нем. Однако руки не привязаны к нему, похоже, мужчина висит на дереве, зафиксированный каким-то другим образом. Над пересеченными руками изображен карандаш. Искривленными, как крюки, пальцами герой пытается дотянуться до него.

— Да! — восторженно воскликнул Некер, любовно оглаживая столик. — И как раз нужного размера. Он так невелик, что поместится где угодно. Филипп, не могли бы вы доставить его немедленно? Я сейчас запишу имя и адрес. Он должен быть отправлен самолетом в Нью-Йорк, разумеется, с курьером. Сумеете организовать? Отлично. У вас найдется чистая карточка? Отлично, благодарю вас. — Он на мгновение задумался, потом написал несколько слов и положил карточку в средний ящик. — А теперь прошу меня извинить, но мне надо вернуться в офис. — Некер поспешно пожал Кремеру руку и поспешил удалиться.

5

Услышав, как хлопнула за ним входная дверь, Кремер вдруг понял, что его старый приятель даже не поинтересовался ценой своего приобретения. А этот столик мог доставить ему много приятных минут — Филипп тут же представил себе, как рассказывал бы его историю своим постоянным клиентам, которые наверняка бы им восторгались, но по здравом размышлении, пожалуй, решили бы, что вещь столь небольшая, хоть и изысканная, не стоит тех миллионов, которые за нее просят. Эта жемчужина появилась в его салоне только пару дней назад, никто в Париже ее еще не видел, а она уже продана! Да еще в Нью-Йорк! Конечно, он всегда говорил, что, покупая лучшее, вкладываешь деньги удачно, сколько бы это лучшее ни стоило, но — увы! — в необходимости этим торговать есть свои неудобства. Он чувствовал себя так, будто у него увели из-под носа красавицу, с которой он только что познакомился.

– Это не может быть случайностью, – на следующий день после общего собрания отдела сказал Оцука, выразив на лице все свои эмоции, что было для него необычно.

– Намеренно воспроизвести своим телом то же самое, что и на полотне, и умереть… Для этого должна быть какая-то причина.

Зато как приятно видеть своего старого друга безумно влюбленным!

– Но начальник говорит, что причины нет.



Мы доложили об этой картине руководству и предложили увеличить количество следователей, переведя происшествие в разряд преступлений. Но наше предложение было отклонено.

Оцука, судя по всему, был с этим не согласен. Я же предполагала, что так и случится.

3

– Все-таки самоубийство – это самоубийство. Оно не входит в разряд преступлений.

Насколько бы загадочным оно ни было.

Джастин поручила мне собрать всех трех девушек, чтобы мы могли сообщить им сногсшибательную новость, но я еще минут десять не могла двинуться с места и так и стояла посреди своего кабинета, ловила ртом воздух и словно молитву повторяла «Карамба!», пытаясь прийти в себя. Да, преподнесла мне Джастин сюрпризик! В конце концов я взяла себя в руки и дала указания диспетчерам, которые к тому времени уже сидели у своих компьютеров.

– Значит, «абсолютный шедевр» Такидзавы Сёити, о котором говорила Маяко, – это автопортрет. Это, скорее всего, и есть та самая картина, – сказал Оцука громко и решительно, спускаясь с лестницы.

Как только Эйприл, Тинкер и Джордан освободятся, немедленно доставить их в офис, послать за ними такси, велела я, стараясь говорить обычным деловым тоном, так что никому и в голову не пришло спрашивать меня, к чему такая спешка. А мне самой казалось, что я наблюдаю за происходящим словно через кисейную занавеску, что я смотрю пьесу и агентство со всеми служащими — на сцене, а я сижу одна-одинешенька в зрительном зале.

Мы собирались отправиться в Парламентскую библиотеку. Нам нужно было проверить прошлые интервью – не говорил ли Такидзава Сёити что-нибудь о картине, которую мы нашли у него в студии. Его неоднократно просили дать комментарий по поводу работ его отца, и он часто появлялся на страницах журналов по искусству. Может быть, читая эти интервью, мы сможем что-нибудь нащупать? Разумеется, мы не собирались читать все статьи, какие попадутся нам под руку. Вчера вечером я присмотрела те, которые могут оказаться нужными, на сайте библиотеки.

Да, я пыталась усвоить, что Джастин — дочь Некера, до меня таки дошло, что раз она сама об этом сказала, то это правда, но осознать это я не могла никак. Я не испытывала ни удивления, ни обычного любопытства касательно того, давно ли и как она об этом узнала. Новость меня так ошеломила, что для других эмоций в моей душе просто не было места.

– Помнишь, мы вчера спрашивали Маяко: «Это та картина, которую Такидзава Сёити называл своим “абсолютным шедевром”?» Она ответила, что не знает. Похоже, Маяко увидела картину впервые, когда мы показали ее ей. И она только качала головой. Это и понятно, раз она никогда не видела ни одной картины, которую написал ее муж.

Я на автопилоте просуществовала до того момента, когда все три девушки собрались наконец в кабинете Джастин. Вид у них был озадаченный, потому что то, что их забрали после работы и доставили обратно в агентство, было случаем беспрецедентным. Увидев, что мы обе их поджидаем, они стали судорожно соображать, что же они такого натворили. Но Джастин не стала держать их в неведении.

– Интересно, а погибшая Рэна? Знала ли она о существовании этой картины?

— Тинкер, Эйприл и Джордан! Вас троих отобрали для участия в показе парижской коллекции Ломбарди, — сообщила она, изобразив на своем лице широченную улыбку. — Примите наши поздравления! Мы все гордимся вами.

– Меня тоже очень беспокоит этот вопрос.

Они исполнили все, что полагается при получении титула «Мисс Америка» или, к примеру, «Мисс Тяжеловес», — стали друг друга обнимать, целовать, визжать и прыгать, непрерывно крича при этом: «Не могу поверить!» и так далее. А Джастин сидела и безучастно ждала, пока я приведу их в чувство.

Если предположить, что Рэна знала о картине, то что она могла подумать, увидев мужа, умершего в точно таком положении? Рэна погибла сразу после того, как увидела тело. Возможно, ее смерть каким-то образом связана с картиной. Может быть, она что-то упоминала о положении тела в разговоре с Иидой Такуми перед самой своей смертью? Я хотела уточнить это у Ииды, но со вчерашнего дня он не отвечал на звонки. А в компании сказали, что он заболел и не вышел на работу.

— Дамы! Прошу вас сесть и выслушать меня! — заорала я. Обычно моделей называют девочками, но я при каждом удобном случае называю их дамами, чтобы напомнить им, что есть еще и огромный мир вокруг. — Итак, дамы, мы не будем сейчас утомлять вас подробностями, но беспокоиться вам не о чем — Джастин будет в Париже с вами. Вы улетаете через три дня, так что у вас будет две недели на знакомство с городом и с работой у Ломбарди. Известите своих домашних и не забудьте взять с собой теплые вещи. С настоящего момента вам запрещается покидать Нью-Йорк и даже ходить на свидания. Учтите, я говорю совершенно серьезно!

Я пристально смотрела на них, ожидая, что кто-то из них начнет сокрушаться и умолять дать возможность проститься с мамочкой или с возлюбленным, но — улыбки не погасли, слезки на глаза не навернулись. «Какими бы резонами Некер ни руководствовался, но выбрал он на редкость честолюбивых девушек», — подумала я, стараясь не встретиться взглядом с мрачно и холодно наблюдавшей за происходящим Джастин.

– Оцука, ты ведь разбираешься в искусстве – у тебя нет никаких идей? Почему Сёити умер именно таким образом? Может, тем самым он хотел что-то сказать?

* * *

Прошлым вечером Джастин вызвала меня к себе.

– Нет, это не связано с искусством. Если он хотел что-то передать, то проще всего это было бы сделать с помощью текста.

— Вещи собрала? — осведомилась я. — Завтра ведь улетаешь. — Эти несколько дней она меня избегала, хоть и могла бы уж догадаться, что я не стану у нее ничего выпытывать. И я с трепетом ждала, когда же она отправится в Париж и развяжется с этим делом. Не может же она вечно прятаться от Некера, тем более, вполне вероятно, что он вовсе не такое чудовище, каким она его себе представляет. Честно говоря, в глубине души я надеялась, что она переменит свое отношение к старику папашке. Неужто человек, который затеял многомиллионное предприятие только для того, чтобы взглянуть на свою дочурку, может оказаться полным негодяем?

Войдя в ее кабинет и почувствовав, что атмосфера немного разрядилась, я решила, что Джастин действительно угомонилась. «Подружка моя приходит в норму», — подумала я, взглянув на нее.

Да, действительно, это так. Следователь не должен оперировать всякими «если бы да кабы», но как было бы здорово, если бы Такидзава Сёити написал какую-то предсмертную записку. Я не переставала об этом думать.

— У меня для тебя сюрприз! — сообщила Джастин и расплылась в улыбке, какой я у нее не видела с тех пор, как позвонила Габриэль.

– Нет, погоди-ка…

— Ой, Джастин, только не это! Я получила достаточно сюрпризов на весь 1994 год, а ведь идет только первая его неделя.

— Ты улетаешь в Париж, Фрэнки. Завтра.

Я вспомнила, как мы с Оцукой вчера по пути в «Энрич корпорейшн» разговаривали в машине.

— Ты же прекрасно знаешь, что я не могу лететь с тобой и держать тебя за руку. Кому-то надо и за агентством присматривать.

– Как ты думаешь, Сёити знал о том, что Рэна ему изменяет?

– Кто знает… Если бы он оставил предсмертную записку, то было бы, наверное, понятнее.

— Можешь не волноваться, я здесь отлично со всем справлюсь, — ответила она с мерзкой улыбочкой.

– Но мы и не в курсе, написал он ее или нет.

— Ты не можешь не ехать!

– Не написал, наверное.

— Это кто так решил?

Вполне вероятно, что на самом деле мы нашли его предсмертное послание. Возможно, оно было у нас перед глазами. Странная поза, в которой лежал Такидзава Сёити. Уроненный на пол карандаш. Абсолютно та же поза, как на автопортрете, который он когда-то написал. Возможно, именно это и есть его послание. Может быть, он предполагал, что Рэна, прочитав его записку, уничтожит ее. И более того, если его послание, которое он оставил с помощью своего тела, никто поймет, то какой вообще в нем смысл?

– Не то…

Я стала приводить всевозможные доводы, и приводила их до тех пор, пока не поняла, что мне ее не переубедить. Действительно, в том, что касалось самой Джастин, она и вправду была обманута, причем низко, так что Некеру она не должна ровным счетом ничего. К чести ее должна отметить, что она одарила меня двумя чемоданами, набитыми туалетами от Донны Каран, выбранными ею лично специально для меня и необходимыми, по ее мнению, в путешествии, во время которого мне предстоит быть дуэньей наших девочек. Видно, мои наряды отставной балерины, которые так долго терпела Джастин, никак не подходили представителю солидного агентства, были недостаточно, как она тактично выразилась, «взрослыми». Будто я никогда не догадывалась, что мой стиль ее не устраивает!

Я резко остановилась в коридоре. Оцука, не заметив, прошел дальше и лишь потом, отойдя на довольно большое расстояние, обернулся и подбежал ко мне. А я в это время думала. Может быть, все было наоборот? Может, ему не было нужно, чтобы это поняли другие люди? Сёити должен был осознавать, что первым человеком, который его обнаружит, будет Рэна. Может быть, ему было достаточно, чтобы поняла только она? И может быть, это «послание» привело Рэну к смерти? В таком случае вполне возможно, что Такидзава Сёити придумал двойное самоубийство, в котором один из участников не собирался убивать себя.

– Оцука, как ты думаешь, какой смысл вкладывал художник в автопортрет, который мы нашли в студии?

«Так что тебе остается только собрать дома свою косметичку», — радостно сообщила она. А как мне объяснить все Некеру? Очень просто. Когда мы уже вылетим, она пошлет д’Анжель факс, в котором известит о постигшей ее тяжелой болезни, из-за которой она оказалась вынужденной заменить себя мной. Всем известно, что при воспалении среднего уха летать категорически запрещается, в этом ее уверил ее личный врач, с которым она проконсультировалась.

Оцука посмотрел на меня, сложил руки и поднял глаза вверх. Что он хотел сказать этой позой? Наконец, издав звук, он открыл рот и ответил таким тоном, будто заранее четко продумал ответ. Его интерпретация во многом совпадала с тем, что представляла себе я.

– Наверное, на этом автопортрете он изобразил свою жизнь. Жизнь, в которой он связан незримыми путами отцовского величия. На самом деле его кисти не были связаны и могли бы свободно двигаться, но у него не получалось пошевелить ими. Он пытался в кромешной тьме дотянуться до карандаша. Оставалось еще немного, но у него не получалось его достать.

И что я могла на это ответить? Начнем с того, что Джастин — моя начальница и я не могу ослушаться ее приказа. Кроме того, поняв, что ничего поделать нельзя, можно легко убедить себя в том, что поездка в Париж может оказаться повеселее рутинной работы в Нью-Йорке. Так что прошу меня понять, но я почти простила Джастин еще до того, как она закончила свои объяснения. Да еще эти чемоданы… С той секунды, как я о них узнала, меня стало разбирать любопытство. А вдруг одежда от Донны Каран даст мне новый стимул, которого у меня давно уже не было в моих вечных леггинсах и шерстяных рейтузах? Наверное, только скупость мешала мне самой обзавестись новым гардеробом. А теперь я вроде как и ни при чем.

– Ты ведь читал в студенческие годы интервью с Такидзавой Сёити. Не говорил ли он в них что-нибудь про свою жизнь?

– Нет, он практически не говорил о себе. К тому же интервью были изначально о работах его отца. Но…

* * *

Оцука потер свой острый подбородок и наклонил голову.

– Мне кажется, что на самом деле все было по-другому.

Штурман сообщил, что мы набрали высоту, я отложила в сторону номер «Аллюра», который листала до этого, откинулась в кресле, прикрыла глаза и стала размышлять о том, как же сильно я ненавижу Пола Митчелла. Не знаю, существует ли человек по имени Джон Пол Митчелл на самом деле, но если да, то я уж как-нибудь его повстречаю и засвечу ему между глаз. Знаете эти рекламные фотографии его продукции, где волосы у девушки развеваются так, как они просто физически не могут развеваться? Волосы, которые хочется съесть как конфетку или намотать на руку и вырвать с корнем. А текст! Ну кто такие тексты пишет? «Волосы, струящиеся волной… Живущие в Гармонии со светом, мерцающие во тьме… Волосы, напоенные силами Земли… Только Пол Митчелл поможет вам в этом…» Слушайте, а ваши волосы мерцают во тьме? Они что, могут фосфоресцировать? И чем это они «напоены»?

– В каком смысле?

И почему это меня бесит именно Пол Митчелл, который всего-то хочет зашибить деньгу, продавая всякие салонные примочки, которые, к примеру, якобы облегчают расчесывание волос (слушай, Пол, ты о гребенках вообще слыхал?), а отнюдь не невинные этюды Хельмута Ньютона, где перевозбужденные доберманы наскакивают на девушек в «Шанели», которые вызывают у меня лишь понимающую улыбку?

– Прежде всего Михо, Рэна и Маяко говорили о Такидзаве Сёити как об абсолютно разных людях. И в дополнение к этому тот образ, который складывался из прочитанных интервью, тоже был совсем другим, не похожим на предыдущие.

Раз в месяц я чувствую себя обязанной просмотреть все свежие журналы, наши и иностранные (поверите ли, итальянский «Вог», добравшись до Нью-Йорка, стоит уже тридцать три доллара!), и выискиваю все фото наших девушек, работающих в Европе. С этим справилась бы любая из диспетчеров, но я предпочитаю делать это сама — так я всегда в курсе того, что нового у европейских стилистов-визажистов, а они посмелее наших нью-йоркских.

– А поконкретнее?

Он ответил, что не может конкретнее.

Но это был день борьбы с Полом Митчеллом.

– Но я чувствую какой-то диссонанс. Особенно смущает насилие, о котором Рэна писала своей подруге Михо.

По причинам, которые я изложу позже, ни одна из моделей не будит во мне комплекса неполноценности, но одна реклама Митчелла — и я как с цепи срываюсь. Не могу удержаться — мчусь домой и проверяю, может ли моя грива хоть отдаленно напоминать струящуюся волну. А волосы у меня длинные, по пояс. Каштановые, совсем немного в рыжину, но никакого сходства с бриллиантами, не мерцают, и все тут, правда, выполняют возложенную на них функцию — укрывают голову и, кроме того, служат мне утешением с тех пор, как я перестала танцевать. Ухаживаю я за ними, не призывая на помощь «элементы Земли», мне годится обычный детский шампунь.

Действительно, я ощущала то же самое. Мне казалось, что такой человек, как Сёити, будь то физическое или психологическое насилие, скорее направит его на себя, нежели на другого человека.

Убедившись, что волосы у меня не «от Пола Митчелла», я не задерживаюсь у зеркала. Мне и без зеркала известно, что нос у меня в папочку — итальянский, являющийся самой заметной частью моего лица, тонкий, длинный, с горбинкой, — одним словом, аристократический в европейском понимании этого слова. Нос, перед богом и людьми, почти а-ля Софи Лорен, текстовик Пола Митчелла вынужден был бы признать хотя бы это. А глаза у меня карие, в маму, вот они-то как раз мерцающие, не в пример волосам.

– Вот я и подумал, а правда ли это?

– Что именно?

Но на главном вопросе Пола Митчелла, живет ли мое лицо «в Гармонии со светом» (Пол, детка, мы обычно пишем «гармонию» с маленькой буквы), я прокалываюсь. Откуда, черт подери, мне это знать? Я обычно смотрю в зеркало при искусственном освещении, а не при солнечном свете, а «гармония» — слово само по себе нейтральное. Я никогда его не слышала применительно к себе. «Обрати внимание на Фрэнки, парень: на редкость гармоничная штучка!» Нет, ничего подобного и близко не было.

Оцука поправил очки и пробормотал: «Насилие».

– То есть ты хочешь сказать, что Рэна все придумала?

Женщины не из мира моделей часто спрашивают у меня, не действует ли на меня «удручающе» то, что я столько времени провожу среди признанных красоток. Они не имеют в виду ничего оскорбительного, просто пытаются поставить себя на мое место. Дело все в том, что с шести до двадцати лет, то есть тогда, когда формируется личность, я танцевала, и за эти годы поняла манекенщиц так, как их не может понять практически ни одна женщина. Будучи танцовщицей, я, как и любая состоявшаяся модель, с ходу проходила все испытания на «ура». Я тоже была рождена «созданной, чтобы стать совершенством». Господи, я ведь прекрасно помню, что это значит — достигать всего, что нужно, без малейших усилий.

– По правде говоря… да.

– А зачем ей врать об этом?

Когда мне было семнадцать и я была в последнем классе, меня приняли на танцевальное отделение в Джуллиард. Нас было меньше ста, отобранных из тысяч претендентов. И тогда я узнала, что у меня идеальная для современной танцовщицы фигура: отменно длинные руки-ноги, природная выворотность, удивительно сильная спина и потрясающая гибкость. Кроме того, у меня на редкость подходящие глаза — огромные и широко поставленные. Можете считать меня нескромной, но три года в Джуллиарде меня просто распирало от незаслуженной гордости.

Предположим, что Такидзава Рэна собиралась развестись с мужем и связать свою жизнь с Иидой Такуми. Даже если бы она заикнулась об этом, без согласия мужа развестись невозможно. А если бы она рассказала об Ииде Такуми, то была бы вероятность, что ей придется платить отступные. Ей хотелось найти какой-нибудь повод для развода, и она наврала Михо, что муж жестоко обращается с ней. Но это работало бы только до поры до времени, пока Сёити не стал бы это отрицать. Само сообщение, отправленное Михо, не может служить доказательством насилия. Если человек хоть немного соображает, он поймет, что смысла в подобной лжи нет.

Так что — нет, если меня спрашивают, что я испытываю, общаясь с моделями, могу сказать, что я всеми клеточками своего дивного тела чувствую, что, если девушка родилась именно с тем, что необходимо ей для работы, значит, ей просто улыбнулась удача, вот и все. Мне ведь отлично известно, что модели не сами создали то сочетание всех необходимых и волшебных качеств, при помощи которых они могут заворожить весь мир.

– Но ведь если бы речь не шла о жестоком обращении, то тогда бы не появилась запись, разве нет?

Я была поражена тому, что сказал Оцука. Даже более того – я удивилась, что не додумалась до этого сама.

Я придерживаюсь той теории, по которой, когда дитя рождается, к его колыбели слетаются феи, те, кто отвечает за безупречную кожу и длинные ноги, те, кто распределяет пухлые губки и точеные носики, феи огромных глаз и нежных овалов, красивых рук и тонких талий. Очень-очень редко, примерно один раз на десять миллионов, все до одной, за частым исключением феи ровных зубов, решают одарить своими дарами одну и ту же девочку, часть из этих благословенных созданий растет в благополучном западном мире, и некоторые из них решают стать моделями. В этом нет ничего сверхъестественного, просто именно так, наугад, работают природа и феи.

Почему я не обратила внимание на такую простую вещь? Действительно, по словам Михо, она сделала эту запись по просьбе Рэны – та хотела получить доказательства насилия над ней. Сама Рэна брать диктофон не хотела, так как боялась, что если Сёити догадается, то отберет у нее диктофон и сотрет запись.

И внешность модели — это благословение, пусть и незаслуженное, такое же, как, к примеру, мои сногсшибательные ноги. Они у меня стройные, длиннющие, ступни узкие и сильные, с идеальными пальцами. Даже мизинцы одной длины с остальными. Росту во мне пять футов семь дюймов, а нога — аж десятого размера. Если бы не эта проклятая травма, ноги были бы моей стартовой площадкой в мир звезд танца. Когда мне было шесть лет и я начала заниматься танцем с Марджори Мациа, у которой была студия в Шипсхед Бей, в миле от того места в Бруклине, где мы жили, об этом я и не подозревала.

– Когда ты это подметил?

В молодости Марджори была великой Мартой Грэм, а прозанималась я с ней восемь удивительных лет. Я была такой тощей, что надо мной смеялись все одноклассники, но я знала, что для танцовщицы худоба — главное преимущество, так что гордо задирала свой длинный нос кверху и не обращала на них никакого внимания.

– Сейчас.

– Почему сразу не сказал?

В старших классах я ходила в школу Марты Грэм на Манхэттене, ехала на подземке через весь город и в поезде учила уроки. Именно Марджори Мациа убедила меня, когда я закончила лучшую в Бруклине публичную школу имени Абрахама Линкольна, попытаться поступить в Джуллиард…

– Так вот же, сказал.

Стюардесса предложила мне еще шампанского, но я отказалась. Интересно, только я одна так своеобразно реагирую на полеты? Если лететь надо больше часа, я начинаю вспоминать всю свою предыдущую жизнь. Может, это из-за чувства опасности, которое знакомо даже опытным путешественникам, но в дальних полетах я начинаю думать о том, как же мне повезло в жизни во всем, начиная с родителей, чьим единственным недостатком был выбор имени, которым они меня наградили. Они назвали меня Франческа Мария, и мне от него всегда не по себе — есть в нем что-то обязывающее, почти полусвятое, а это ни к чему католичке, которая отошла от церкви в столь юном возрасте, что даже не удосужилась пройти конфирмацию.

Пока мы вели этот бессмысленный диалог, у меня завибрировал телефон. Звонил Сиро по поводу этой злополучной записи. Группа аудиоанализа института криминалистики прислала отчет по отрывку, который я вчера им отправила. По тому отрывку, где слышался непонятный, трудноразличимый звук.

– Велика вероятность того, что это шумит жидкость крайне низкой степени вязкости, она исходит из емкости с узким горлом, сделанной из твердого материала.

В первый же день в Линкольне я сообщила всем, что меня зовут Фрэнки. Меня долго дразнили, но имя осталось. Родители мои были не в восторге от такого перевоплощения, но в конце концов сумели, как всегда, убедить себя в том, что все, что я делаю, великолепно. Я была единственным ребенком, появившимся на двадцатом году их брака, когда они уже отчаялись иметь детей. Маме было сорок, отцу — пятьдесят, так что воспитывали меня, как будущего далай-ламу. Старики мои умерли пять лет назад — погибли в автокатастрофе. Слава богу, что они хотя бы были вместе.

Очень запутанная фраза, как будто нарочно. Но до меня сразу дошло, что речь идет о бутылке, так как, наверное, подсознательно я ожидала такого ответа.

Я так и живу в нашей шестикомнатной квартире на Брайтон-Бич, почти у Кони-Айленда. Квартира на девятом этаже, и из нее открывается потрясающий вид на океан. У меня есть балкон, на котором отлично помещаются несколько шезлонгов, так что вечерами, когда я сижу там, слушая шум волн и крики чаек, а над головой у меня звездное небо, мне нетрудно себе представить, будто я на палубе собственной яхты. Джастин считает постыдным, что я до сих пор живу в Бруклине. Ей кажется, что мне было бы гораздо лучше в крохотной супердорогой квартирке на Манхэттене — она ничего не понимает в атмосфере.

– Например, из бутылки с каким-нибудь напитком выливается ее содержимое?

– В общем, да.

Родители мои страстно любили море, поэтому не стали жить на Десятой авеню, а выбрали этот дом. Достаточно только спуститься на лифте, и ты оказываешься в ста метрах от пляжа. Вода отличная, песок белоснежный. Неужели можно сравнивать с этим 70-ю улицу?

– А материал бутылки неизвестен?

В моем детстве это был в основном еврейский район, а так как мой папа решил, что ближайшая католическая школа слишком плоха для его драгоценной дочурки, он послал меня в Линкольн, где в дни еврейских праздников я часто оказывалась единственным ребенком в классе. В школе я только однажды влюбилась серьезно, причем в еврейского мальчика, но мой единственный брак — увы! — был с католиком, хуже того, с мрачным ирландцем.

– Ну, что-то твердое…

Интересно, как это получается, что ты растешь и сама по себе узнаешь, что мир полон мужчин, которых не следует принимать всерьез? Мужчин, которых следует пускать в общественные места, написав у них на лбу: «И пробовать не стоит». Интересно, почему за версту чуешь, что твоя подружка встречается не с тем, с кем надо, а свой собственный Страшный суд не умеешь распознать?

– Может быть, керамика?

Моего звали Слим Келли. Он был и есть отличный спортивный журналист в «Дейли ньюс», и, когда я его видела в последний раз, он был похож на молодого Пэта Райли — такой же сильный, целенаправленный, поэтичный. Так что, сами понимаете, я была обречена. Я была от него без ума и, только прожив с ним полгода, утомилась от его дурного характера. Три года спустя, при разводе, мы так устали от бесплодных попыток сохранить семью, что единственным предметом обсуждения было то, кто останется завсегдатаем в «Большом Эде» (это наш любимый бар). Подкинули монетку, и победа осталась за мной. С тех пор прошел год, и все это время я живу по собственной воле совершенно одна. Называйте это как хотите — добродетелью, воздержанием, безбрачием.

– Не знаю, – ответил Сиро и сбросил вызов.

Я посмотрела на Оцуку, в его широко раскрытые, как у голубя, глаза за очками. Я дотащила его до угла коридора и пересказала ему результаты отчета, которые мне сообщил Сиро.

Мужчины меня не интересуют. Ни один.

– Да, все-таки надо организовать штаб расследования по этому делу.

Да и к чему они, если есть «Большой Эд»? С социализацией у меня все в порядке. Джастин от этого только зубами скрежещет: она предвидит, что я там стану вечным символом одинокой бабы.

Смутные сомнения прятались где-то в уголках моего сознания, подобные дымке от сухого льда. Но сейчас они стали постепенно приобретать форму. Хотя, пока форма была нечеткой, ее контуры расплывались.

А лучшим в Бруклине баром «Большой Эд» стал главным образом из-за кухни миссис Эд. Мексиканские закуски, жареные ребрышки и «крылышки Буффало», хрустящие куриные крылышки, такие острые, что их обязательно надо перед употреблением окунать в сырно-сметанный соус. Джастин уже указывала мне на то, что из-за этих крылышек я прибавила после развода пару килограммов, на что я ей ответила, что, решив встать на путь безбрачия, нужно подыскать себе какую-то равноценную замену, иначе превратишься в мегеру. Она вообще иногда ведет себя со мной так, будто я не менеджер, а модель, для которой лишние два килограмма — дело подсудное.

– Госпожа Михама, вы спросили про керамическую бутылку, имея в виду ту, с журавлем?

И зачем я только вспомнила про «крылышки Буффало»! Даже в первом классе самолета между подачей напитков и ленчем проходит целая вечность.

– Да. Виски, который всегда пил Сёити.

Теперь же, после двух порций гусиной печенки и двух порций икры (одну мне отдала Мод Каллендер), я чувствую себя гораздо лучше.

Белая керамическая бутылка, валявшаяся в кухонном мусорном ведре. А если предположить, что на записи звук от выливающегося содержимого бутылки…

Мод, которая при посадке сама уселась рядом со мной (а у нашей направляющейся в Париж компании собственный отсек в первом классе), не потребляет ничего калорийного, сидит на пожизненной диете, чтобы не набрать ни сантиметра лишнего. Пожалуй, она права, если учесть, что одевается она как денди времен короля Эдуарда и ее специально пошитые костюмы так изысканны, что их и одеждой трудно назвать. Она носит обтягивающие брюки тончайшей английской шерсти, рубашки с жабо и то, что, по моему разумению, называется галстук-самовяз. Она является воплощением возвращения к Оскару Уайльду, но у нее по крайней мере никогда не возникает проблем, что надеть. На самом деле идея гениальная — тем более с ее ногами и с ее упорным характером. У Мод хватает сил быть непрерывно на работе и оставлять дела еще и на выходные.

– Возможно, когда Рэна вернулась домой, Сёити просто спал, потому что ему что-то подсыпали.

Мод присоединилась к нам, когда Макси Амбервилль, главный редактор «Цинга», журнала, который почти сравнялся в популярности с «Вог», прослышав про показ Ломбарди, так им заинтересовалась, что решила сделать о нас главную статью в номер. Поручено это было Мод, которая постоянно пишет для «Цинга», и Майку Аарону, их ведущему фотографу. Они должны сделать что-то вроде «Простодушных за границей». Статья будет начинаться нашим отлетом, а заканчиваться описанием церемонии награждения победительницы.

У меня самой пока еще не уложились мысли, которые я излагала. В голове крутилось несколько обрывочных фактов. В крови Такидзавы Сёити нашли снотворное. В найденной в мусорном ведре керамической бутылке нет ее содержимого. Рэна попросила Михо сделать запись. Она попросила Михо сделать запись, потому что подвергалась насилию со стороны мужа. И таким образом момент обнаружения тела покончившего с собой мужа оказался на записи.

– Есть вероятность, что Сёити не покончил с собой.

Джастин согласилась на этот репортаж только потому, что они с Макси близкие подруги и она не могла ей отказать. Я тоже люблю Макси, но мне совершенно ясно, что Мод уселась рядом со мной именно для того, чтобы весь полет меня пытать. За ленчем она начала с невинного вопроса: «Как это моделям удается поддерживать такую форму?» Меня так и подмывало ответить, что те, у которых нет ни булимии, ни анорексии, сидят на кокаине и, естественно, курят по пять пачек в день.

Я высказала Оцуке свои мысли, которые наконец приняли четкую форму. Может быть, Рэна заранее положила снотворное в керамическую бутылку с журавлем? А ничего не подозревавший Такидзава Сёити в три часа пополудни, как всегда, налил в бокал виски из своей бутылки? Разбавил содовой и выпил? Под воздействием лекарства он потерял сознание, и тут Рэна вернулась домой. Она велела Михо сделать запись, которая подтверждает, что Рэна нашла мужа, совершившего самоубийство, хотя на самом деле это не так. Затем она вылила из керамической бутылки виски, смешанный со снотворным, выбросила пустую бутылку в мусорку, тем самым скрыв улики, и поставила на стол другую бутылку. А так как в бокале, стоявшем на столе рядом с бутылкой, не было обнаружено ничего, кроме виски и содовой, значит, она вымыла бокал, из которого пил ее муж, и налила туда совсем немного приготовленного ею виски с содовой.

На самом деле среди моделей действительно всегда есть наркоманки. Если это серьезно, они в конце концов теряют и здоровье, и внешность. И, пока они идут к своему печальному финалу, с ними становится очень трудно работать: они опаздывают на съемки, хамят другим девушкам, ругаются с фотографами, а через несколько месяцев или лет, в зависимости от количества принимаемых ими наркотиков, сходят со сцены, какими бы красотками они ни были.

– Но ведь, будучи растворенным в жидкости, снотворное приобретает синий цвет. Рэна, может быть, этого и не знала, когда добавляла лекарство, но неужели Сёити не заметил этого, когда пил?

Девушки же высшего класса, так называемые супермодели, хотя, возможно, мы должны падать перед ними ниц и называть их богинями, блюдут себя и строго следят за формой, потому что их карьеры целиком зависят от того, удастся ли им удержаться на Олимпе. У каждой из них есть личный тренер, почти все носят годами пластинки для зубов (все из-за капризной феи ровных зубок) и каждый день звонят своим мамочкам. А еще у каждой не меньше полудюжины кожаных курток, несчетное количество джинсов и штук по семьдесят облегающих платьев от Аззедина Алайи, которые мне все кажутся одинаковыми.

– Вчера мы говорили о том, что в студенческие годы у Сёити было заболевание. Психогенное нарушение цветового зрения. Может быть, у него был рецидив? В таком случае жившая с ним вместе Рэна не могла этого не знать.

Для меня всегда были загадкой ежедневные звонки домой — откуда столько образцовых дочерей? — но потом я поняла, что они все просто еще очень юны.

– Тогда и пластиковый пакет на голове у трупа, и газовый баллон…

Последние три дня я все думаю, кто же именно отобрал из двадцати поясных фотографий, посланных Джастин, Эйприл Найквист, Джордан Дансер и Тинкер Осборн. Был ли это сам Жак Некер, или Марко Ломбарди, или Габриэль, а может, вообще кто-то неизвестный? Но выбрали самых высоких — у Тинкер и Джордан росту пять футов одиннадцать дюймов, а в Эйприл почти шесть футов. Кроме того, они, кажется, подбирали их по контрасту: Эйприл — блондинка, Джордан — темноволосая и «цветная», а Тинкер — рыженькая. Как бы то ни было, хоть все они и новички, но в них достанет честолюбия сопротивляться соблазнам Парижа.

– Получается, все это сделала Рэна. Включая и позу трупа, и карандаш на полу.

Через каждое нью-йоркское агентство проходит около семи тысяч девушек в год, из них отбирают для обучения человек тридцать, после чего с четырьмя-пятью подписывают контракт, но большинству из них не суждено стать звездами. Но даже среди звезд сейчас только пятеро известны во всем мире: Клаудиа, Линда, Кейт, Наоми и Кристи. И я совсем не уверена, что всем известно, что у Кристи фамилия Терлингтон. Такая вот лотерея!

Однако зачем Рэна воспроизвела автопортрет Сёити его телом? Вот этот момент был непонятен, сколько я ни ломала голову. И потом, почему после этого она покончила с собой? Может быть, ее собственная смерть – также часть плана? Или же разговор с Иидой Такуми прямо перед ее смертью имеет какое-то значение? О чем же они говорили?

Вот через проход от меня сидит Эйприл Найквист. Она из Миннеаполиса, столицы американских блондинок. Меня могут спросить: «А почему именно Эйприл?» Начнем с того, что благодаря скандинавским генам, которые ничем не разбавляли в течение тысячелетий, у Эйприл такие пшеничные волосы, что сам Пол Митчелл визжал бы от восторга. Кроме того, кажется, что Эйприл даже дышит другим, только свежим воздухом, и ее классически правильное лицо озаряется лишь улыбками, из-за которых она выглядит даже моложе своих девятнадцати.

– Поехали на место происшествия, в библиотеку потом заедем. Нам надо отдать бутылку на экспертизу.

Эйприл стала работать, едва закончив обучение, хотя и не так много, как нам с Джастин хотелось бы. У нее царственный тип красоты, а он нелегко продается.

— А как обычно живут модели? — спросила меня Мод своим низким располагающим к беседе голосом, словно раскрывая мне некую тайну, а не пытаясь выведать, шлюшки они или нет.

Мы тотчас же выскочили из отделения и направились в дом-башню. Но оказалось, что керамическую бутылку промыли водой, эксперты не смогли найти в ней следов снотворного. Мы пошли к начальнику следственного отдела и еще раз попросили учредить штаб расследования. Нам вновь отказали, сославшись на нехватку кадров. Один лишь звук выливаемой из бутылки жидкости оказался недостаточной уликой.

— Насколько мне известно, половина живет в Нью-Йорке в одиночестве, половина — с приятелями. Некоторые снимают квартиру напополам с подружкой. — Терпеть не могу, когда со мной обращаются как со специалистом по моделям, но я так давно варюсь в этом, что знаю, что говорю, так что пусть уж лучше Мод получит информацию от меня.

6

Стюардесса принесла очищенных омаров. Я с надеждой взглянула на Мод, но, кажется, омары входят в ее диету. Так что я сосредоточилась на своем омаре, заметив краем глаза, что сидящая рядом с Эйприл Джордан Дансер отвергла своего взмахом руки и занялась захваченным с собой пакетиком со здоровым питанием.

– Значит, все-таки Такидзава Сёити совершил самоубийство?

Когда Джордан серьезничает, она называет себя черной, хотя как-то сообщила мне, что кожа у нее того медово-коричневого оттенка, который бывает у освещенной восходящим солнцем молодой ольхи. Я высказала сомнение насчет того, что она хоть раз в жизни провела ночь в лесу, и сказала, что мне ее кожа напоминает травяной чай с молоком и сахаром, но в деталях я не особенно сильна.

Оцука закинул в рот бобы, которые купил в комбини на Сэцубун[44]. «Берите», – он протянул пакет мне, и я тоже съела несколько штук.

Мы с Джастин питаем сильные надежды, что Джордан пойдет далеко и докажет наконец, что темнокожая женщина может быть признана всем миром, как, например, признаны восточные красавицы. Джордан — этакая смуглая Ава Гарднер — может выглядеть просто красивой женщиной, перешагнувшей через представления о расе и цвете кожи.

– Может быть, мы все это придумали?

По пешеходной дорожке в парке шли люди, одетые кто в повседневную одежду, кто в традиционную, половина на половину. Мы сели на скамейку рядом с кустами и перекусили онигири вместо пропущенного обеда.

Джордан двадцать два года, она дочь армейского полковника, выпускница Корнелла, преуспевшая во французском и гораздо меньше в истории искусств. Она умна, сосредоточенна и кажется более зрелой, чем ее ровесницы. В ее движениях есть такое благородство, что мне порой хочется, глядя на нее, послать ей вслед воздушный поцелуй.

Прошло около двух недель. Мы не смогли найти никаких новых улик по делу самоубийств Сёити и Рэны. А вчера начальник отдела приказал нам помочь с раскрытием другого дела. Я продолжила обучать Оцуку, мы опять ходили везде вместе. Сегодня утром в одной из гостиниц среднего уровня было совершено преступление – агрессивное применение физической силы в отношении нескольких потерпевших. Мы как раз закончили опрашивать всех, кто имеет отношение к этому делу.

Тем временем Джордан покончила с правильным питанием и задремала. Мне нравится смотреть на нее, любоваться мягкими округлыми линиями, которыми так богато ее лицо: изогнутые брови над глубоко запавшими веками, длинные вытянутые глаза с газельими зрачками, овальные ноздри и ровный прямой носик, тонко очерченный рот. Волосы у нее темно-каштановые, в мелкий завиток и убраны со лба. Думаю, никому и в голову не придет спросить: «А почему именно Джордан?»

— Фрэнки, — шепнула мне Мод Каллендер, — а тебе не кажется, что моду придумали только для того, чтобы женщины расстраивались, открывая свой шкаф? Может, это всемирный мужской заговор, вынуждающий женщин тратить деньги на пустяки?

Каких только журналов с интервью Такидзавы Сёити мы ни прочитали, но ничего примечательного не нашли, никакого урожая не собрали. Нам удалось вновь встретиться с Иидой Такуми, но о телефонном разговоре с Рэной он говорил одно и то же, мы так ничего от него и не добились. В отношении вновь проявившегося психогенного нарушения цветового зрения у Сёити, кажется, мы полностью ошиблись. Я нашла торговца картинами, который встречался с Сёити по поводу полотен Сёдзая всего за несколько дней до его смерти. Мы с Оцукой сразу же поспешили к нему. Торговец рассказал, что они обсуждали различные произведения японской живописи, просматривая каталоги и сами картины. Обсуждали они и цветовые решения картин, и торговец не почувствовал никакого диссонанса. Когда я спросила, не было ли у Сёити каких-либо проблем с различением цвета – это был очень прямой вопрос, на который я решилась, – торговец рассмеялся: «Это невозможно».

— Знаешь, Мод, во всем мире денег на моду тратится больше, чем на оружие. «Красота вместо войны» — вот мой девиз.

— Я этого не знала, — недоверчиво ответила она, хотя на мою статистику можно положиться.

– Они по-прежнему рьяно обсуждают подробности.

— А ты знаешь, что американки тратят около трех миллионов долларов в год только на средства от волос на ногах? — продолжала импровизировать я.

Оцука, хрустя бобами, просматривал еженедельный журнал, который купил в комбини. На открытой странице была напечатана статья о смерти супругов Такидзава. История про позу Сёити, полностью совпавшую с его автопортретом, впоследствии стала известна СМИ, и все каналы и агентства принялись обсасывать эту страшную и притягательную тайну. Хотя полиция официально не объявляла о том, что поза тела и автопортрет схожи, видимо, кто-то из следственного отдела проговорился.

— Ну, это всем известно, — снисходительно согласилась она. Совершенно ясно, что Мод привнесет свои предубеждения в нашу историю про простодушных за границей, но это меня не волнует. А волнует меня Тинкер Осборн.

– Если загадка не разгадана, то можно писать про нее все что заблагорассудится.

У нашей третьей модели слишком уж много было в прошлом психологических проблем, и мы с Джастин лучше всех знаем, что ее успех под вопросом, хотя из всех наших девушек у нее самый большой потенциал.

Пробежав глазами статью, я съела один боб.

Мы были в трансе от ее пробных фотографий. Все есть — и красота, и обаяние. Чуть волнистые волосы того светло-рыжего цвета, которого венецианские женщины добивались пять веков назад, высушивая намазанные хной волосы под палящим южным солнцем, безупречная кожа и огромные серебристо-серые глаза. Не глаза, а лунные озера. В них столько души, столько тайны, сколько ни у Эйприл, ни у Джордан и быть не может. Глядя ей в глаза, хочется с ней общаться, быть рядом. Но без косметики ее лицо — как чистый холст, оно — словно альбинос-хамелеон на бумажном листе. Визажисты должны молиться на такие лица.

Разгадки и интерпретации были почти те же, что и в предыдущих статьях, которые я читала. Писали следующее. Такидзава Сёити, сын великого художника, встретил закат жизни, так и не сумев реализовать свою мечту, и его охватило отчаяние. И, наверное, поэтому он умер, повторив свой автопортрет, который являлся квинтэссенцией его собственной жизни. Довольно абстрактное объяснение и, вероятно, правдоподобное – так я сейчас чувствовала. Что касается Рэны, то здесь результативной считалась следующая версия: узнав о смерти мужа, она испытала такое горе, что решила свести счеты с жизнью. И это тоже могло оказаться правдой.

– Интересно, получится ли у Михо в конце концов справиться со своими эмоциями?

Тинкер из Теннесси. Все детство она участвовала в детских живых картинах, а сами знаете, что там приходится терпеть детям.

Мы еще раз встретились с Кацураги Михо. Я хотела спросить, не знает ли она что-нибудь про тот автопортрет и какова вероятность, что Рэна лгала, когда говорила о жестоком обращении мужа. Чтобы узнать ответы на эти вопросы, мы пришли к Михо домой. В ответ на первый вопрос она сказала, что даже не понимает, о чем идет речь, и в замешательстве покачала головой. Но как только я задала свой второй вопрос, Михо напряглась всем своим маленьким тельцем, как будто услышала громкий хлопок около ушей.

Этим она занималась до двенадцати лет, а в переходном возрасте — гормональная буря, все лицо в прыщах, громадная прибавка в весе. И продолжалось это шесть лет, пока она не стала такой, как сейчас. Школьных друзей у нее не было, достижений в учебе — тоже. Слава богу, она любила читать, это и спасало ее, когда мир, в котором она росла, отверг ее.

– На самом деле… какой-то частью своего сознания я понимаю…

— Только в выпускном классе, — призналась мне однажды Тинкер, — я осмелилась снова читать журналы мод и стала пробовать новые прически и макияж. Я подумала тогда: а вдруг мне удастся вернуть себя прежнюю, вдруг я смогу быть фотомоделью и снова стать победительницей? Поэтому я и пришла сюда.

Она так сильно зажмурила глаза, что у нее поменялся изгиб век, и крепко сжала кулаки. Но, в противоположность этому, ее голос звучал абсолютно бесстрастно. Как будто ее заставили продекламировать безумно скучный текст.

Не помню, вслух я застонала или сдержалась. Из всех причин, по которым становятся моделями, поиски себя — наихудшая. Я принимаю любые честолюбивые надежды — от мировой славы до браков с рок-звездами. Самые сильные и удачливые занимаются этим просто ради денег, и, думаю, это лучшая из причин. Но поиски себя! Неужто не понятно, что работа, в которой зависишь от такой переменной, как внешность, никогда не поможет девушке обрести ту себя, на которую можно положиться!

– Ведь господин Такидзава не был таким человеком. Он бы и мухи не обидел. Где-то в глубине души я понимаю, что вполне возможно, Рэна все придумала. Может, она врала, потому что хотела быть вместе с Иидой? Может, ради этой лжи она использовала меня? Именно поэтому, когда Рэна попросила меня сделать запись, я согласилась. Благодаря этому ложь Рэны была бы разоблачена… И можно было бы понять, что господин Такидзава – это тот самый господин Такидзава, которого я знаю… Но это… так… как же это…

Мы с Джастин отлично поняли, как эмоционально ранима Тинкер. Но еще мы знали, что она будет обходить агентство за агентством, пока кто-нибудь не подпишет с ней контракт. И тогда мы решили взять ее и опекать, насколько это будет возможно.

С каждым новым словом ее все сильнее охватывали эмоции, и в конце концов они полностью овладели ею. Я поняла, что Михо больше ничего не сможет сказать, из глаз ее одна за другой капали слезы. В твердой скорлупе, оберегавшей ее чувства, появилась трещина, и она расползлась по скорлупе, расколов ее. Чувства Михо обнажились, и она зарыдала в голос. Свитер с дырочкой на плече, потертая мебель, обои, занавески, наши сердца – плачущий голос проник везде. Она широко раскрыла рот, как маленький рыдающий ребенок, не пытаясь спрятаться.

– Похоже, ей придется справляться со многими эмоциями.

Когда появилась Габриэль д’Анжель, Тинкер только что закончила обучение. И мы с Джастин предпочли бы, чтобы «ГН» выбрал кого угодно, только не Тинкер. Она даже не начала еще работать, а теперь на нее свалится коллекция высокой моды, да еще в безумной атмосфере весенних парижских шоу. И меньше всего ей нужна шумиха вокруг нового лица Ломбарди. Но поделать мы ничего не можем — «ГН» сделал свой выбор.

– Говорят, женщины поплачут, и им сразу легче становится. Это правда так?

– Ты дурак, что ли?

Я смотрела на плачущую Михо и думала об их взаимоотношениях с Рэной. Конечно, у меня не было четкого представления о них. Но с самого начала записи, когда ее услышала, я подумала, что, наверное, эти отношения основаны на абсолютном подавлении и подчинении. Но они были настолько долгими, что ни Михо, ни Рэна сами этого не осознавали.