На долю секунды время остановилось, мы уставились друг на друга.

А потом чары развеялись.

Он поднял было меч, но я отбил удар и оттолкнул его назад. Оружие лязгнуло по полу. Я прижал его к стене, придавил клинком горло:

– Ты чей? От Авинесса?

Парень был напуган. Я видел его страх, едва прикрытый ненавистью. И все же он растянул губы в презрительной усмешке:

– Я их убил. И тебя тоже убью. Во имя истинного короля.

«Глупый мальчишка, ты думаешь, Авинессу есть до тебя дело? Думаешь, его корона стоит твоей жизни?»

Ничего этого я не сказал, а дал волю своей магии. Теперь мои клинки горели огнем, отгородив нас стеной жара.

– Ты меня знаешь? Я – Максантариус Фарлион, и ты убил моих людей.

Мальчишка прерывисто дышал. Глаза его округлились, не в силах скрыть страха.

– Сколько вас здесь? – допрашивал я. – Ответишь – останешься жив. Подумай хорошенько, прежде чем отвечать.

– Жорг? – услышал я за спиной слабый голос Мофа.

Провались ты!..

– Моф!..

Я оборвал приказ на полуслове. Вот в чем беда с мальчишками – они глупы.

Едва я отвлекся, прижатый к стене мальчишка поднял руку, и большая керамическая лампа со столика у кровати полетела мне в голову.

Я отшатнулся.

Повелитель. Еще того не легче.

Дальше пошло как всегда. Порядок в долю секунды обратился в хаос. Пока я выпрямлялся, парень бросился на меня: подхваченный с пола меч в одной руке, другая занесена, чтобы отбросить меня волной магии. Для своего возраста он был умелым повелителем, но опыта не хватало. Два шага – два удара, и я его свалил.

Но рядом уже звучали шаги. Поднятый шум, конечно, насторожил его товарищей. Я успел развернуться навстречу троим, влетевшим в комнату. Моф ворвался внутрь, отскочил к стене, поднял меч.

Некогда было ни раздумывать, ни приказывать, ни вздохнуть.

Трое на одного. Мне доводилось иметь дело с более превосходящими силами.

Но в таких стычках есть что-то особенно гнусное: вблизи, не заглушенное хаосом боя, слышно каждое дыхание умирающего, виден ужас в глазах тех, кому ты протыкаешь клинком живот. Мерзкое, жалкое и страшное зрелище.

Боль уколола меня в бок, кровь намочила мундир. Мышцы отозвались сами собой. Мальчишка не успел вскрикнуть, только жалостно забулькал, повалившись на пол с рассеченным горлом. Его дружок, свирепо рыча, кинулся на меня. Дотянулся клинком, и на миг у меня перехватило дыхание – встряхнуло до самых костей. Магия. Еще один повелитель.

Я отмахнулся небрежным жестоким ударом. В лицо мне брызнула кровь. Тело упало на первое и задергалось, умирая медленнее того.

Я схватился за бок. Перед глазами висел туман.

Когда он разошелся, я увидел, что первый – тот, что совсем мальчишка, успел подняться на ноги и яростно рвется ко мне.

Навстречу ему кинулся Моф – магия искрит на руках, охватывает меч…

Они столкнулись с грохотом. Комнату озарила вспышка. Когда свет погас, Моф стоял на коленях. Солдатик лежал перед ним с его клинком в окровавленном, обожженном теле.

В мире вдруг стало тихо.

Моф склонился к безжизненному мальчишескому телу. Он тяжело дышал, но смотрел не мигая.

– Моф! – тихо позвал я, медленно поднявшись.

Он не шевельнулся. Дышал все чаще, а у меня теперь хватило времени вспомнить первый раз, когда я окунул руки в чужую кровь.

– Моф, посмотри на меня.

Он вскинул голову. Светлые кудри промокли в крови, кровь запачкала лицо. Тринадцать лет – странный возраст: порой Моф выглядел почти взрослым или, по крайней мере, далеким предвестьем взрослого, которым ему предстояло стать. А сейчас, глядя на меня округлившимися голубыми глазами, он казался беспомощным ребенком.

Заслышав торопливые шаги, я напрягся, но в дверной проем протиснулись наши – четверо разом. Увидев меня, они заметно расслабились.

– Генерал. – Один неловко отдал честь.

Я, еще не отдышавшись, отмахнулся. Не до церемоний. Другой подошел к убитому на кровати и выбранился, узнав:

– Проклятье, бедняга Жорг…

– Повыскакивали невесть откуда, гады, – стал рассказывать другой. – Всюду разом. По всему городу. Это не Авинессовы люди.

Я взглянул на тела у своих ног, перевернул одного кончиком меча. В горячке боя не разобрать было герба на отворотах, а теперь я узнал значок с двумя розами. Морвуд. Еще один владетельный род из тех, что до сих пор не вступали в войну. Если у Авинесса прибавилось союзников, это не к добру.

– Надеюсь, это тот, что убил Жорга, – обратился солдат к Мофу и плюнул на мертвеца. – Молодчина, Моф. Хоть прикончил мерзавца. Надеюсь, он умер не сразу.

Он хлопнул Мофа по плечу – тот поморщился и ничего не ответил.

Я развернулся к солдатам с яростью, которую они вряд ли могли понять, но сразу подавил в себе гнев:

– Известите Арита и Эссани. Сообщите, чтобы собирали всех и выводили в лагерь за городской чертой. Из Мериаты уходим сегодня же.

Солдаты, кивнув, отправились выполнять приказание. Только Моф задержался, еще стискивая рукоять меча и ища глазами отнятую им жизнь.



К рассвету все мы собрались в лагере под Мериатой. Стычки, такие же как в нашей гостинице, происходили по всему городу – мы потеряли несколько десятков человек, захваченных врасплох за выпивкой или со шлюхами. Случайная атака, следствие нашего злополучного решения именно эту ночь провести в Мериате.

Серьезные опасения внушало вступление в войну Морвудов. Мы подчинили немало верных прежнему королю, но Морвуды, влив в войска Авинесса свои силы, сведут на нет больше половины наших побед.

Мы с Аритом и Эссани несколько часов обдумывали стратегию. Стратаграммы перекидывали наши письма Зериту и другим военачальникам Корвиуса и обратно. Наконец сошлись на решении изменить тактику. Прежняя – выбивать врагов одного за другим – натолкнулась на встречный огонь, и Зерит терял терпение.

Ничего хорошего в этом не было, но я бы солгал, не признавшись, что с облегчением прочел последнее письмо:

Хорошо. Новый приказ – немедленно возвращаться в Корвиус.

Ничего еще не кончилось. Собственно, это могло быть началом чего-то похуже. Но если надвигалась буря, я хотя бы встречу ее рядом с Тисааной.

Ближе к ночи я вышел из палатки под кровавое небо. Людей, построив, оповестили о новых планах, и теперь они ели, собравшись у костров под зависшей в воздухе безумной неизвестностью. Я проходил мимо, высматривал среди многих одно лицо и не находил.

Только на краю лагеря, далеко за линией часовых и палатками, я нашел на каменистом берегу ручья Мофа. Вдалеке мигали огоньки Мериаты.

– За пределы лагеря в одиночку не выходят, – сказал я.

Моф промолчал. И не обернулся.

Я подошел и поймал его на незаметном движении – он, отвернувшись, тыльной стороной ладони утер щеку.

– Я правильно сделал, – быстро проговорил он. – И не жалею.

– Правильно, – пробормотал я.

– И пусть не говорят, что я… что я слишком… – Он помолчал, стиснув зубы. – Мне всего несколько минут было нужно. Чтобы не увидели.

Вознесенные над нами, Моф!

Выдохнув сквозь зубы, я провел рукой по волосам, выигрывая несколько секунд на распутывание того, что не умел высказать словами.

И моргнул, увидев перед глазами лицо своего брата, столько лет назад… так он смотрел на меня, поняв, что я каждый раз, взглянув на свои руки, вижу на них кровь.

«Макс, если дать этому волю, оно тебя отравит, – просто сказал он мне. – Загони это куда подальше. И не будем больше об этом говорить».

Так бывало всегда. Загнанная внутрь, невысказанная зараза. Живущая за закрытыми дверьми, и только за ними. Легко было Брайану, Нуре, моему отцу. Я им завидовал, потому что был устроен иначе. У меня чувства всегда готовы были прорваться наружу.

– Моф, так и должно быть, – тихо заговорил я. – То, что ты сейчас чувствуешь, это правильно. Понимаешь? Ты сделал то, что сделал, и потому мы оба живы. Но привыкать к убийству нельзя.

Моф медленно, словно его не держали ноги, опустился наземь, и я присел рядом.

– Понял, – старательно пряча глаза, выдавил он.

– Нет, не понял. У меня отец и брат были героями войны. И дед, и прадед и так далее и так далее. Меня тоже учили на героя. Моя семья действительно в это верила – что наше занятие достойно. Но иногда, взрослея, ты понимаешь… что-то в этом неправильно. Какими бы благими ни были их намерения. И я понял, что дело не в титулах, наградах и почестях. В том, чем мы были и чем занимались, есть мерзкая правда, какой никто не хотел бы взглянуть в лицо.

Я бросил на него взгляд. Свет угасал. Он не смотрел на меня, но тускнеющее солнце отразилось в двух серебряных полосках у него на щеках.

– Я круто обошелся с тобой, когда ты завербовался. Я еще должен за это извиниться.

Он мотнул головой, хотел возразить, но я остановил, подняв руку:

– Должен. Но это потому, что я… – Я выдохнул сквозь зубы. – Потому что я за тебя испугался. Потому что дело просто того не стоит. Никогда не стоило. Сохрани это – то, что сейчас чувствуешь, – сколько сумеешь. И если кто-то тебе скажет, что это стыдно, что сознавать ценность человеческой жизни – это слабость, пошли их подальше. Они пропащие. И их так много…

Мне вспомнился отец: как он говорил со мной, когда я был немногим старше Мофа, как учил, что убивать – почетно, а ничего не чувствовать при убийстве – сила.

Я так давно старался об этом не думать, не сталкивать две враждующие половины себя. Он был хороший человек и хороший отец. Но и он во многом был пропащий. Просто тогда я этого не видел. Да и теперь не хотел видеть. Хотел сохранить память о семье в неприкосновенности, видеть только добрые намерения.

Но этого никому не дано. Как бы я по ним ни тосковал. Как бы их ни любил.

– И я таким был, – пробормотал я. – И десять лет пытаюсь найти дорогу обратно.

Мы долго молчали. Моф моргал, и по щекам у него сползали новые слезинки.

– Я рад, что мы возвращаемся домой, – тихо сказал он.

«Домой». Слово проникло в грудь и засело там. Но для меня Корвиус не был домом, как и Башни и даже затерянный в глуши домишко среди цветов. Домом для меня была пара разноцветных глаз, голос с чужим выговором и сердце, бившееся удар в удар с моим. И я так стосковался по дому.

– Я тоже, – сказал я.

Глава 28

Тисаана

Эслин промучилась еще три дня.

Саммерин помогал за ней ухаживать. Тяжелые раны часто требовали помощи целителей – вальтайнов и солариев. Но Саммерин понимал свой долг шире обычных врачебных обязанностей. Впервые взглянув на ссохшуюся, как труп, Эслин, которая царапала ногтями слепое лицо, он поморщился, постоял немного, потом присел на край ее кровати и больше просто не вставал.

Часто появлялась и Ариадна – она явно была расстроена, хоть и старалась держаться спокойно. Каждый раз, когда сиризенские дела вынуждали ее отойти, она глухо просила Саммерина: «Позаботься о ней, Сам», – и он серьезно кивал в ответ.

Он целыми днями почти не шевелился, не открывал рта. В первую ночь, под утро, я вошла в комнату и поставила на столик у кровати тарелку с едой и стакан воды.

Саммерин удивленно поднял глаза:

– Она не может есть.

– Это тебе.

– О… – Он тупо моргнул, словно и думать не думал о еде. – Спасибо.

Но к тарелке не прикоснулся. Снова уставился на скорчившуюся на постели Эслин. Ее вопли – если это можно было так назвать – приглушились у меня в голове до тихого непрерывающегося стона. Почему-то слушать его было еще тяжелее.

– Вилла говорит, она может выжить, – сказала я.

– Не выживет. А если бы и выжила, пожалела бы об этом.

У него под скулами вздулись желваки – с тех пор, как вошел в комнату, он почти не отрывал глаз от умирающей.

– Это страшная болезнь. Я, когда уходил в армию, надеялся ее больше не увидеть.

Думаю, Саммерину пришлось повидать многое, чего он наделся не видеть.

Лицо его ожесточилось, напряглось каждым мускулом. У него всегда чувства явственно отражались на лице, взгляд всегда был мягким, голос успокаивающим – даже сейчас. И все же…

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросила я.

– Хм?

– Я же вижу. – Я коснулась уголка своего глаза. – Вижу, что для тебя в этом еще что-то кроется. Нет, ты не обязан мне рассказывать, можешь ничего не говорить. Если сам не хочешь.

Я просто хотела, чтобы он знал: я вижу. Он столько времени тратил на других. Заслужил, чтобы и за ним присмотрели.

Он ответил слабой улыбкой, но она сразу погасла.

– Знаешь, как вербуют сиризенов?

Я покачала головой.

– Это не их выбор. Выбора никому не дают. Ордена отслеживают особый, редчайший набор магических способностей, и те, у кого они есть, становятся сиризенами. Да, это считается честью. Это приносит деньги, власть, уважение. Но…

Голос у него сорвался, и оба мы перевели взгляды на Эслин – на болезненный, неизгладимый прищур шрамов там, где раньше были глаза.

Можно было не договаривать. «Но вот чем они расплачиваются».

Меня пробрала дрожь. Подумать только: направляясь на Ару, я не сомневалась, что там ждет мир куда добрее нашего. Дура.

Саммерин молчал так долго, что я решила – разговору конец. Но он тихо заговорил:

– Мою подругу так избрали. Она была чуточку слишком взрослой, когда у нее обнаружили нужные способности, – достаточно взрослой, чтобы это стало ударом. Она собиралась уйти из армии. Но тут началась война… – Он сбился, задумчиво поводил пальцем по нижней губе. Саммерин не отрывал глаз от Эслин, но ясно было, что он видит на ее месте другую. – Понимаешь, она была художницей. Поразительный взгляд.

Я коснулась его плеча – молча утешила, как он утешал меня, когда я тонула в невысказанных тревогах.

– Эта битва того стоит, – пробормотала я и кивнула на поднос с едой. – Тебе нужны будут силы.

Он ответил бледной улыбкой, похлопал меня по ладони и потянулся наконец за едой.



В конце концов я уговорила Саммерина дать себе отдых. Он нехотя вышел, а я осталась у кровати Эслин в пустой комнате. Решайе извивался у меня в мыслях, ему было и любопытно, и мерзко. Сомкнутые губы Эслин кривились от боли, и я все еще слышала голос ее мучений.

Тут меня осенило.

«Мы могли бы ей помочь?» – обратилась я к Решайе.

…Никто не может ей помочь…

Я протянула руку, тронула пальцем ее лицо. Коснулась виска.

Я слышала неслышное другим. Мы обе, пусть и по-разному, черпали из одного глубокого колодца магии. Не означает ли это, что мне удастся то, что не под силу никому другому?

…Не все в твоих силах. И даже в моих. Она уже умерла, как сухой лист, хотя бы он еще держался на ветке. Она ждет только порыва ветра…

И все-таки… Я протянула мысленное щупальце, запустила в ее сознание.

Глубже… Я чуть не задохнулась.

Вот оно. Не заметить невозможно. Я ощутила болезнь как открытую, истекающую кровью рану. Она так смердела, что моя магия отпрянула назад. Болезнь была повсюду. Она до капли поглотила и разум, и магию Эслин.

«Если бы и выжила, пожалела бы об этом», – сказал Саммерин, и теперь я его понимала. От Эслин уже ничего не осталась.

Я отстранилась от нее в потрясении.

Мне так хотелось ей помочь. Она заслуживала помощи – или, по крайней мере, не заслуживала такой страшной смерти. Но Решайе был прав. Болезнь поглотила ее, заживо выедала изнутри.

Она уже умерла.

Вернувшись на следующий день, я увидела, что Саммерин бессильно обмяк в кресле у ее кровати. Рядом стояла на коленях Ариадна, прижималась лбом к плечу подруги. Саммерин, оглянувшись на меня, только головой покачал. Конец.

Я не отходила от Саммерина, пока укрывали тело. За Эслин пришли сиризены. Нура тоже пришла и ледяными глазами наблюдала за происходящим.

– Ну, – сказала она нам в коридоре, – это, по крайней мере, решение некоторых твоих проблем с треллианцами.

Я озадаченно смотрела на нее.

– Эслин была с нами в Трелле, – пояснила она. – Была среди тех, кто в ответе за нападение на поместье Микова. Зороковы могут принять ее смерть как свершение правосудия.

Как беззаботно она рассуждала. Словно не ее несколько дней назад так потрясла болезнь Эслин. А ведь еще тело не остыло. Меня затошнило.

– А что с ее семьей?

– Тот, кто становится сиризеном, рвет все прежние узы. Сиризенов никто не ждет.

При этих словах лицо Саммерина застыло, заострилось.

«Кое-кто ждет, – подумала я. – Только не дождется».

– Это ничего не меняет, – сказала я вслух. – Зороковы в любом случае увидят в этом оскорбление.

– Почему?

– Потом что хотят…

Я осеклась.

Нура с Саммерином обернулись ко мне.

– Чего? – спросила Нура. – Тебя? Ты это хотела сказать?

Мне стало дурно. Лучше было бы вовсе об этом не думать. Но мысль уже проникла в мозг и не уходила.

Не идеальный выход. Может быть, совсем негодный. Но как я могла отказаться от возможного решения, когда висит на волоске столько жизней?

– Саммерин, – заговорила я, – у меня к тебе вопрос.

В его ответном кивке было столько зажатого в кулак ужаса, будто он уже знал, о чем я спрошу.



Я не хотела толкать на это Саммерина.

Я так и сказала, когда спрашивала, возможно ли это. Давай найдем другого, имеющего власть над плотью. Или давай найдем другого свежего покойника. Да, мысль пришла мне там, у смертного ложа Эслин, но это не значило, что непременно надо исполнить ее именно так.

Саммерин взглянул на меня жалеючи, словно на простодушное дитя. Такой дар, как у него, невероятно редок – на поиск замены ушли бы недели. Эслин подходила по возрасту, по фигуре, по росту.

– Так звезды сошлись, – жестко сказал он. – С тем же успехом можно этим воспользоваться.

Спасибо и на том, что труп еще не начал смердеть. Одним кошмаром было меньше, когда мы отрубали Эслин голову. Я ужаснулась, когда Ариадна решилась нам помогать. Мы с Саммерином убеждали, что не нуждаемся в помощи и не желаем ее, но она только глянула на нас шрамами в глазницах.

– Сиризены отдали ее тело для этой цели. Это моя работа.

«Не надо», – хотела сказать я, но Ариадна уже отвернулась, не желая слушать возражений. И все-таки я остро ощущала ее присутствие, пока мы отделяли голову Эслин от тела, – это оказалось куда дольше и мучительнее, чем я ожидала. Потом Саммерин взял отрезанную голову и принялся – другого слова не подобрать – лепить ее.

Я задумалась, перестану ли когда-нибудь изумляться его дару. Сколько раз видела, как он залечивает раны, болезни и переломы. Но тут было совсем иное. Саммерин взял лицо Эслин в ладони, и ее плоть стала ему послушна, как глина. Он начал с костей – послышались хруст и скрежет, от которых Ариадна вся сжалась. Подбородок он сделал длиннее и мягче, скулы – более выпуклыми, глазницы – дальше расставленными. Нос сделал шире и более плоским. А потом мышцы и жир на ее лице зашевелились, словно под кожей кишели муравьи. Под конец он достал несколько пузырьков с прозрачной зеленоватой жидкостью.

– Цвет кожи и волос идеально не подогнать, – сказал он. – Это я хуже умею. Но должно сойти.

Он растер жидкость по одним участкам лица, оставив другие нетронутыми. Потом снова взял голову за щеки, и цвет стал вытекать из корней волос и кожи, оставляя белые пряди и сероватые бледные участки.

Сероватые бледные участки на лице мертвого вальтайна-фрагмента.

Все это заняло почти два часа. Закончив, Саммерин бережно опустил голову на стол и взглянул на меня. И на нее. И на меня.

– По-моему, – сказал он, – сносно получилось.

Лучше того. Я смотрела на собственный труп. У того, кто не видел меня воочию, не могло возникнуть никаких сомнений.

– Хорошо… получилось, – выговорила я, хотя и странно было хвалить за такое.

Саммерин смотрел на свое творение не с гордостью – с отвращением. Я надеялась, что особое «зрение» Ариадны избавит ее от зрелища оскверненного тела подруги.

Но она повернула к ней лицо и буркнула:

– Глаза. С глазами надо что-то делать.

Да, осталось только это.

– Я справлюсь, – успокоила я и потянулась к разгладившимся пустым глазницам.

Стоило их коснуться, плоть под моими пальцами стала разлагаться, кожа сморщилась. Когда я отняла руки, на месте глаз остались две черные, прогнившие изнутри дыры – словно глаза вырвали перед смертью, оставив мясо глазниц червям.

Зороковы должны были оценить такую жестокость. У треллианских владык лишение глаз было излюбленной казнью.

Мы все уставились на голову.

– Думаю, этого хватит, – сказала я.

«Хватит». Ну и сказала. Наш план был таким ненадежным. Хватит, чтобы выиграть немного времени для треллианских рабов? Хватит, чтобы хоть на время умаслить Зороковых? Это было лучше того, что я придумала третьего дня, – то и планом-то нельзя было назвать. Иногда лучше что-то, чем ничего. Мы могли спасти жизни десяткам рабов, если не больше.

И все же я уходила к себе совсем больная. И в молчании Саммерина слышалось не привычное для него задумчивое спокойствие, а тяжкий стыд. Я покосилась на него, идущего рядом, припомнив наш давний спор, – каким голосом он рассказывал, каково использовать дар для ужасных дел.

Было ли ужасным то, что мы сделали?

– Спасибо тебе, Саммерин, – тихо сказала я. – Я… прости, что тебе пришлось.

– Хорошо хоть она была уже мертвая. – Саммерин безрадостно улыбнулся.

Меня это не утешало. И что-то мне подсказывало, что Саммерина тоже.

Глава 29

Макс

У меня болела спина. И ноги. И левая рука, которую я накануне здорово растянул. Болело всюду – более или менее.

Но все, что болело и ныло, терялось в сравнении с болью, забившейся под черепом при виде Зерита, что развалился за столом моего отца, с короной на голове и улыбкой на губах.

Улыбка смотрелась до нелепости преувеличенной, в ней не хватало обычного его ленивого очарования. В сущности, Зерит весь теперь выглядел нелепым, словно напялил неумело сработанную маску. С нашей последней встречи он невероятно исхудал, глаза стали такими темными, что мелькнула мысль, не подводит ли он их сурьмой.

Входя в комнату, я постарался скрыть изумление. При виде его мне пришли на ум слова Эомары: «Подумать только – пожертвовать немалой частью самого себя ради того, чтобы утащить с собой в смерть другую душу!»

– Должен признать, – заговорил он, – хотя между нами имелись некоторые разногласия, ты, бесспорно, знаешь свое дело.

Мое дело! Тошно было слушать. Какое мое дело? Сражаться? Убивать? Воевать?

Я скрипнул зубами.

– Имеются.

– Хм?

– Имеются разногласия. Я заметил, что ты ошибочно использовал прошедшее время. Они все в настоящем.

Слова сорвались с языка, я не успел их удержать. Мое самообладание не бесконечно. Дурные манеры, и все такое.

Улыбка на губах Зерита застыла, на лице мелькнула злость. Однако он тут же расслабился и тихонько хихикнул:

– Да, тут ты меня поддел.

Он встал, повернулся к висевшей на стене карте, а руки скрестил на груди:

– Так вот. Очевидно, несмотря на твои выдающиеся успехи в военном деле, мы столкнулись с серьезной проблемой. Морвуды.

Фамилию он выговорил протяжно: Мо-о-орвуды.

– Неудачно сложилось, – сказал я.

Зерит опять захихикал:

– Он говорит: «неудачно»! – Он скосил на меня глаза. – Ты так старался действовать мягко, генерал Фарлион. Действовать добром. Ты и Тисаана с вашей миленькой бескровной войной.

Бескровной? Скажи это тем, кого я поубивал за последние недели! Скажи родным похороненных мной солдат! Скажи это Мофу, который до сих пор не может уснуть после своего первого убитого.

Охренеть, какая бескровная. Как же, как же!

– Чем меньше я убью, – процедил я, не разжимая зубов, – тем больше будет свидетелей твоего божественного правления, мой славный король.

Ярость молнией расколола лицо Зерита, нахлынула валом прежде, чем он сумел ее обуздать.

– Остроумно, но тебе не приходило в голову, что в конечном счете так их погибнет больше? Ты убиваешь Ару тысячей мелких порезов, вместо того чтобы разом отсечь зараженные органы. Ты полагаешь, лучше будет растянуть войну на год или на два, а то и на четыре, генерал Фарлион? – В его взгляде мелькнула жестокая искра. – В Сарлазае ты это понимал, а? Знаешь, жаль, ты не слышал, как Нура защищала тебя в суде. Блестящее выступление. Она доказала всей Аре, что принять столь решительные меры было милосердием. Одно доказательство силы, одна жертва спасла миллион жизней.

Я до белизны в костяшках сжал сложенные на коленях руки.

– Сарлазая нельзя было допускать. И я не допущу, чтобы подобное повторилось.

– Мне нужно вернуть столицу, Максантариус. И быстро.

– Для этого у нас недостаточно сил. Город обороняют сильные союзники Авинесса.

– Не делай из меня дурака. – Зерит смерил меня холодным взглядом.

– Я…

– У нас достаточно сил.

– Даже Решайе не сумел бы…

– Неужто? Однако сумел. – Он склонился над столом, отбросив последние остатки благовоспитанности. Под ними открылась дикая, безумная ярость. – И если слухи о тебе правдивы, его сил хватит, чтобы вернуть столицу. Не говори мне, что мы слишком слабы. Я мог бы сровнять этот город с землей!

– Слухами, которые донесли треллианцы, победы не добыть, – сдержанно возразил я. – И что бы тебе ни наговорили, полагаться на одного Решайе невозможно. Прежде нам необходимо одолеть семейство Морвуд.

Зерит вышел из себя, на миг мне подумалось – он готов меня ударить. Но он уже выпрямился, и гнев покинул его так же стремительно, как налетел.

– Морвуд, – забормотал он. – Потом Истра. Потом Энвалин. Потом, потом, потом…

Он снова повернулся к карте, рассеянно коснулся короны на лбу – будто проверял, на месте ли.

Я скользнул взглядом по столу. Он был завален бумагами: письма, книги, карты, приказы, планы. Стопка книг на одном углу задержала мой взгляд. Я их узнал. Эти дневники каждый правитель оставлял преемнику, только для его глаз. Верхний был открыт на середине.

Видно, Зерит прихватил их, удирая из дворца. Зерит, как никто, ценил мудрость прежних королей – настолько, чтобы забрать с собой и изучать.

Я перевел глаза на него. Почудилось вдруг, что в этом лице, всегда надменном, самовлюбленном, сквозит что-то совсем иное. Усталость, тревога и… дряхлость.

– Зачем это тебе? – вырвалось у меня.

Зерит ответил взглядом, заранее налившимся злобой, словно ожидал увидеть издевательскую усмешку. Но я не издевался. Я в самом деле хотел понять. Зерит и так добился на Аре высшего могущества. К чему ему еще? Зная, что новые шаги легко могут привести к крушению.

Он скривил губы:

– По-моему, для себя ты уже нашел ответ. Затем, что я – как бы ты сказал? «Жадный до власти, одурманенный честолюбием ублюдок».

Да, примерно так бы я и сказал.

– С этим спорить не стану, – ответил я, – и все же…

– Все же?..

– Вот это все, Зерит? – Я кивнул на утыканную красными булавками карту. – Зачем?

Он фыркнул, передразнил с насмешкой: «Зачем?» И обернулся ко мне:

– Ты рожден в одном из высших семейств Ары, владетельный Фарлион. Да, не старший сын, но это не отменяет того, что тебе, едва выдернув из брюха матери, сунули в скользкие кулачки полмира. Ара создана для таких, как ты. Но твоя мать рожала на бархатной постели в окружении повитух, а моя в переулке за борделем, одна-одинешенька. Может, сверху Ара и смотрится прекраснее некуда, но подкладка у нее гнилая. И ты, Макс, при виде ее наверняка подумал бы: «Стоит ли трудов?»

Он прищурил глаза:

– Почему ты не спросил об этом Тисаану? Она, думаю, могла бы понять. Какой смысл заходить так далеко? А какой смысл браться за дело, если не заходить так далеко?

Он бросил взгляд на карту – и замолчал. Плечи у него заметно вздрагивали от напряжения.

– Иногда я гадаю, нужно ли это, – забормотал он. – Гадаю, не слишком ли глубоко все уходит.

Я открыл рот, но он резко оборвал мою невысказанную речь:

– Ты свободен. Ступай.

Я помедлил, затем встал и вышел.

Откровенно говоря, не было у меня сил спорить. Тем более мне срочно нужно было кое с кем повидаться.

Глава 30

Эф

Я измучилась в ожидании ответа от отца.

Получить его мы могли только в следующем пункте назначения – Итаре. Это торговый городок, не зависящий ни от одного из домов, угнездился в глубине леса. Туда и направляли те письма из Удела, которым не найти было нас в пути.

Я с нетерпением ждала прибытия. Молчание спутников и нарастающие сомнения начинали меня изводить. Страшно хотелось увидеть и услышать других, утешиться среди беспечной жизни. Связи душ, как в Уделе, там не найдешь, но хотя бы что-то.

И да, Итара оказалась точно такой, как мне рассказывали. Фейри в одеждах разных домов или вовсе без знаков дома смешивались друг с другом, торговались у расставленных вдоль дороги прилавков. Улицы огибали толстые деревья и здания меньше стволов, зато так обдуманно выстроенные, что казались неотъемлемой частью леса. Построенные меж гладкоствольных деревьев, они уходили выше и выше, теряясь в листве крон. Верхние уровни соединялись проложенными над головой мостами. Итара занимала небольшой участок, но места в ней было в четыре или пять раз больше, чем если мерить по земле. Она строилась вверх.

Прекрасный город. Еще один памятник творчеству и возможностям фейри.

Я надеялась, что живая суета заглушит мои страхи. Но, попав в город и оглядываясь по сторонам, не могла не вспомнить о Доме Камня и Доме Тростника. Те города тоже были великолепны. И как же легко они пали.

– Мне бы выпить, – шепнула я Сиобан, когда мы спешились у наземной конюшни.

По Итаре нечасто ездили верхом, ведь лошади не любители лазать по деревьям.

От ее ответного взгляда я закатила глаза:

– Не надо! Я буду следить за собой.

– Я ничего и не говорю. Здесь ты командуешь. Можешь поступать, как тебе угодно.

Она не слишком постаралась скрыть усмешку, услышав, как я фыркнула.

Командую… Нет, хотя отец и поставил меня во главе экспедиции, я никогда не смогу командовать Сиобан, а она и без слов умела задать мне выволочку.

Для нас уже приготовили жилье. Гостиницу на седьмом уровне, тонувшем в зелени листьев. Связующие город мостки изготавливались из полированного дерева и легкой бронзы, витой узор перил заплетали лозы.

По мере того как мы, минуя уровень за уровнем, поднимались по вьющейся вокруг ствола широкой лестнице, Кадуан все чаще с опаской поглядывал вниз.

– Не любишь высоты? – спросила я.

Он тихо, смущенно рассмеялся:

– Как-то неестественно жить так далеко от земли.

Я вспомнила давний визит в Дом Камня. Дома фейри чаще всего походят на башни, а в Доме Камня они росли вширь, поднимаясь самое большее на три этажа, и к тому же укрывались за сланцевой облицовкой.

Я пожала плечами и подняла голову к верхним уровням:

– Может, и неестественно, но не те ли это «новшества», о которых ты столько толковал?

Он ответил таким непроницаемым взглядом, что я невольно расхохоталась.

В гостинице оказалось чисто и просторно, но без излишеств – ее выбрали ради удобства, не заботясь о роскоши. Мне такая вполне подходила. Хотелось одного – выпить и отмыться как следует.

Но с этим пришлось подождать. Первым делом мы с Ишкой занялись письмами из дома. Не знаю, удалось ли мне на пути по коридорам до вестибюля скрыть, с какой тревогой я жду ответа.

Меня дожидались два письма. Одно – от отца, точнее сказать, от сиднийского тиирна, с его печатью и титулом вместо имени. Другое, к моей радости, пришло от Оршейд.

Мы с Ишкой сели за деревянный стол в тени бревенчатых навесов. Ишка получил три письма. На первом стояла печать королевы Шадии. Другое, надписанное безукоризненным почерком, могло быть от его сестры. Я помнила безупречную женщину, представленную нам в Уделе. Такой почерк ей вполне подходил. А вот третье письмо… чернила на нем размазались, и измялось оно так, словно проделало трудный путь. Ишка принял его с мимолетной улыбкой, необычной для его привычной гордой надменности.

– От кого это? – Опять я вылезла, не подумав.