– Помните, вы обещали, – проговорила она с мольбой в голосе.

Тот кивнул с некоторым раздражением, и, не дожидаясь, выдернул бандероль у нее из рук. Он спрятал пистолет в карман пальто, затем осмотрел бандероль, вскрыл ее и вытащил оттуда листы, исчерченные схемами и заполненные формулами.

– Это они, – сказал черный человек торжествующе, – это они!

С этими словами он упрятал бандероль в недрах своего черного пальто. Потом на секунду задумался и как-то нехорошо улыбнулся. Правая рука его скользнула в карман и вынырнула назад уже с револьвером.

– Мне очень жаль, сударыня, – проговорил он. – Увы, дело слишком важное, и я не имею права оставлять свидетелей.

В полутьме не было видно, как изменилось лицо у Лидии Васильевны, однако голос у нее задрожал.

– Но вы же обещали! – воскликнула она.

Черный человек пожал плечами. Да, он обещал, но он обещал не трогать ее детей. О самой Лидии Васильевне речи не шло. Сказав так, он поднял пистолет – на Верещагину из черного револьверного дула глянула адская тьма. Завыли под высоким потолком голоса демонов, вселенная хрустнула и стала медленно разламываться на куски…

– Одну минутку, – вдруг раздался чей-то доброжелательный голос.

Могло показаться, что этот голос, этот мягкий баритон прозвучал прямо с небес, однако черного человека обмануть было трудно – голос шел у него из-за спины. Шагнув вперед и в сторону, он одним движением развернулся вокруг своей оси, готовый разрядить револьверы в неведомого врага, пусть даже это был бы сам Сатана.

Разумеется, за спиной его стоял вовсе не князь тьмы, однако то, что он увидел, было пожалуй, немногим лучше. Впрочем, точнее было бы сказать – то, чего он не увидел. Ибо две неясных фигуры, возникшие перед ним прямо из темноты, вдруг словно расточились в воздухе, а в следующий миг мистер Моррис почувствовал, что ему по ногам ударил тяжелый и немыслимо твердый мельничный жернов. Его подбросило вверх и немного вбок и он, выпустив из рук пистолет, шлепнулся на пол, как лягушка.

– Теряете хватку, – пробурчал Ганцзалин, развернув ошеломленного черного человека и надевая ему наручники на запястья. – Сметающая подсечка, конечно, хорошо, но вернее было сразу отшибить ему голову.

– Я давно замечаю за тобой мелкоуголовные наклонности, – поморщился Загорский. – И вообще, что это за слова такие – «отшибить голову», тем более – при даме?

– Ничего, я как-нибудь перетерплю, – отвечала Верещагина, устремив гневный взор на Морриса. – Он угрожал моим детям. Он сказал, что Вася надышался хлороформа.

Коллежский советник взглянул на помощника, тот бросил незваного гостя и вышел из мастерской.

– Не беспокойтесь, сударыня, все будет в порядке, – сказал Нестор Васильевич, беря за шиворот мистера Морриса и приподнимая его над полом. – Ну-с, кто это у нас такой?

Тот злобно забился у него в руках.

– В чем дело? Отпустите меня!

Коллежский советник пожал плечами: как скажете, и, действительно, отпустил незваного гостя. Тот тяжело плюхнулся обратно на пол и злобно поглядел на Загорского снизу вверх.

– Темновато у вас тут, – заметил Нестор Васильевич.

Он оглянулся назад, на письменный стол, на котором стоял подсвечник и горели свечи. Затем повернулся и двинулся к столу. Глаза у мистера Морриса вспыхнули, и он прямо с пола совершил длинный прыжок за револьвером, который Ганцзалин по непростительной оплошности оставил лежать на полу. И хотя руки у него были скованы наручниками, но действовал он очень ловко и даже успел схватить револьвер. Но воспользоваться им, увы, не смог – стоявшая рядом Верещагина изо всей силы пнула его ногой в скулу…

Спустя пару минут обезоруженный и скованный наручниками мистер Моррис угрюмо сидел на стуле возле письменного стола. Огонь, исходивший от свечей, трепетал и бросал тень на лицо пленника, которое, казалось, корчилось от злобы.

– Знаете ли вы, Лидия Васильевна, кто этот симпатичный во всех отношениях господин? – спросил коллежский советник и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Это не кто иной, как третий секретарь американского посольства Чарльз Джошуа Моррис.

Верещагина кивнула: именно так, он назвался Моррисом. Непонятно только, почему он сказал ей свое настоящее имя?

– Очень просто: он собирался вас убить, а потому не боялся разоблачения, – отвечал Загорский. – И это мне кажется очень странным. Почему американский дипломат, пусть даже он работает на секретную службу, готов убить женщину с такой легкостью?

И он вперил в Морриса пронзительный взор. Тот поначалу только нагло ухмылялся, но потом не выдержал и отвел глаза.

В мастерскую вошел Ганцзалин. Коллежский советник бросил на него быстрый взгляд, помощник успокаивающе кивнул.

– Мальчик в безопасности, – сказал китаец, обращаясь, впрочем, не так к господину, как к Верещагиной. – Небольшое отравление хлороформом. Я отнес его на второй этаж, в детскую.

– Я пойду к нему, – быстро сказала Лидия Васильевна и вышла вон из мастерской.

Загорский взял еще один стул, поставил его напротив Морриса и сел на него, закинув ногу на ногу.

– Итак, мистер Моррис, позвольте представиться. Меня зовут Нестор Загорский, я русский дипломат, состою в чине коллежского советника. Вот этот свирепого вида китаец – мой помощник Ганцзалин. Человек он дикий и, как вы, наверное уже поняли, склонный к жестокости и насилию. Поэтому рекомендую быть с нами предельно откровенным и, как сказал бы сам Ганцзалин, не тянуть коня за хвост.

Моррис, однако, даже не смотрел на Загорского. Он пустыми глазами глядел куда-то в окно, за которым бушевала пурга.

– Вы пришли сюда затем, чтобы украсть чертежи нового двигателя, который был изобретен инженером Эндрю Тимоти и продан его наследниками русскому правительству, – снова заговорил Загорский. – Поначалу я думал, что вы явились сюда по заданию американской секретной службы. Но меня смутила ваша решительность. Секретная служба – государственная организация. И, хотя, как всякая организация такого рода, она не отличается особенной щепетильностью, но, насколько мне известно, с детьми и женщинами не воюет. И уж подавно не стала бы она убивать ни в чем не повинных людей, которые, между нами говоря, ничем ей не угрожают. Вы же готовы были убить Лидию Васильевну. Из этого я делаю вывод, что вы действуете не по поручению официальных лиц, а на свой страх и риск. Я хотел бы понять, кто является вашим сообщником или, выражаясь точнее, кто сообщил вам о двигателе Тимоти? Откуда вы знали, что бандероль с чертежами придет в дом к Верещагину?

Моррис ответил не сразу, он как будто что-то прикидывал. Затем, наконец, посмотрел Загорскому прямо в лицо.

– Если вы действительно дипломат, вы должны понимать, что я вправе рассчитывать на дипломатический иммунитет, – проговорил он отчетливо и как-то зловеще.

– Безусловно, – согласился коллежский советник. – Однако ведь я не нападаю на вас и ни к чему вас не принуждаю. Пока это просто дружеская беседа.

Моррис отвечал, что не желает вести никаких бесед и требует немедленно его освободить.

– Простите, – развел руками Загорский, – но вы ворвались в частный дом с целью ограбления, наставили пистолет на хозяйку дома и угрожали убить ее. Кроме того, от ваших действий пострадал ее сын. Скажу вам, как дипломат дипломату, это дело требует разбирательства в полиции.

– Прекрасно, – американец ухмыльнулся и, несмотря на наручники, откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу. – Вызывайте полицию.

Коллежский советник некоторое время внимательно изучал его лицо, потом вздохнул. Судя по всему, мистер Моррис не желает быть откровенным. Это прискорбно. Но раз так, то он, Загорский, сам попытается разобраться, что за история тут случилась, и кто именно стоит за спиной американского дипломата.

– Когда Василий Верещагин по моей просьбе отправлял бандероль с чертежами мистера Тимоти в Россию, я подозревал, что ее непременно попытаются перехватить, – начал Нестор Васильевич свой монолог. – Именно по этой причине я решил не пользоваться дипломатическими путями. Во-первых, в отличие от частных отправлений, дипломатическая почта на виду, во-вторых, ее всегда можно вскрыть и досмотреть, не говоря уже о том, чтобы просто украсть. Итак, чертежи были отправлены обычной бандеролью на адрес господина Верещагина. Почему не на мой, спросите вы? Потому что я предположил, что именно этого будут ждать ваши сообщники.

Тут коллежский советник прервался и с интересом обозрел пространство мастерской, в том числе и завершенные уже картины, стоявшие на мольбертах.

– Все-таки Верещагин – по-настоящему талантливый художник, – сказал он, – вы не находите? Жаль, что тут темновато, иначе вы бы наверняка оценили его дарование.

– Мне плевать на вашего Верещагина и на его дарование, – сквозь зубы процедил американец. – Вы ответите за то, что насильно удерживаете американского дипломата!

Загорский улыбнулся. Пока он слушал угрозы господина дипломата, ему припомнилась модная песенка: «Ах, оставьте, ах, оставьте! Все слова, слова, слова…» Впрочем, недооценивать значения слов не следует, кое на кого они производят неизгладимое впечатление. Особенно, если речь идет о поэзии таких мастеров, как Пушкин или Эдгар По. Однако мистер Моррис далеко не Эдгар По и уж подавно не Пушкин, его словесные экзерсисы тут совершенно недейственны.

– Итак, вернемся к нашим баранам, – продолжил коллежский советник. – Понимая, что в России есть человек, который попытается выкрасть чертежи, мы с Ганцзалином рассчитали время так, чтобы прибыть в богоспасаемое наше отечество чуть раньше, чем сюда доплывет американская бандероль. Верещагин написал жене письмо, в котором в двух словах объяснил всю историю и попросил ее оказать нам максимальное содействие в решении нашей задачи.

– Это было непросто, – внезапно сказал Ганцзалин, который на всякий случай стоял за спиной американца и зорко следил за каждым его движением.

Господин согласился с помощником – это было непросто, потому что требовалось скрыть их присутствие в доме не только от посторонних, но и от домочадцев. Впрочем, они не рассчитывали на долгое тут пребывание: от силы на двое-трое суток. Так оно и вышло.

– Вы спросите, почему я ждал вашего появления вместо того, чтобы просто переправить чертежи в Министерство иностранных дел? Отвечу: во-первых, мне хотелось знать, кто заказал похищение чертежей, во-вторых, мне было интересно, кто попытается их выкрасть.

Кандидатов на место заказчика было несколько. Первым номером шла секретная служба США, действующая в интересах американского государства. Второе место занимали головорезы Робинсон и Ван Хален, охотившиеся за чертежами еще в Америке. И, наконец – неизвестный пока тайный агент, внедрившийся в русский дипломатический корпус в Америке. Хуже всего и опаснее был бы третий вариант. В этом случае агента непременно следовало вывести на чистую воду.

Первый вариант отпал довольно скоро. Секретная служба могла узнать о чертежах только от Робинсона и ван Халена, которых она арестовала за попытку убийства Мэри Остин. Однако из Америки Загорскому сообщили, что Робинсон и ван Хален ничего не рассказали об изобретении Тимоти государственным агентам. Вероятно, бандиты все-таки надеялись, что рано или поздно у них получится добраться до него самим.

Вторыми возможными организаторами похищения могли бы стать Робинсон и ван Хален. Однако они, как уже говорилось, сидят в американской тюрьме в ожидании суда, а оттуда довольно сложно организовывать какие бы то ни было дела за океаном.

Наиболее вероятным кандидатом Загорскому казался внедренный в русское консульство американский шпион. Он уже даже начал присматриваться к совершенно конкретному человеку. Однако в результате проведенного им небольшого расследования выяснилось, что был еще и четвертый вариант. Кто же был этот четвертый, с которым мистер Моррис вступил в сговор?

– Мне надоело слушать ваши идиотские измышления, – грубо отвечал мистер Моррис. – Я американский гражданин, я дипломат, и я требую отпустить меня или немедленно вызвать сюда консула.

– Дойдем и до консула, – отвечал Загорский, – всему свое время. Вычислить вашего сообщника, точнее сказать, сообщников, оказалось не так трудно. Об изобретении инженера Тимоти знал крайне узкий круг лиц, и я почти всех сейчас перечислил. Неназванными остались только двое: Мэри Остин и Оливер Картер.

Тут удивился даже Ганцзалин.

– Шутите? – спросил он. – Шутка ложь, да в ней намек, шпионам всяческим урок. Зачем Мэри было красть чертежи, которые она только что сама продала России?

Загорский хмыкнул. Об этом они говорили еще в Америке. Чертежи попали ей в руки слишком поздно, она не успела сделать с них копию. А ведь изобретение мистера Тимоти вполне можно было бы продать во второй раз – Америке, Франции, Германии, да хоть той же Японии, у которой с нами давно назрел серьезный конфликт. Вероятно, довольно скоро страна Восходящего солнца вступит в войну с Россией, и сверхбыстрая субмарина тут будет очень к месту. Таким образом, продав чертежи кому-то еще, американские голубки могли бы получить двойную, а то и тройную выгоду.

– Но как они снеслись с Моррисом и, главное, как он согласился на эту аферу? – Ганцзалин, похоже, был по-настоящему удивлен. – Третий секретарь американского посольства вряд ли стал бы связываться с незнакомыми проходимцами.

– С незнакомыми – ни к коем случае, – согласился коллежский советник. – Но кто тебе сказал, что они незнакомы? Вернувшись в Россию, я попросил своего шефа, хорошо знакомого тебе тайного советника С. достать мне досье на всех американских дипломатов. Бумаги мне привезли сегодня вечером, я успел их наскоро проглядеть. И – о чудо! – у одного из них обнаружился единоутробный брат по имени Оливер Картер. Как легко догадаться, этим дипломатом оказался сидящий перед нами мистер Моррис.

– Тогда все понятно, – кивнул китаец.

– Да, тогда все становится на свои места, – согласился Нестор Васильевич. – Потому что одно дело – незнакомый жулик и совсем другое – брат.

Моррис посмотрел на них устало и сказал, что они сошли с ума, причем оба сразу. Они, кажется, собирались отдать его в руки полиции? Сейчас для этого самый подходящий момент.

– Нет-нет, полиции мы вас не отдадим, это было бы слишком просто, – покачал головой коллежский советник. – Вы дипломат, полиция будет вынуждена вас отпустить, и вы, как ни в чем не бывало, отправитесь по месту службы в Санкт-Петербург. Если в американском посольстве возникнут вопросы, какого черта вы полезли в чужой дом, вы сочините какую-нибудь романтическую историю о неразделенной любви к госпоже Верещагиной. В самом крайнем случае вам поставят на вид ваше безнравственное поведение и переведут служить в другую страну. Вы, разумеется, очень бы на это рассчитывали. Однако это было бы слишком мягким для вас наказанием.

– Чего же вы хотите? – кажется, впервые голос Морриса дрогнул.

– Я хочу дать делу законный ход. Я хочу вызвать вашего консула и объяснить, почему вы на самом деле здесь оказались. Уверяю вас, ваше начальство не придет в восторг, узнав, что вы решили провернуть подобную операцию частным образом, заботясь не об Америке, а о собственном кармане. Таким образом, вы, как государственный служащий, стали нарушителем не только российских законов, но и американских. Я не говорю о том, что карьера ваша кончена – это само собой разумеется. Я предлагаю вам подумать о других, более серьезных последствиях.

– Я понял, я все понял, – с досадой проговорил Моррис. – И потому спрашиваю вас: чего вы хотите?

Загорский несколько секунд молча глядел на него, потом улыбнулся.

– Ганцзалин, – сказал он, – бумагу и перо.

Помощник открыл выдвижной ящик стола, вытащил стопку белой бумаги, положил перед американцем. Пододвинул к нему чернильницу с пером.

– Пишите, – сказал коллежский советник.

Американец вытянул вперед руки, скованные наручниками. Ганцзалин подошел, снял с него наручники. Моррис растер запястья, взял перо в руку.

– На каком языке писать? – спросил он.

– Пишите по-английски, – отвечал Загорский, поколебавшись самую малость. – Готовы?

– Да.

– «Я, третий секретарь посольства США в Российской империи Чарльз Джошуа Моррис, обязуюсь…»

Перо, бойко бежавшее по бумаге, вдруг застыло в руке Морриса.

– Вы собираетесь заставить меня сотрудничать с русской разведкой? – в голосе его звучала безнадежность.

Загорский пожал плечами.

– Кто говорит о разведке? Вы будете сотрудничать лично со мной.

– И все?

– Там видно будет…

И Загорский стал диктовать дальше.

Закончив писать, Моррис поставил дату, подпись и протянул лист коллежскому советнику. Тот бегло пробежал глазами написанное, кивнул и передал лист Ганцзалину, который теперь стоял у него за спиной.

– Что теперь? – спросил Моррис.

– Ничего, – отвечал Нестор Васильевич. – Теперь вы можете идти.

– Значит, я свободен? – американец, кажется, никак не мог поверить, что его отпускают так просто.

– Не смею вас больше задерживать, – вежливо отвечал Загорский.

Моррис несколько секунд сидел неподвижно. Потом медленно поднялся со стула и еще медленнее двинулся к двери. Загорский и Ганцзалин глядели ему вслед.

– А что будем делать с Картером? – негромко спросил Ганцзалин. – Ведь он чуть не украл проданные нам чертежи!

– Подумаем, – сказал коллежский советник. – Надо бы, конечно, наказать его за вероломство, но жалко Мэри…

Услышав это, мистер Моррис замер на пороге мастерской. Повернул голову к Загорскому.

– Мэри? – проговорил он каким-то каркающим голосом. – Вам жалко Мэри? Так ведь это Мэри заварила всю эту кашу! Именно она подговорила Картера украсть чертежи, именно она подготовила всю операцию… Если уж кого и наказывать, так это ее!

Ганцзалином озадаченно поглядел на господина. Тот чуть заметно улыбался.

– Вы знали! – воскликнул ошеломленный китаец. – Вы все знали про Мэри!

– Ну, не то, чтобы знал наверняка, – отвечал коллежский советник, – скорее догадывался. Признаюсь, мне жаль, что я оказался прав. Лучше бы я ошибся.

Ганцзалин только головой качал: вот и доверяй после этого женщинам! Поневоле вспомнишь многочисленные народные мудрости.

– А кстати, – сказал коллежский советник, – что на этот счет говорят русские пословицы и поговорки?

– Жена мужа любила – в тюрьме место купила, – слегка подумав, проговорил Ганцзалин.

– Не без того, – согласился Нестор Васильевич.

– Наша Мэри хуже дикого зверя, – увлекся помощник.

Загорский поморщился – нет, это чересчур.

– О женщины, вам имя – вероломство! – припечатал китаец.

Загорский покачал головой: это тоже не подойдет. Оскорбленный в лучших чувствах Гамлет красит всех женщин одним черным цветом. У Шекспира на этот счет есть куда более точная характеристика. И коллежский советник произнес негромко, устремив глаза в огромное окно, за которым бушевала метель.

«Она хитрей змеи, хотя скромней голубки,Чиста как херувим, как сатана лукава,Податлива как воск, но как железо ржава,Прозрачна как стекло, но чувства так же хрупки.Бела как лилия, как лилия нежна,Во всем пленительна и фальши вся полна…»

– Это верно, – неожиданно кивнул мистер Моррис. – Чистая правда, как будто про мисс Остин писано.

С этими словами он отвернулся и, наконец, покинул мастерскую.

– Осторожнее, мистер Моррис, – вслед ему сказал Загорский. – На улице ночь и пурга, вас может занести.

– Про сравнению с тем, от чего он сегодня спасся, пурга – меньшее из зол, – философски прокомментировал Ганцзалин.

Он взял со стола подсвечник и пошел вдоль стен, разглядывая освещаемые свечами картины, выстроившиеся в ряд, словно солдаты бесконечной армии искусства. Загорский молча следил за ним взглядом. Коллежский советник знал своего помощника, как самого себя, и видел, что тот чем-то обеспокоен.

– Ну, – сказал он наконец, – что тебя тревожит, дружище Ганцзалин?

– Так, – отвечал китаец, – разные бессмысленные суеверия.

– А именно? – нахмурился Нестор Васильевич.

Несколько секунд помощник молчал, потом все-таки заговорил. На Верещагине висит индейское проклятие, которое должно было убить его в три дня. Вождь Бегущая Пума сумел отсрочить исполнение проклятия, но не снять его совсем. Он сказал, что если не найти сильного шамана, который обезвредит проклятие, Седому Медведю осталось всего три весны. Первая весна из отпущенных трех уже наступила, а они так и не нашли шамана. И говорите, что хотите, но после того, как Лунный Волк наложил проклятие на Верещагина, тот сделался совсем другим.

Коллежский советник глядел на помощника с веселым удивлением.

– Ганцзалин, ты, кажется, стал суеверным?

– Я, кажется, и был суеверным, – сердито пробурчал китаец.

– Неужели ты веришь во все эти истории с проклятиями? Это было просто отравление и ничего больше.

– А Бегущая Пума, который взял часть этого проклятия на себя? Кто отравил его – да так, что он погиб от пули Картера?

Коллежский советник только головой покачал. Ну, хорошо, вот вернется Верещагин в Россию, они немедленно найдут для него шамана.

– Самого лучшего шамана найдем, – говорил Загорский. – Иван Петрович Павлов, Николай Васильевич Склифософский, Илья Ильич Мечников – выбирай любого.

– Это не шаманы, а врачи, ученые, – хмуро отвечал Ганцзалин. – А нам нужен настоящий шаман…

– А знаешь ли ты, что настоящий врач всегда немножечко шаман, потому что талант в этой области сравним с волшебством? – спросил коллежский советник. И не, слушая ответа, махнул рукой. – Ни о чем не волнуйся, что-нибудь да придумаем для нашего Василия Васильевича.

И повернувшись к окну, коллежский советник снова вперил бестрепетный взгляд в пургу, бушевавшую за окном.

Постскриптум

Тридцать первого марта тысяча девятьсот четвертого года во время русско-японской войны командующий Тихоокеанской эскадрой адмирал Степан Макаров погиб на борту броненосца «Петропавловск», уничтоженного японской миной или торпедой, пущенной с подводной лодки. Вместе с адмиралом погиб русский живописец Василий Верещагин.

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» № 94 за 1904 год:
«Весь мир содрогнулся при вести о трагической гибели В. Верещагина, и друзья мира с сердечной болью говорят: „ушел в могилу один из самых горячих поборников идеи мира“. Макарова оплакивает вся Россия; Верещагина оплакивает весь мир».