– Нет, спасибо. Я выпила чаю.

– Травяного?

– Я предпочитаю «Эрл грей».

– И тост с вареньем?

– Нет. Я по утрам ем овсянку. Почему вы спрашиваете?

– Так, из любопытства, – пожал плечами Майлс.

Прозвучал свисток, команды вышли на поле.

– Можно задать вам один вопрос? – сказал Майлс. – Правда, немного странный.

– Я к вашим вопросам уже почти привыкла.

– Вы после душа заматываете голову полотенцем?

– Простите? – изумилась она.

– Ну, когда голову вымоете, вы ее полотенцем заматываете или сразу волосы феном сушите?

– Обычно полотенцем заматываю, – усмехнулась она.

– Я так и думал, – удовлетворенно кивнул Майлс.

– А вы не хотите сократить потребление кофеина?

– Ни за что!

– Очень вам советую.

– Я это уже много раз слышал, – сказал Майлс и отхлебнул кофе.

Несмотря на все старания Джоны, его команда проиграла, что его, впрочем, нисколько не расстроило. Они с его лучшим другом Марком подбежали к Майлсу.

– Вы оба играли отлично, – заверил мальчиков Майлс.

Они рассеянно его поблагодарили, и Джона потянул отца за свитер:

– Марк предложил мне переночевать у него.

– Моя мама согласна, – добавил Марк.

Майлс не знал, что ответить. Куда спокойнее, когда Джона дома – без него так одиноко.

– Ну, ладно. Если хочешь – иди к Марку.

– Спасибо, пап! – обрадовался Джона. – Ты лучше всех!

– Спасибо, мистер Райан, – сказал Марк. – Джона, пошли! Скажем маме, что тебе разрешили.

И они, счастливые, умчались. Майлс обернулся к Саре:

– А мы с ним договаривались взять в прокате какой-нибудь хороший фильм.

– Да, наверное, это очень обидно – когда тебя вот так вот легко забывают.

Майлс засмеялся. Она с каждой минутой нравилась ему все больше.

– Ну, раз я теперь совершенно свободен…

Я слышала только рыдания Мише по забывшему ее богу, которому она отдала всю жизнь.

Она вскинула брови:

Ночной огонь пробежал по всей длине моей стрелы. Когда я выпустила ее, она превратилась в яростный метеор.

– Собираетесь снова спросить меня про вентилятор?

Она погрузилась прямо в грудь Атроксуса, в средоточие его силы. На мгновение его огонь и мой – теплый свет и холодный – столкнулись.

Мой победил.

Он усмехнулся. Похоже, этого она ему не забудет никогда.

Вспышка ослепила меня. Я попятилась и вжалась в стену. Когда я вновь открыла глаза, огня не было. Тело, лежавшее в середине арены, даже отдаленно не напоминало Атроксуса. Да и вообще живое существо.

– Если у вас нет других планов…

Дверь со стоном отворилась. Вопли публики достигли пика.

Я вытерла окровавленные руки о свою окровавленную одежду, собрала мечи и вышла не оглядываясь.

– Хотите, я приглашу вас на ужин?



– Чай и овсянка?

Я вышла в дверь, держа оружие наготове, но эта часть арены оказалась пуста. Она представляла собой полукруг с трибунами. В стену, которая разделяла амфитеатр, были встроены еще три двери. Две оставались закрытыми.

Я окинула взглядом публику – море упивающихся видом крови лиц. То тут, то там слышалось мое имя. Не знаю, желали они моей победы или моей смерти. Может, того и другого. Какая им разница, главное, чтобы представление удалось.

– Попали в самую точку. И обещаю замотать голову полотенцем.

Тысячи лиц, но мои глаза выцепили из толпы Винсента, словно заранее знали, где его искать. Он был в первом ряду, один в своей ложе. Специально для него приготовили кресло, но он стоял, вцепившись в ограждение.

Выражение его лица перетряхнуло все у меня в душе так, как перетряхнула внутренности отравленная стрела Айкс.

Майлс снова засмеялся. Господи, чем он заслужил такое счастье?

После нашей размолвки я ожидала увидеть здесь Винсента-короля. В ту ночь он посмотрел на меня как на врага, пусть даже на несколько секунд. А как только Винсент находил врага, ничего другого он не видел.



У этого мужчины были все регалии Винсента – короля военного времени: видимые крылья, выставленная напоказ печать наследника, корона на челе.

Но крылья были подобраны, словно от натянутых нервов у него сжались мышцы. Открытая печать не казалась демонстрацией силы, а выглядела открытой и ранимой, как его сердце. А лицо… Он смотрел на меня так, будто чувствовал каждый удар меча, каждый ожог, каждую рану у меня на коже.

В октябре Майлс с Сарой встречались еще несколько раз помимо тех дней, когда Майлс виделся с ней после занятий Джоны. Они часами разговаривали, гуляли, держась за руки, и, хотя любовью еще не занимались, в их общении присутствовал недвусмысленный подтекст.

Я собиралась ненавидеть его. Хотела ненавидеть.

Я могла ненавидеть Винсента-короля, который убил мою семью, хоть я и не знала, кто из нее оставался в живых; который командовал пытками моих соплеменников; который без конца убивал и уничтожал.

За несколько дней до Хэллоуина Майлс предложил Саре вместе пойти на гуляние привидений. У Марка был день рождения, и Джона шел ночевать к нему.

Но как могла я ненавидеть Винсента – своего отца, который так на меня смотрел?

– А что это такое? – спросила Сара.

Гнев делает все однозначным и простым. Любовь делает все сложным и трудным.

– Все ходят по старинным домам и слушают истории про привидения.

Я позволила себе отвлечься.

Именно глаза Винсента спасли меня – они загорелись, и через долю секунды я обернулась.

– Это в провинции так празднуют Хэллоуин?

И успела уклониться от стрелы. Еще мгновение, и она ткнулась бы мне в спину. Но я пропустила ее мимо, и она пролетела у меня над плечом, оставляя полосу черного – магического! – дыма. Толпа захохотала и закричала, когда стрела приземлилась в публике, вызвав у меня за спиной суматоху.

– А можно просто посидеть у меня на крыльце. Будем жевать табак и играть на банджо.

Из второй открытой двери, хромая, появился Ибрихим.

Чтоб меня…

– Пожалуй, первое, – рассмеялась она.

Не знаю, как он выжил.

Лук он держал железной хваткой, но уже пустил стрелу и пытался приготовить другую. Здоровую ногу он теперь подволакивал, она была скрюченная и покалеченная. Его руки настолько перепачкались в крови, что не удавалось определить, как именно они пострадали, – было понятно только, что они изранены, и сильно. Если и оставались сомнения, одно то, что он не мог даже дотянуться до колчана, их развеивали.

– Так я и думал. Я зайду за тобой в семь, договорились?

Он поднял голову, и его рот перекосило гримасой решимости. Одного глаза у него не было, по лицу струилась кровь.

Матерь, подумала я, несладко ему пришлось.

– Буду ждать с замиранием сердца. А потом ужин у меня?

Я подошла поближе. Он не сводил с меня оставшегося глаза, шаря в поисках оружия.

– Прекрасная идея. Только, знаешь, если ты все время будешь кормить меня домашними ужинами, я избалуюсь.

Звуки толпы позади меня изменились, но я не сразу смогла понять как. Только оказавшись в двух шагах от Ибрихима я поняла…

Смех.

– Ничего страшного, – подмигнула она. – В избалованных есть своя прелесть.

Они смеялись над ним.

Ибрихим умудрился взять на изготовку лук. Но руки у него дрожали так сильно, что пальцы соскакивали с тетивы. Он не смог бы ее натянуть.



Он вздернул подбородок и ухмыльнулся. Звук он распознал раньше меня. Впрочем, он, вероятно, слышал его всю жизнь.

– Жалеешь меня? – прохрипел он.

Вечером, выйдя из дома Сары, они влились в толпу людей, наряженных в костюмы позапрошлого века – женщины были в пышных юбках, мужчины надели черные брюки с высокими сапогами и широкополые шляпы.

Я покачала головой.

– Ты здесь всю жизнь прожил? – спросила Сара.

Нет. Жалости к Ибрихиму я не чувствовала. Он сражался, и сражался хорошо.

Может, мы с ним были похожи. Оба воспитывались в мире, который надел на нас путы. Оба научились драться вдвое яростнее, чтобы возместить то, чего нам не хватало. Обоим было что ненавидеть.

– За вычетом учебы в университете.

Я стояла всего в двух шагах от него. Достаточно близко, чтобы увидеть, как у него чуть опустились плечи и по лицу промелькнула тень.

– Ну и как тебе здесь нравилось?

Он подумал о том, чтобы сдаться.

– Знаешь, в провинциальных городках есть свое очарование. Все кажется таким надежным. Помню, когда мне было лет шесть-семь, я отправлялся с друзьями на рыбалку или в лес, до самого ужина. А иногда мы ставили палатку и ночевали на берегу реки. И мои родители совершенно не волновались. Здесь для мальчишек рай, и я счастлив, что Джона растет так же.

– Нет. Не останавливайся. – Я достала из ножен второй клинок. – Пошли они все. Не давай им насмехаться над тобой. Дай мне честный бой, а я дам тебе честную смерть.

– Ты отпустишь Джону на реку с ночевкой?

Он стиснул зубы. Через секунду он разжал трясущиеся пальцы и выпустил лук, и тот упал на землю. Когда Ибрихим вытащил меч, он едва смог справиться с его весом. Но все же вложил в эти последние выпады все, что у него осталось.

Я не поддавалась ему. Мне потребовалось несколько секунд.

– Ни за что. Даже в нашем Нью-Берне все изменилось.

А когда я подтащила его к себе и приготовилась нанести смертельный удар, он посмотрел на меня уцелевшим глазом, словно всматриваясь в зеркало.

– Я рад, что это оказалась ты, – тихо сказал он.

Люди гуляли, подходили то к одному крыльцу, то к другому.

– Можно задать тебе один вопрос? – сказал Майлс.

И я постаралась не промахнуться, когда вонзила меч ему прямо в сердце.

– Это зависит от того, какой вопрос.

– Что за человек твой бывший муж? Ты о нем никогда не рассказывала.

Глава сорок седьмая

Толпа завопила. Ибрихим умер, глаз его закатился, и взгляд устремился куда-то вдаль. Я вытащила меч из его груди, выпустила тело, и оно упало на песок.

– Его зовут Майкл Кинг. Мы познакомились, когда он окончил магистратуру. Брак продлился три года. Он богат, образован, хорош собой.

Краем глаза я увидела движение. На другом конце арены открылась еще одна дверь.

Я повернулась, готовясь броситься в атаку, но вместо этого вздохнула с облегчением.

– Ну, теперь понятно, почему он тебе не нравится.

Там стоял Райн, и у него тяжело поднимались и опускались плечи. Его доспехи были разорваны в клочья. Матерь, какое же существо могло так раскромсать кожу? И он был весь мокрый. Лицо и шею облепили волосы, с которых капала вода. Может быть, Зарукс, бог моря?

Не важно. Он был жив. За это я была готова благодарить любого бога, какого потребуется. Ту же безмолвную молитву я увидела и на его губах, когда его взгляд остановился на мне.

– Первые года два мы были счастливы. Во всяком случае, я. У нас была чудесная квартира, мы все свободное время проводили вместе, и мне казалось, я его хорошо знаю. Но выяснилось, что я ошибалась. Под конец мы почти не разговаривали, только ругались… и брак у нас не получился.

Четвертая дверь резко распахнулась, прервав наше забытье.

Анджелика сама выглядела как богиня. Сплетенные волосы разметались, через бледную, как лед, щеку пролегла рана. Позади нее я мельком увидела нарисованную кровавыми брызгами картину. Анджелика лихо разделала соперников.

– И когда ты решила, что все кончено?

Как только она ступила на ристалище, все четыре двери позади нас захлопнулись и оставили нас запертыми на арене.

– Когда он принес бумаги на развод.

Райн, Анджелика и я подобрались, пристально вглядываясь друг в друга. Может, ждали очередного действа, еще одного явления Ниаксии.

Ничего. Только нарастающий до неистовства рев толпы, жаждущей кровопролития.

– Ты этого не ожидала?

Нет, больше никаких фокусов приготовлено не было. Просто три зверя в одной клетке. Кому нужны фокусы, когда уже есть вот это? Человек, изгой, монстр. Любовники, вынужденные обратить оружие друг против друга. Убитая горем женщина, обезумевшая от жажды мести. Одно это уже представление.

– Нет.

«Наступай, змейка. Наступай ты, пока они не начали».

– Я сразу понял, что он мне не понравится. – А еще Майлс понял, что она не все ему рассказала.

Это все еще был голос Винсента у меня в голове. И, несмотря ни на что, я все еще ему подчинялась.

– Может, поэтому мы с тобой и поладили, – усмехнулась она. – У нас вкусы одинаковые.

Я повернулась к Анджелике. Ее прищуренные глаза встретились с моими, и мы обе бросились вперед.



– Расходимся разве что во взглядах на провинциальную жизнь.

Анджелика была беспощадна.

– Я не говорила, что мне здесь не нравится.

Она не удостоила Райна ни единым взглядом. Словно его там и не было. Даже когда он демонстративно открывался – явно пытаясь ее отвлечь, – она атаковала только меня.

– Но вообще эта жизнь не по тебе, да? Ты здесь долго задерживаться не собираешься, так?

Я была ниже ее, быстрее и проворнее. Но в этом состояло мое единственное преимущество. Анджелика была прирожденным убийцей. Ростом с Райна и силой ему под стать. Одно дело было остановить ее клинок, и совсем другое – не дать своему хрупкому человеческому телу разлететься под ее разрушительными ударами.

– Смотря как сложится.

Во время одной особенно яростной атаки я блокировала ее мечами и услышала, как моя спина отчетливо хрустнула. Боль пронзила позвоночник, как молния.

– Что сложится?

Я изо всех сил старалась удержать блок. Из горла рвался хриплый рев. Я вложила все силы в свой Ночной огонь, и его дорожки побежали по всей длине моих мечей.

Она улыбнулась:

Но Анджелика почти не реагировала, когда ее хлестнули эти белые язычки пламени. И не морщилась ни от одной раны, которую мне удавалось оставить на ее теле, даже когда ее кожу начинал разъедать яд.

– Может, у меня появятся веские причины здесь остаться.

Она не спускала с меня глаз, с красными ободками, холодных от ярости. Не обращала внимания на Райна, отмахивалась от него и продолжала неутомимый шквал ударов.

Секунды растягивались в минуты, а минуты превращались в бесконечность.



Это была не просто стратегия. Она не просто хотела разделаться сначала со мной как со слабым противником. Нет, тут было что-то личное. Я не сомневалась, даже если и не до конца понимала почему. Винила ли она меня в смерти Айвена, хотя в туман его бросила не я, а Райн?

Майлс с Сарой побродили еще пару часов. Наконец народ стал расходиться по домам.

Имело ли это значение?

– Нам надо зайти в одно место, – сказал Майлс.

Времени думать не было. Не было времени задаваться вопросами. Не было времени перейти в атаку. Самое большее, что я могла, – это уклоняться от ее меча.

Отражая один из разрушительных ударов, на долю секунды я встретилась взглядом с Райном над ее плечом. Он пытался увести ее, и, видя откровенный страх на его лице, страх за меня, я испугалась. И ослабила внимание.

Он взял Сару за руку. Вскоре они оказались около старого двухэтажного дома. На крыльце горела дюжина свечей, в кресле-качалке сидела пожилая дама. Майлс и Сара устроились на ступеньках.

Я замешкалась на мгновение дольше, чем было можно.

– Добрый вечер, мисс Харкинс, – сказал Майлс. – Ну как, много у вас сегодня побывало народу?

Меч пустил на моем плече реку крови, и Анджелика удовлетворенно осклабилась.

Я попыталась отпрянуть, но она подняла кончики пальцев. Магией она пользовалась умело. Может быть, не настолько хорошо, как Айвен, но вполне достаточно для этого случая. Незаметное движение кисти – и мое тело перестало меня слушаться.

– Как обычно, – ответила мисс Харкинс. Ее хриплый голос выдавал заядлую курильщицу. – Сам знаешь, как это бывает. – Она пристально взглянула на Майлса: – Ну что, пришли послушать историю про Харриса и Кэтрин Прессер?

Я упала на колени. Сердце вздрогнуло; странно, неестественно помчалась и закрутилась кровь в венах, забурлила внутри, понемногу, начав с легкого кипения и быстро накалившись до боли, которая поглотила все остальные чувства. Я не могла пошевелиться.

– Я подумал, ей бы хорошо ее услышать, – серьезно кивнул Майлс.

Анджелика улыбнулась, подходя ко мне:

– Человек, ты неплохо себя показала. Лучше, чем я ожидала.

В глазах мисс Харкинс мелькнул задорный огонек. Майлс обнял Сару за плечи, и ей стало легко и покойно.

Ну уж нет.

Рассказывать мисс Харкинс начала шепотом:

Я слишком много прошла, чтобы теперь умереть. Я что есть силы сопротивлялась, заставляла мышцы не поддаваться магии.

Мне едва удалось приподнять меч.

– Харрис Прессер родился в восемьсот сорок третьем году, родители его держали небольшую свечную лавку в центре Нью-Берна. Кэтрин Порди исполнилось семнадцать, и она, как и Харрис, была в семье единственным ребенком. Ее родители владели гостиницей и лесопилкой, и семья считалась самой богатой в городе. В шестьдесят втором году в город вошли войска северян, но Харрис с Кэтрин все равно встречались летними вечерами и гуляли по берегу Ньюс. Но когда об этом прознали родители Кэтрин, они пришли в ярость и запретили дочери встречаться с Харрисом – они сочли, что отпрыск небогатого семейства Прессер недостоин их дочери. И тогда молодые люди придумали вот что. Когда родители Кэтрин засыпали, она выставляла на подоконник зажженную свечу, и Харрис выскальзывал из дому, забирался на старый дуб, что рос в аккурат под окном Кэтрин, и помогал девушке спуститься. Так они встречались чуть ли не каждый день, и любовь их становилась все сильнее.

Райн бросился на Анджелику, но она быстро отразила нападение, дав мне лишь секунды передышки – мне хватило, чтобы несколько раз вдохнуть воздух полной грудью и, пошатываясь, встать. Но едва я успела подняться, как она снова меня повалила и придавила ногой.

– Орайя, мне было приятно с тобой состязаться.

Мисс Харкинс прищурилась, в голосе появились зловещие нотки:

Неминуемая смерть медленно наползала на меня, как холодный туман, которого не видишь, пока не утонешь в его глубинах.

Я лежала спиной к толпе. Может быть, если бы я оказалась к ней лицом, я бы посмотрела на Винсента. А может, к лучшему, что не узнаю, как он увидит мой конец.

– Северяне установили в городе свои порядки. Объявили комендантский час, и любого, кто выходил на улицу поздно вечером, могли пристрелить без суда и следствия. Харрис не мог теперь встречаться с Кэтрин, но он допоздна работал в родительской лавке, а в окне всегда стояла горящая свеча – так он показывал Кэтрин, что тоскует по ней. Однажды священник, который симпатизировал влюбленным, передал Кэтрин письмо от Харриса: он уговаривал ее бежать с ним. В случае согласия она должна была выставить в окне две свечи. Так оно и случилось, и молодые люди, несмотря на все препоны, в полнолуние обвенчались. Службу служил тот самый священник, который доставил письмо.

Мой взгляд метнулся мимо Анджелики на Райна.

Я не знала, чего ждала. Но меня остро кольнула печаль, когда я увидела, что он вообще на меня не смотрит. Он глядел мимо меня в толпу. На что? Я не могла понять выражение его лица. Отчаяние и гнев. Словно он кого-то умолял и делал это с крайним отвращением.

К несчастью, родители Кэтрин перехватили следующее письмо Харриса. Спустя несколько дней отец Кэтрин обратился к полковнику северян и сообщил, что в городе скрывается шпион конфедератов. Харриса арестовали прямо в родительской лавке. Его должны были повесить, и его последней просьбой было зажечь свечу в окне лавки. Просьба была исполнена. Ночью Харриса повесили на том самом дубу, что рос у дома Кэтрин. Кэтрин была безутешна и понимала, что виной всему ее отец.

Он чуть опустил подбородок. Едва заметный кивок.

Она пошла к родителям Харриса и попросила отдать ей ту свечу, горевшую на окне в ночь, когда погиб Харрис. Свечу ей отдали, и вечером Кэтрин зажгла обе свечи. Родители нашли ее утром. Она покончила с собой – повесилась на том самом дубу, на котором казнили Харриса.

Анджелика воздела меч. Он должен был разрубить меня надвое.

Я приготовила оружие. Собрала последние остатки магии в жилах. Умру я сражаясь.

Майлс крепче обнял Сару.

Но произошло нечто странное. Удар не пришел, когда я его ожидала. Вместо этого Анджелика покачнулась, ее взгляд на секунду переместился на трибуны. Она на что-то смотрела.

И пропустила удар магии крови.

– Свечи горели всю ночь и весь следующий день, пока не превратились в две лужицы воска. Но они все равно горели целых три дня – ровно столько, сколько были женаты Кэтрин и Харрис, – и лишь после этого погасли. – Мисс Харкинс придвинулась поближе к слушателям: – До сих пор время от времени кто-нибудь рассказывает, что видел в том окне две горящих свечи. Но видят их только влюбленные. Увидите ли их вы двое – зависит лишь от силы вашего чувства.

Мисс Харкинс прикрыла глаза, словно рассказ лишил ее последних сил. Минуту она просидела без движения. Сара с Майлсом замерли, затаив дыхание, – боялись нарушить таинственную тишину. Когда же она открыла глаза, Майлс и Сара попрощались с ней и ушли.

Все мое тело пришло в движение, освобожденные мышцы заиграли, а клинок уже вонзился Анджелике в грудь.

На улице Майлс снова взял Сару за руку. Они молча свернули за угол и направились к Флит-стрит. Впереди, за домами, виднелась река.

Ночной огонь пришел мгновение спустя, окутав нас обеих.

– Ну что, идем ужинать?

«Дави сильно, чтобы пробить грудину».

У Анджелики было мускулистое и жилистое тело и к тому же доспехи. Но я бросилась на нее с такой силой, что меч поразил ее в сердце с первого удара.

– Да, сейчас пойдем, – рассеянно ответил Майлс.

Она рухнула. Не отразила удар, не попыталась его остановить. Может, если бы у меня было время, я нашла бы это странным. Она только встретилась со мной глазами.

Он замедлил шаг и вдруг остановился, притянул Сару к себе. Она закрыла глаза, лица их оказались совсем рядом, и больше для них уже ничего не существовало. Поцелуй длился целую вечность, и, когда губы их наконец разомкнулись, Майлс обнял ее, уткнулся ей в шею и нежно поцеловал в ямку над ключицей.

И улыбнулась.

– Удачи, – прошептала она, и пальцы с острыми когтями перестали хвататься за мой меч.

Через несколько минут они уже шли к ней домой, он не выпускал ее руки из своей, поглаживая большим пальцем ее ладонь. В квартире Майлс повесил куртку на спинку стула, а Сара пошла на кухню.

Ее тело с тяжелым глухим звуком ударилось о песок всем мощным весом.

Я медленно встала. Боль от магии Анджелики постепенно проходила. Я перешагнула через тело, чтобы не мочить ноги в луже крови.

– Что на ужин? – спросил он.

Райн стоял на другом конце арены, тяжело дыша.

– Лазанья и салат. Тебя устраивает?

Он выглядел воплощением сурового воина. От пота пряди его темно-рыжих волос прилипли к лицу. Не знаю, кто повредил в предыдущем испытании его доспехи, но постарался он на славу: самые рваные куски при движении отвалились, и в широкие прорехи были видны мускулистые грудь и плечи – можно было оценить его физическую мощь. Даже магия его меча казалась злее, чем раньше. Струйки дыма срывались с клинка зловещими всплесками.

Но глаза словно принадлежали другому.

– Еще как. Я могу чем-нибудь помочь?

Его глаза принадлежали тому, кто сегодня со мной проснулся. Кто целовал шрамы на моем горле, словно мое прошлое и все его темные уголки – ценность, которую надо защищать.

Сейчас здесь были только мы. Один из нас отсюда уйдет, а другой оставит душу на этом пропитанном кровью песке.

– Да все уже почти готово, – сказала Сара, ставя в духовку лазанью. – Если хочешь, разведи огонь. И открой вино – оно на столе на кухне.

На секунду мне захотелось бросить оружие наземь.

Но Райн поднял подбородок. Жилы на его шее дернулись. Я услышала все, чего он не сказал мне этим незаметным подбадривающим кивком.

– Будет сделано.

«Обещай мне, что не прекратишь драться».

У него был единственный шанс получить силу и помочь тем, кто его ждал. У меня был единственный шанс стать чем-то большим, чем человеком, брошенным на смерть в мире, который меня презирает. Ни один из нас не мог позволить себе пожертвовать этим – как бы нам того не хотелось.

– Я сейчас приду, – крикнула Сара и зашла в спальню.

Нет, мы будем драться.

Райн начал первым.

Поцелуй и обрадовал, и встревожил ее. Она понимала, что сегодняшний вечер определит их отношения, и была напугана. Ей придется рассказать Майлсу, почему распался ее брак. Сара причесалась, поправила макияж. Когда она вышла из спальни, в камине уже вовсю пылал огонь.

Глава сорок восьмая

Майлс вышел из кухни с бутылкой вина.

Мы с Райном очень хорошо умели драться друг против друга. Знали сильные и слабые стороны, знали привычки. Я понимала не только когда он сделает движение, но и как ответит на мое. Каждый выпад был результатом мысленных операций, основанных на интуитивном знании друг друга, накопленном за последние месяцы.

Это казалось каким-то извращенным. Порочным. Пользоваться близостью, чтобы убивать друг друга…

– Вот, решил, нам захочется сделать по глоточку, – сказал он, показав на бутылку.

Думал ли он о том же, что и я? В его движениях не было его обычной дикарской радости. Он не отпускал едких комментариев и не сопровождал их полуулыбкой. Никакого удовлетворения в его ударах. Когда я впервые задела его кожу, я вздрогнула, словно поранили мою. А когда он, в свою очередь, первый раз ранил меня до крови, он отпрянул, словно останавливая себя.

– Пожалуй, да, – согласилась Сара.

Но наш танец продолжался. Толпа визжала от удовольствия при каждом ударе стали о сталь. Я почти не слышала криков. У меня в ушах стучала, ревела кровь.

Это было мучительно. Невыносимо! Мне хотелось боли во всем теле, чтобы от этого меньше болело в сердце.

Майлсу ее тон показался немного натянутым, и это его насторожило. Сара устроилась на диване, и он сел рядом. Они довольно долго молча попивали вино.

Подобравшись к нему ближе, я громко прошептала:

Наконец Майлс взял ее за руку.

– Ты сдерживаешься.

– Что с тобой? – спросил он ласково.

«Ты сдерживаешься», – сказала я, приняв его в свое тело.

Я знала, что он тоже об этом думает.

– Я тебе не все рассказала, – тихо произнесла она.

– И ты, – ответил он.

И что мне надо было делать? Атаковать его со всей силы, чтобы заставить отвечать тем же?

Сара уселась поудобнее. Майлс дал ей время собраться с мыслями, а потом тихонько пожал ее ладонь.

– Ты сказал, мы в игре, – бросила я, снова вытаскивая оружие. – Так играй!

Его взгляд потяжелел, и у меня пробежал холодок по позвоночнику.

– Помнишь, ты спрашивал о моем бывшем муже?

– Как скажешь, – кивнул Райн.

И на этот раз он атаковал меня Астерисом.

Майлс кивнул.

Он устал, и это ослабило его магию, но она оставалась смертоносной силой. Я ахнула и попятилась. Удар меча я отразила, но выплеск черно-белого света поранил мне кожу, оставив кровь и ожог. Наивно с моей стороны было удивляться, что он так охотно ответит на мой вызов.

Я же просила его нападать, вот он и нападал.

– Понимаешь, все было не так просто…

«Страх – всего лишь набор физических реакций», – напомнила я себе.

Страх – это усиленное сердцебиение, неровное дыхание и вспотевшие ладони. Страх – это путь к гневу, а гнев – это путь к победе и власти.

– Сара, ты вряд ли расскажешь что-то, что заставит меня изменить отношение к тебе.

Когда я заглянула Райну в глаза и представила, как его кровь будет впитываться этой поганой грязью, страх, прокравшийся в легкие, размазал меня. Но все это тоже был путь к силе.

Я атаковала, и в этот раз меня окружал Ночной огонь.

Сара улыбнулась, но глаз на него не подняла.

Что-то между нами порвалось. Все эти мелкие аккуратные тычки, эти осторожные танцы из блоков и уклонений резко закончились. Нашей целью стали раны до крови.

При каждом ударе Райна расцветал Астерис, так же как в моих руках горел Ночной огонь. Каждый раз, когда мы сходились, две магии взрывались и трещали, тьма и свет рвали друг друга в клочья. Его магия прокатывалась по мне, и кожа от нее саднила и кровоточила. Моя магия горела над его кожей, прижигая открытые участки тела.

– Помнишь, я спрашивала тебя о Мисси? – сказала она.

Больше никаких долгих взглядов, никаких колебаний. Только грубая прагматичность.

– Да.

Я всегда восхищалась боевым искусством Райна. Он владел мечом, как владеет кистью художник, – каждый мазок был упражнением в грациозности и красоте. Сейчас меня потрясала эта изящность его порывов и движений, все эти новые аспекты его брутальности, видимые только с точки зрения ее мишени. Возможно, я смогла оценить каждый мазок, оставленный кистями смерти, только когда стала ее холстом.

Толпу я больше не видела и не слышала. Ночной огонь распространялся по песку тихо и неумолимо, как медленный марш смерти. Райн перестал сдерживать свою магию, и каждый выброс Астериса прокатывался по всей арене.

– Ты тогда говорил про то, какой она была замечательной матерью и вы оба мечтали, чтобы у Джоны были братья и сестры… Я такой не буду никогда. Поэтому-то Майкл меня и бросил. – Она взглянула на Майлса. – У меня не может быть детей.

Я встретилась с ним глазами через языки пламени. Сейчас, окруженные холодным сине-белым цветом моей магии и пурпурно-черным – его, эти глаза выглядели ярко-красными. В них я видела только мрачную решимость. Конечно. Ему есть за что сражаться. Народ, который на него полагается. Те, кого ему нужно спасти. Все, что мы выстроили вместе, было лишь препятствием на той дороге.

Его следующий удар предназначался для убийства.

– Мне очень жаль… – Майлс не нашел другого ответа.

Райн был намного больше меня и намного сильнее. Я проворнее, но не слишком – и не тогда, когда он выпустил крылья. Сейчас он их расправил, чтобы броситься на меня. Я не смогла среагировать достаточно быстро.