— Не. По националности ко?[10] — уточнил парень. — Пол>ска?

Наконец до Эли дошло.

— Русская я, — хмуро сообщила она, присаживаясь на другой край дивана. — Элис. — Она показала на себя пальцем.

– Јасно[11], — сказал парень и стал смотреть на экран.

— Так я не поняла. — Эля ощутила в себе внутреннюю потребность продолжить разговор. — Тебя как зовут-то — Сбрин или Серб?

Молодой человек снова глянул на новую знакомую: вначале непонимающе, но потом его взор прояснился.

— Сбрин нще име. Нацща. А име Младен[12]. Му name is Mladen[13].

— Ага, — сказала Элис. — Ну, приятно познакомиться.

Однако парень не ответил, а просто пожал плечами.

Некоторое время парочка смотрела телевизор, причём Эля не понимала в обсуждении ни слова.

— А ты тоже здесь лежишь? — не выдержала долгого молчания Элис и неожиданно для себя задала этот идиотский вопрос. Когда она уже решила, что Младен не понял фразы, парень вдруг сказал:

— Ускоро имам операцщу. Резайе се овде. Tumor[14]. — И он полоснул себя пальцем по животу.

— Живот будут резать? — перевела для себя Эля. — Ни хрена себе!

— Аха.

Пока Элис раздумывала, что бы ещё такое спросить, чтобы её новый знакомый понял, тот сам обратился к девушке.

— Хойеш да ходаш?[15] — вопросил он.

— Чего?

— М-м-м… Want to go… Walk…[16] Поход?

— Поход? Гулять, что ли?

— Да-да! — обрадовался Младен. — Гуйлять!

— Так где тут разгуляешься-то? — Эля обвела рукой помещение.

— Знам[17], — заверил её новый друг и протянул ей руку.

И Эля, сама от себя этого не ожидая, протянула ему руку навстречу.

Младен предупредил, что вокруг расставлены камеры слежения, поэтому они пробирались в подвальное помещение кружными и окольными путями. Эля моментально заблудилась в хитросплетении коридоров, но новый знакомый шёл вполне уверенно. Как поняла Элис, он находился в клинике уже больше недели и успел отлично изучить все внутренние коммуникации.

Вскоре они остановились перед неприметной дверью, находившейся в одном из хозяйственных коридоров. Дверь, судя по всему, вела в какую-то подсобку. Младен произвёл некие манипуляции, которые Эля не рассмотрела, с электронным запором и распахнул створку. А потом, взяв за руку, втянул девушку внутрь. В кладовке было пыльно и темно.

Парень аккуратно прикрыл дверь изнутри (от чего стало ещё темнее), потом пошарил рукой где-то в глубине стеллажа и извлёк оттуда два средних по размеру полиэтиленовых пакета. Раскрыл их по очереди, проверяя содержимое, а потом один передал Эле. Насколько она определила на ощупь, внутри находились какие-то шмотки.

— Теби и мени[18], — прокомментировал свои действия серб.

Оказалось, в пакетах комплекты одежды. Эле достался спортивный костюм: штаны и олимпийка.

— Пресвуци се![19] — приказал Младен вполголоса. — Change your clothes![20]

— Чего? Надевать? — непонимающе переспросила Эля. — Это же мужской костюм!

— Нема разлике… Нет разнийцы! — пояснил парень.

Сам он уже стянул верх пижамы и облачался в молодёжное поло; Элис успела краем глаза в полумраке рассмотреть его крепкую мускулатуру. Штаны Младен, нисколько не стесняясь, поменял на свободные брюки.

— Теперя ти! — приказал он, вынимая из-под нижней перекладины ещё и две пары обуви — сандалеты и кроссовки.

— Ты предлагаешь мне прямо при тебе переодеваться? — возмущённо поинтересовалась Эля. — И не делай вид, что не понимаешь! Выходи давай в коридор!

— Приметите![21]

— Никто ничего не приметит, не выдумывай! — Элис вытолкала парня наружу.

Тот нехотя, но подчинился.

Эля примерила костюм, он оказался малость велик, но, в принципе, сойдёт. С нынешней модой на унисекс вряд ли она будет сильно выделяться из толпы. Кроссовки тоже оказались на два размера больше, но что уж поделаешь.

После окончания процедуры переодевания Младен запихал пижамы в пакеты и задвинул их обратно. А потом снова повёл Элю по запутанным коридорам.

Элис не понимала, как у него это получилось, но серб вывел-таки их из корпуса стационара через заброшенный запасной выход. Потом они, крадучись, прошли по территории и остановились перед неприметной покосившейся калиткой где-то на заднем дворе.

— Хокус-покус, — сказал Младен и легко раскрыл дужку висячего замка на щеколде. Оказывается, замок был не замкнут, а просто повешен для вида.

Они переместились за ограду, пробрались каким-то тёмным переулком и вышли на оживлённую ночную улицу Амстердама — будто попали в другой мир!

У Элис аж закружилась голова. Ночью город жил почти как днём! По проезжей части проносились многочисленные машины, вокруг сновали люди, слышался весёлый смех, воинственные крики; действительно, вокруг словно царил праздник. И снова Эля почувствовала тот самый запах свободы — приторно-сладковатые пары, словно растворённые в местном воздухе.

— Па како? Сјајно?[22]— весело спросил её Младен, подхватывая под руку. — Cool?[23]

— Ещё бы не кул! — отозвалась Эля, обалдело озираясь.

— Где идемо?[24]

— Чего?

— Где пойдём?

— Куда пойдём, что ли? — переспросила девушка, и серб кивнул.

— Слушай… — У Эли вдруг родилась очередная завиральная мысль. — А отсюда до «квартала красных фонарей» далеко?

— Крас-них фо-на-рэй, — повторил Младен по слогам. — А! Поньял. Далеко. Али пред нама je цела ной![25] Дойдйём!

— Ну, так пошли тогда! — Эля подхватила парня под руку и потащила по тротуару вперёд.

— Стоп, — затормозил он девушку. — На другу… сторону!

И они поменяли направление движения на противоположное.

— Зашто ти треба?[26] — спросил серб, когда они разминулись на тротуаре с группой поющих что-то молодых ребят. — Зачем табе? Тамо… проститутке!

— Ты дурак, что ли? — огрызнулась Эля. — Это ж достопримечательность, деревня! Посмотреть хочу!

Глава 15

Дьявол иде

Урбан Футроз так любил своих дочерей, что не отказывал им ни в чем: в награду за это ему никогда не приходилось раскаиваться в безмерной уступчивости любым просьбам избалованных девушек. Футроз родился бездельником, хотя его состояние, ум и связи легко могли дать этому здоровому, далеко не вялому человеку положение выдающееся. Однако Футроз не имел естественной склонности ни к какой профессии, и всякая деятельность, от науки до фабрикации мыла, равно представлялась ему не стоящей внимания в сравнении с тем, единственно важным, что – странно сказать – было для него призванием: Футроз безумно любил чтение. Книга заменяла ему друзей, путешествие, работу, спорт, флирт и азарт. Иногда он посещал клуб или юбилейные обеды своих сверстников, выдвинувшихся на каком-либо поприще, но, затворясь в библиотеке, с книгой на коленях, сигарами и вином на столике у покойного кресла, Футроз жил так, как единственно мог и хотел жить: в судьбах, очерченных мыслями и пером авторов.

Амстердам, 17 сентября 1889 года

Следующий разговор у Эриха с инспектором состоялся уже на следующий день. Винк сам пришёл к судмедэксперту в экзекуторскую.

Краузе как раз закончил осматривать очередную часть останков тела, если можно так выразиться о выловленном накануне у пирса рыбной биржи.

Его жена, Флавия Футроз, бывшая резкой противоположностью созерцательного супруга, после многолетних попыток вызвать в Футрозе брожение самолюбия, треск тщеславия или хотя бы стыд нормального мужчины, добровольно остающегося ничтожеством, развелась с ним на четвертом году после рождения второй дочери, став женой военного инженера Галля. Она иногда переписывалась с Футрозом и дочерьми, сумев придать новым отношениям приличный тон, но не удержав сердца детей. Девочки еще больше полюбили отца, а когда ему удалось вполне понятно для юных голов доказать им неизбежность такой развязки, не осуждая жену, даже оправдывая ее, – всех трех соединил знак равенства. Девочки открыли, что отец чем-то похож на них, и приютили его в сердце своем. Там занял он уютное, вечное место – наполовину сверстник, наполовину отец.

Инспектор из-за брезгливости не стал подходить близко к столу для вскрытия, возле которого зловеще посверкивали хромированными частями специализированные инструменты.

К такому-то человеку, представляя его сделанным из железа и золота, должен был явиться Тиррей Давенант. Когда девушки уезжали, он еще некоторое время смотрел на дверь даже после того, как стало пусто на мостовой, и опомнился лишь, когда увидел фургон с ящиками.

— А, это вы, — с почти неуловимой иронией заметил Эрих, оборачиваясь к начальнику.

Вздохнув, Кишлот скептически поджал нижнюю губу, занявшись уборкой посуды, которую Давенант охотно оставил бы немытой, чтобы красовалась она в хрустальном ящике во веки веков.

— Я, — хмуро подтвердил Винк, стараясь не смотреть на стол. — Есть что-то существенное?

– Однако вы смелый оригинал, – сказал Кишлот Галерану. – Репутация моего кафе укрепится теперь в светских кругах. Не так, так этак. Не тартинки с гвоздями, так рекомендательная контора.

— Смотря что полагать оным, — заметил Краузе, откладывая в сторону блестящую рукояткой ножовку.

– Вы не правы именно потому, что правы буквально, – возразил Галеран, набивая трубку. – Но вы не поймете меня.

— Запашок тут, конечно… — скривившись лицом, пробормотал инспектор.

– Что говорить: я, разумеется, бестолков, – отозвался Кишлот, – а вы человек ученый. Действительно вы знаете их отца?

– Да. Прежний садовник Футроза был мой приятель. Тиррей, не рассердился ли ты?

— Труп принадлежит мужчине. — Краузе отошёл к массивному секретеру и принялся избавляться от запачканного чем-то тёмным резинового фартука. — Лет двадцати пяти от роду. Есть основания полагать, что в воду его скинули уже в мёртвом или, что маловероятно, бесчувственном виде. Брюшная часть выпотрошена, изъяты обе почки и печень. Что любопытно — после хирургического вмешательства разрезы были грубо зашиты прочной сухожильной ниткой, которая не успела полностью разложиться в воде за время пребывания там тела.

– Вначале я рассердился, – ответил Давенант, вспыхнув. – Я испугался.

— А сердце? — поинтересовался Винк.

– Чего?

— Сердце на месте. Но отсутствие других органов и насильственное умерщвление бедолаги перед погружением даёт очевидные параллели с делом Эммы де Беккер. Просто в нашем случае злоумышленников не спугнули, и они довели дело до логического завершения, попытавшись буквально спрятать концы в воду.

– Не знаю.

— И как давно он там… болтался?

– Хорошо. А затем?

— Ткани сильно разложились от агрессивной среды, поэтому точно определить уже невозможно. По моим предположениям, от одного до двух месяцев.

– Рад был, конечно, что там говорить! – крикнул Кишлот. – Прожить жизнь слугой тоже несладко, это уж так. Ветрогонки-то забудут сказать отцу.

— Узнать, кто это, по останкам возможно?

– Скорей я не был рад, – пояснил Давенант, обращаясь к Галерану. – Но вдруг стало приятно дышать. И больно. Они не ветрогонки, – задумчиво продолжал он, бессознательно удерживая блюдечко Элли, которое Кишлот так же машинально тянул у него из рук. – О! Я очень хотел бы всего такого! – вскричал Давенант. Отдав блюдечко, он встрепенулся и смахнул крошки. – Как вы думаете, что теперь может быть?

— Увы, нет. Над лицом поработали рыбы, а также естественное разложение превратило его в…

– Об этом рано говорить, – сказал Галеран. – Завтра увидимся, ты мне расскажешь, как ты ходил туда и что там произошло. Я должен идти.

— Я понял, — раздражённо перебил судмедэксперта Винк. — Не продолжайте.

– Почему вы так добры ко мне?

— К вам разве никто не обращался с заявлением о пропаже в последнее время? — Эрих облачился в свой рабочий сюртук и сейчас протирал спиртовым раствором руки под умывальником. — У меня сложилось впечатление, что убитый из знати. Бродяги выглядят, даже после пребывания пары месяцев на дне, несколько иначе.

– На такие вопросы я не отвечаю. Сам не могу устроить твою судьбу, а случай был соблазнителен.

— Ну-ну, — скептически хмыкнул инспектор. — Нет, заявлений не было, во всяком случае, что касается молодых людей. Но всегда есть те же бродяги, пьянчуги, на которых всем плевать, какие-нибудь заезжие солдаты или моряки. Куча народу, коих никто в жизни не хватится.

Галеран ушел, и Давенант вскоре после того опять начал обслуживать посетителей или отваживать любопытных, заходящих подпустить колкость, чтобы затем выйти, пожимая плечами. Когда Кишлот запер кафе, было уже девять часов вечера. Подметая залу, мальчик увидел забытую Галераном книгу и взял ее к себе, в свою каморку за кухней. Ввиду важности ожидающего Давенанта события – идти завтра к Урбану Футрозу – Кишлот разрешил юноше отсутствовать три часа – от десяти утра до часу дня – и надавал ему столько советов, как держаться, говорить, войти, уйти и так далее, что Давенант просто ему не поверил. Кишлот нарисовал двойной образец – унижения и дерзкого вызова, сам не замечая, что перепутал принципы кафе «Отвращение» с приемами слезливых нищих. Давенант был рад, когда отделался от него. Не скоро он заснул, то начиная читать в книге о дьявольском игроке Мофи, который видел в зрачках противника отражение его карт, то продолжая носить стаканы с молоком на заветный стол, где сидели дети Футроза. Из них двух стало четыре, а потом больше, и он был в плену этих прекрасных лиц, милостиво дозволяющих ему слушать свою болтовню. Сон пожалел его наконец. Давенант спал, видя во сне замки и облака, и, встав утром, начал волноваться, едва протерши глаза.

— Бывает и так, — не стал спорить Краузе. — Однако вы же не станете отрицать, что некто безнаказанно убивает, а потом потрошит людей довольно дерзким образом. Можно сказать, под носом у полиции Амстердама.

У него был старенький синий костюм, купленный за гроши на деньги первого жалованья, и соломенная шляпа с порыжевшей лентой.

— Вот давайте вы не будете читать мне мораль, предоставьте это газетчикам, которые вопят, как полоумные. Люди уже на улицу скоро будут бояться выходить.

Он подровнял ножницами бахрому воротничка, начистил, как медь, башмаки и, поскорее хлебнув кофе, сумрачно выслушал последние наставления Кишлота, желавшего, чтобы Давенант, как бы случайно, сказал Футрозу, что «Отвращение» есть, в сущности, «Приятное разочарование» – небезынтересное для любознательных джентльменов, изучающих нравы города.

— Никаких моралей! Я лишь к тому, что преступления могут и продолжиться.

Давенант страшно жалел, что нет Галерана, который являлся не раньше полудня, – видеть этого человека теперь было для него равно дружескому напутствию.

— Не каркайте!

— А что ваша зацепка, про которую вы упоминали?

Еще ничего не случилось, но кафе «Отвращение» с его посвистывающими стенными часами и полом, бывшим ниже улицы на три ступени, уже томило Давенанта, как скучное воспоминание. Повар начал допытываться, куда это идет слуга, одевшись, как в праздник, вместо полотняной куртки и тикового передника. Давенант скрыл от него истину, так как повар имел насмешливый ум. Он объяснил, что Кишлот будто бы дал ему поручение. Усомнясь, повар раздраженно передвинул кастрюлю и сказал:

Винк сморщился лицом, словно откусил лимон.

– Тоже… с секретами.

— Пустышка, — признался он. — Поступил сигнал, что в одной из лодочных мастерских слышали ночью женские крики в ночь убийства де Беккер. А внутри при осмотре обнаружились следы какой-то бурой жидкости. Но в ходе разбирательства выяснилось, что один неверный муженёк не придумал ничего лучше, как изменять своей жене ночью там, где работал днём. Он раздобыл ключи от мастерской и водил туда девиц, не отягощённых высокими моральными принципами. Кроме этого, оборудовал там вроде кабинета для этих новомодных сейчас игрищ: с плётками, дыбами и остальной извращённой хре-нью. Вот девицы и визжали у него по ночам, надо полагать, от наслаждения.

Как ни подталкивал Давенант взглядом стрелки часов, ему хватило времени сделать свою обычную утреннюю работу: протереть окна, развесить бумажки для мух, написать меню, и лишь после того, с неохотой, уступившей явной необходимости, часы пробили десять. Меж тем его жажда событий теряла свою ревнивую чистоту от разных замечаний Кишлота: «Хотя ты и нацепил галстук, однако поворачивайся проворнее», или: «Где твои глаза? Не упали ли они в молоко для девочек?» Случайно его не было за стойкой, когда Давенант складывал ножи и вилки на обычное место буфета. Схватив шляпу, юноша отправился быстрым шагом и начал бродить по городу, медленно и неуклонно приближаясь к Якорной улице. Не было еще одиннадцати часов, но он уже разыскал дом Футроза – старинное здание из серого камня, с большими окнами и входом посредине фасада. Набравшись решимости, Давенант приблизился к огромной двери. На его робкий звонок явилась строгая пожилая горничная, с чем-то таким в лице, что делало ее частью этой волнующей Давенанта семьи. Неловко прошел он за горничной в гостиную. Пытаясь объяснить причину своего посещения, Давенант сказал:

— Да уж, — хмыкнул Эрих. — А бурая жидкость?

— Краска. Любвеобильный гражданин мнил себя ещё и художником. Отыскалась там позже и его порнографическая мазня.

– Вчера мне назначили… Какое-то дело…

— Обидно.

Но горничная перебила его:

— Я засадил мерзавца за нарушение общественного порядка. Для острастки.

– Я уже знаю это, вас ждут. Садитесь и обождите. Я передам.

— Получается, у нас рассыпалась первая, она же последняя, версия, и больше ничего нет?

Давенант уселся на стул. Прежде всего он начал вслушиваться, не звучит ли где-нибудь женский смех. Ничего такого не слыша, предоставленный самому себе, он с любопытством осмотрелся и даже вздохнул от удовольствия: гостиная была заманчива, как рисунок к сказке. Ее стены, обтянутые желто-красным шелком турецкого узора, мозаики и небольшие картины развлекали самое натянутое внимание. Ковер цвета настурций, с фигурами прыгающих золотых кошек, люстра зеленого хрусталя, подвешенная к центру лепной розетки цвета старого золота, бархатные портьеры, мебель красного дерева, обитая розовым тисненым атласом, так сильно понравились Давенанту, что его робость исчезла. Обстановка согрела и оживила его. Великолепные растения с блестящими тяжелыми листьями стояли в фаянсовых вазах против трех больших окон. Рисунок ваз изображал летучих мышей над сумеречными холмами, Стеклянная дверь, ведущая на террасу, была раскрыта; за ней блестели небо и сад. Маятник каминных часов мерно касался невидимой однотонной струны низкого тембра.

— Работаем. Всё управление до последнего констебля перешло на авральный режим.

— Винк, знаете, о чём я подумал? Что произошло бы, не спугни сторож на причале убийц Эммы?

Давенант засмотрелся на отрадную пестроту гостиной, не слыша, как вошел Футроз. Он вскочил, лишь когда увидел владельца дома перед собой. Но не колоссальный денежный туз с замораживающими роговыми очками стоял перед ним, а человек весьма успокоительной наружности – невысокий, худой; его черные волосы спускались бакенами до середины щек, придавая одутловатому бритому лицу с большим ртом и желтым оттенком кожи характерную остроту. Улыбка Футроза открывала перламутровой чистоты зубы; при этом на его щеках появились заразительно веселые ямочки, родственные ямочкам Элли. В его черных глазах мелькала искра иронии. Когда Футроз говорил, эта искра разгоралась и освещала все лицо, отчего взгляд менялся, становясь добродушно-серьезным. Отрывистый голос заканчивал этот облик, за исключением не упомянутого нами серого костюма и манеры дергать иногда левой рукой пуговицу жилета.

— И что?

Усадив Давенанта против себя, Футроз сказал:

— Ну, давайте сделаем умственное построение. Тело скидывают в воду, и никто его не обнаруживает. Далее. Симон ван дер Берг получает письмо, в котором Эмма объясняет, что уезжает в путешествие и просит её не разыскивать. А днём раньше на вокзале госпожа Тис провожает де Беккер в компании известного человека, собственными глазами наблюдая, как девушка садится в вагон и отбывает в Германию. Несомненно, и её отец, влиятельный меценат, который, впрочем, насколько я выяснил, не очень-то интересовался дочерью, в отличие от напыщенных приёмов и потребления крепких напитков, тоже вряд ли озаботился бы пропажей дочки. Уехала и уехала — молодо-зелено. Не кажется ли вам, инспектор, что никто бы не поднял тревоги? А со временем исчезновение Эммы и вовсе бы забылось.

– Посмотрим, нельзя ли сделать для вас что-либо полезное. Девочки мне все рассказали, и я готов поддержать их желание устроить вашу судьбу. Вы не стесняйтесь меня. Ваш хозяин, как я слышал, – занятный оригинал. Расскажите мне о своей жизни!

— То есть вы хотите сказать…

Его простая манера выказывала несомненное расположение, и Давенант избавился от беспокойства, навеянного советами Кишлота. Но только он начал говорить, как в гостиную вошло существо о двух головах: Роэна обнимала сестру сзади, установясь подбородком в волосы Элли. Заметив Давенанта, девушки остановились и, задумчиво кивая ему, вышли, пятясь, в том же нераздельном положении тесного объятия. Дверь прикрылась. За ней раздались возня и откровенный взрыв хохота.

— Что, если с убитым молодым человеком, чьё тело ваши доблестные водолазы извлекли из воды, произошла подобная история? Что никто не обратился в полицию с заявлением о пропаже, потому что все близкие полагали, что он просто-напросто уехал? По каким-то там своим личным мотивам? Думаю, имеет смысл разузнать, не отправлялся ли кто-то из представителей золотой молодёжи высшего света в некое путешествие месяц-два назад.

Встретив и проводив дочерей укоризненным взглядом, Футроз сказал просиявшему Давенанту:

— Хм. Интересный поворот, — вынужден был признать инспектор.

– Вы начали говорить. Выкладывайте свою биографию, после чего займемся обсуждением наших возможностей.

— В том случае, конечно, если убитый не обычный пропащий пропойца или иностранный моряк.

– Видите ли, – сказал Давенант, невольно посматривая на дверь, – самое интересное для меня то, что мой отец исчез без вести одиннадцать лет назад. Так и осталось неизвестным, куда он девался, – жив он или умер. Мне было тогда пять лет, и я помню, как моя мать плакала. Он вышел вечером, сказав, что направляется к одному клиенту – получить долг. Больше его никто не видел, и никто никогда не мог узнать о его участи, несмотря на всякие справки.

Когда Краузе вышел из управления после полудня, чтобы перекусить и собраться с мыслями, он неожиданно наткнулся на Симона. Юный адвокат преградил Эриху дорогу и с какой-то болезненной суетой прихватил его за лацкан сюртука.

– Следовательно, – заметил Футроз, после приличествующего молчания, – ваш отец не заходил к клиенту, иначе был бы некоторый материал для решения таинственного вопроса.

— Я вас давно уже поджидаю, — сообщил ван дер Берг, заглядывая Краузе в глаза.

– Да! И еще более, тот человек отсутствовал, – он уезжал в Сан-Риоль. Никак не мог он быть у него.

От Эриха не укрылся лихорадочный блеск в глазах бывшего жениха Эммы. Лицо Симона выглядело осунувшимся и бледным.

– Действительно!

— Что же вы не зашли внутрь? — поинтересовался Краузе, деликатно отцепляя длинные ломкие пальцы адвоката от своего платья.

– Когда я вырос, – продолжал Давенант, вздохнув, – многое мне приходило на ум. Я старался понять и читал книги о различных исчезновениях. Но только один раз что-то похожее на мои мысли представилось мне, очень странное.

— Не люблю, — пояснил Симон. — Там эти казённые физиономии! Давайте отойдём в сторонку.

– Мне интересно знать, рассказывайте.

Но не успели мужчины сделать и пары шагов, как к ним подскочил один из пикетчиков.

— Воистину слепцы не понимают, что видят знамения! — сообщил он надтреснутым гортанным голосом. При этом он потрясал перед собой дощечкой на древке, на которой было написано: «Дьябол иде!» Несколько человек, его подельников, стоящих поодаль разрозненной кучкой, одобрительно загудели.

– Это было так: я чистил башмаки, кто-то прошел за окном, и я вспомнил отца. Мне представился ночной дождь, ветер, а отец, будто бы размышляя, как достать денег, задумался и очутился в гавани – далеко, около нефтяных цистерн. Он стоял, смотрел на огни, на воду, и вдруг все огни погасли. Почему погасли? Неизвестно: так я подумал. Стало тихо. Дунет ветер, плеснет вода. – И он услышал, знаете… стук барабана: солдаты вышли из переулка и прошли мимо него: «Раз-два… Раз-два…», – а впереди шел барабанщик с темным лицом. Барабан гремел в ночной тьме, но нигде не было огней. Все спали или притаились… Конечно, дико! Я знаю! – вскричал Давенант, торопясь досказать. – Но барабан бил. Вдруг мой отец очнулся. Он пошел прочь и видит – это не та улица. Идет дальше – это не тот город, а какой-то другой. Он испугался, а потом заболел и умер … В больнице, должно быть, – прибавил Давенант, с облегчением видя, что Футроз слушает его без насмешки. – Но он жив… Я иногда чувствую это. Большей частью я знаю, что он умер.

Эрих подхватил Симона под локоток, стремясь обойти неожиданное препятствие, но пикетирующий тоже проворно сместился, блокируя нехитрый манёвр.

Сведя так удачно воображение с здравым смыслом, Давенант умолк.

— Дьябол иде! — сообщил он и два раза дёрнул табличкой.

Футроз спросил:

— Послушайте, любезнейший, — обратился к нему Эрих, начиная терять терпение. — Что вы от нас-то, собственно, хотите?

– Как это у вас получилось?

— Не будьте немы! — заявил плакатчик. — Не оставляйте так! Только в единении мы дадим отпор Антихристу!

– Не знаю. Но стало представляться одно за другим. Я сам удивился.

– Вы фантазер, – заметил Футроз, задумчиво рассматривая Давенанта. – Одиннадцать лет – большой срок. Оставим это пока.

— Понятно.

Давенант рассказал свою жизнь, но умолчал о том, что его отец адвокат Франк Давенант был горький пьяница и несчастливый игрок; сын стыдился говорить худо об отце, которого едва помнил. Болезненная мать Давенанта шесть лет билась с нуждой, брошенная родственниками на произвол судьбы, в отместку за то, что пренебрегла выгодной партией ради бедного юриста. Ей так и не удалось узнать, как кончает она свои дни: покинутой женщиной или вдовой. Не умевшая раньше ничего делать, Корнелия Давенант выучилась вязать чулки, мастерить шляпы, клеить рамки и коробки из раковин, иногда торговала цветами. Жизнь она провела в бедности, умерла в нищете, а Тиррея на одиннадцатом году его жизни взял к себе парусный мастер Кид, бездетный сосед Корнелии. К тому времени, как Тиррей окончил городскую школу, Кид и его жена уехали в Лисе, где мастер получил место начальника мастерской у крупного судовладельца. Давенанта Кид оставил в Покете, так как немолодая жена его неожиданно сделалась матерью, и чужой, да еще взрослый ребенок начал ей мешать. Уезжая, Киды отдали Тиррея работать харчевнику, имевшему несколько развозных тележек с горячей пищей, а затем Давенант был уступлен своим хозяином Кишлоту.

Краузе надоело это представление. Он грубовато отодвинул активиста в сторону и решительно потянул ван дер Берга за собой. Мужичок с табличкой было сунулся снова, но Эрих повернулся к нему «железным» плечом, на которое тот и наткнулся.

Футроз, выслушав, проникся сочувствием к юноше, ожидающему решения влиятельного человека с достоинством и застенчивостью младшего, но не ищущего.

Миновав затруднение, молодые люди быстрым шагом принялись удаляться. Пикетчик некоторое время грустно смотрел им вслед, а потом уныло присоединился к своим.

– Вчера в вашем «Отвращении» был некто Галеран, – начал Футроз. – В сущности, это он натравил девочек на вас. Кто такой Галеран?

— А ведь он прав! — свистящим шёпотом заявил вдруг Симон, глядя на идущего рядом спутника влажными глазами.

– Видите ли, – ответил, все еще посматривая на дверь, Давенант, – это человек очень хороший, и он часто по-дружески разговаривает со мной, однако ничего мне о нем неизвестно. Не знает этого даже Кишлот. Галеран приносит мне книги. Вообще он мне нравится.

— Что-что? — переспросил Эрих рассеянно.

– Разумеется, это вполне объясняет Галерана. Оставим его. Так чем привлекает вас жизнь? Что хотели бы вы ей дать и, само собой, также взять от нее?

— В городе орудует дьявол! — Теперь адвокат смотрел на Краузе уже вызывающе.

– Я взял бы от нее все, да, как говорится, – руки коротки. Но… ведь вы знаете больше, чем я.

— Перестаньте молоть чушь! — попытался урезонить его Эрих. — Вы же юрист. Какой дьявол? Дьявольскими нарекают дела, которые не могут объяснить в силу своей ограниченности. Но мы-то с вами стоим на твёрдой земле. Преступления, дорогой Симон, совершают люди. Из плоти и крови. И наша задача — отыскать их и пресечь непотребности! Не надо привлекать сюда сверхъестественное. Это только уведёт нас по ложному следу.

– А потому должен знать, чего вы хотите!!! Ну, нет, дудки, молодой человек! Подумайте и скажите.

— Эмма говорила мне, что это добром не кончится!

– В таком случае я сознаюсь вам, что меня привлекают путешествия. Я хочу больших путешествий, связанных с каким-нибудь увлекательным делом. Но что я говорю! – воскликнул Давенант. – Верно: это мое заветное желание, и оно неисполнимо, но вы хотели, чтобы я говорил откровенно.

– Послушайте, милый мой, – сказал Футроз, прозревая в собеседнике пылкое сердце и горячую голову, – только то и хорошо, что вы откровенный. Вот на чем окончим мы нашу беседу: вы возвратитесь к Кишлоту, а к нам будете приходить по воскресеньям. Кроме того, вы явитесь для делового разговора послезавтра, в те же часа.

— Что «это»? — насторожился Эрих, замедляя шаг.

– Что вы надумали для меня? – спросил Давенант с высоты облаков, куда загнал его твердый, теплый тон Футроза.

Однако Симон не ответил и какое-то время продолжал идти молча, глядя вперёд.

– Законный вопрос. Так вот: у меня есть знакомый в Географическом институте. Несколько экспедиций намечено в этом году, – экспедиций небезопасных и долгих. Вам найдется там вспомогательная работа.

– Это верно! – воскликнул Давенант. – Я буду переносить инструменты или разбивать палатки. Однако, – добавил он великодушно, – я очень прошу вас: если вы встретите затруднения, – не хлопочите тогда.

— Я как раз и хотел с вами об этом поговорить, — заявил он чуть погодя.

– Ах так?! Хорошо.

— О чём конкретно? — Краузе снова стал раздражаться.

– Но это не в таком смысле, что… – запутался опешивший Давенант, – а в другом … Мне совестно.

— Об Эмме. О том, кто её убил.

– Хорошо, – Футроз задумался, быстро проворчав сам себе: – «Отдам его Старкеру. Пусть пишет под диктовку дневник».

— Вот как? А вы знаете, кто это сделал?

– Как вы сказали? – не расслышал Давенант, думая, что Футроз спрашивает его.

— Мне сегодня об этом расскажут. Но я не хочу идти туда один, понимаете? Поэтому и дожидался вас. Вы… Вы самый подходящий человек для такого визита!

— Для визита куда? Да говорите вы толком, Симон!

– Я сказал, – шутливо оборвал Футроз деловой разговор, – что я возьму вас пинцетом за крылышки и пущу бегать по глобусу.

— Для визита к медиуму. Она точно знает, кто убил Эмму. Нам останется только услышать это из её уст.

Чувствуя серьезность обещания, Давенант глубоко вздохнул, а Футроз позвонил и велел горничной передать девушкам, что он хочет их видеть.

— Из уст медиума? — машинально уточнил Эрих, понимая, что тратит время с Симоном на какую-то ерунду.

– Вы будете нас посещать, – сказал он Давенанту, хлопая его по плечу, – и вам надо их старательно разглядеть, чтобы потом знать, с какой стороны получите удар. Это – хорошие, но очень коварные дети.

— Из уст самой Эммы.

Девушки вошли и чинно кивнули смутившемуся Тиррею.

– Серьезный разговор кончен, – сказал им отец, – а теперь Давенант – наш гость. Боюсь, что он деликатнее вас, а потому не сумеет вас осадить. Помните, что он беззащитен, и не пугайте его. Мы его понемногу перевернем. Роэна, я могу быть спокоен?

Глава 16

– О да, папа! – грустно сказала Рой, опуская глаза. – Ты можешь быть совершенно спокоен. Так спокоен, как тихая вода горных озер.

«Квартал красных фонарей»

– Как энциклопедия на древнеегипетском языке, – успокоила отца Элли, печально гладя рукав.

Амстердам, наши дни

Футроз с сомнением взглянул на них и вышел.

Элис смотрела на встречных прохожих, и сама заражалась ощущением необыкновенной лёгкости. Глядя в эти одухотворённые лица, с трудом верилось, что в мире существуют проблемы. Понятно, что ночью на улицы выходили те, кто собирался слегка покутить, но Эля удивлялась, как много таких людей на узких улочках Амстердама.

Язвительницы немедленно подошли к Давенанту и сели против него.

Пока Элис с Младеном дошли до конечной цели своего импровизированного маршрута, они успели побрататься с компанией каких-то разрисованных рокеров, исполнили а капелла «We are the champions» с припозднившимися фанатами «Аякса», зашли в кафе-бар, чтобы выпить пива, наудачу у серба в кармане оказались наличные, и познакомились с парой из Бельгии, парнем и девушкой, которые тоже шли поглазеть на самую развратную улицу в мире.

Элли томно сказала:

После дозы алкоголя окружающий мир расцвёл яркими красками. Эля чувствовала небывалое воодушевление. Ночная иллюминация раскрашивала улицы в нереальные цвета, от воды многочисленных каналов тянуло бодрящей свежестью, а вся окружающая обстановка вдохновляла и будоражила.

– Какая чудесная погода!

Элис с восторгом смотрела по сторонам, и каждая новая деталь увиденного убеждала её в том, что жизнь, в сущности, не такая уж и плохая штука.

– О да! – ласково улыбнулась Рой краснеющему Давенанту. – Но, кажется, барометр падает. Скажите, пожалуйста, какого типа автомобили вам нравятся?

– Вы любите музыку? – спросила Элли, кусая губы. – Какой ваш любимый композитор?

Когда же они добрались до «квартала красных фонарей», впечатления накрыли подогретое сознание девушки новой волной. Похоть и разврат словно застыли в воздухе невидимым, но осязаемым желе. И вот что удивительно: Эля со своими спутниками не испытывали никакого дискомфорта, неудобства или стыда. Напротив, Элис, например, с упоением глазела по сторонам, стремясь не упустить деталей, пытаясь впитать в своё сознание это диковинное представление, эту живую галерею самого главного человеческого инстинкта и порока. Девушки, предлагающие себя, были повсюду. У арок дверей, ведущих в полутёмные помещения, у бесстыдно зазывающих внутрь неоновых витрин, у цветных фонарей. А главное — они были в окнах. В больших и маленьких, в расцвеченных возбуждающей розовой или голубой подсветкой, на разных этажах домов. В большинстве — дамы были практически голые (если присмотреться: в бикини-«верёвочках») и абсолютно разные: всех рас и всех цветов; и вели они себя тоже по-разному. Кто-то томно застыл в интригующей позе, скользя влажным взглядом по потенциальным клиентам. Кто-то, будто заведённая кукла, повторял одни и те же нехитрые движения, изображая приглашение в райский Эдем. Кто-то выделывал энергичные эротические па, а потом замирал, словно накапливая силы для следующей череды дерзких движений. Элис отметила для себя, что почти у всех девушек не очень-то красивые лица, но опять же красота — понятие субъективное, и наверняка некоторые из жриц веселого квартала представлялись отдельным страждущим воплощением неземного совершенства. Для этого и существовала эта улица, это разнообразие, чтобы каждый мог стать обладателем своего идеального вожделенного сексуального счастья, пусть и всего на полчаса.

Продолжая дурачиться, они заметили, что Давенант удручен, и рассмеялись.

Эля так увлеклась, что не сразу заметила: девушка-бельгийка протягивала ей самокрутку. Элис непонимающе уставилась на новоприобретённую попутчицу, но та только лучезарно улыбнулась.

– Вы на нас не сердитесь, – сказала Рой. – Сегодня мы почему-то никак не можем остановиться. Нравится вам у нас?

«Да какого чёрта я ерепенюсь?! — подумалось вдруг Эле. — Что, мне семьдесят лет, в самом деле?! Так и жизнь вся мимо пронесётся!»

– Да, – сказал Давенант, – вы угадали.

Она с благодарностью приняла цигарку, и бельгийка щёлкнула перед лицом Элис зажигалкой.

– А мы? – нагло спросила Элли, подскакивая на стуле.

Далее события понеслись вскачь.

– Мы постараемся вам понравиться, – скромно пообещала Роэна. – Вы будете приходить часто. Хорошо?

Пожалуй, Эля вряд ли смогла бы восстановить потом в памяти полную и детальную реконструкцию оставшейся части ночи, потому что в её сознании события запечатлелись отдельными яркими, но непоследовательными фрагментами.

– Очень хорошо, – ответил Давенант, – это лучше всего. – Подумав, он добавил: – Я, может быть, кажусь вам очень серьезным, но это обманчиво. Так я не очень серьезен.

После того как бельгийцы угостили их с Младеном «дымком», они всей компанией завалились в какое-то кафе, где на сцене дико вопил длинноволосый солист. Там они что-то выпили, и Эля принялась уверять, что группа на сцене — полная фигня, а вот у них в Заречинске панк-рок что надо!

– Я вижу, что у нас найдется общая почва, – Элли подмигнула сестре. – Я тебе говорила.

Дальше, кажется, в туалете все покурили ещё.

– Что говорила?

Они обменялись таинственными знаками и несколько успокоились.

Потом пошли гулять по кварталу, и бельгиец с бельгийкой решили предаться разнузданному разврату с вон той грудастой афроамериканкой, стоящей в витрине. Несмотря на увещевания Младена, настроены они оказались крайне решительно, и после непродолжительных переговоров с «импресарио» чернокожей чаровницы, всей толпой удалились в тёмный подъезд.

– Хотите, мы вам сыграем? – предложила Элли.

Эля с Младеном выпили ещё, после чего серб заявил, насколько поняла Элис, что презирает продажную любовь и всегда верил, что когда-нибудь встретит, наконец, девушку своей мечты, это и произошло… если Элис правильно перевела.

– Конечно! – вскричал Давенант. Улыбка не покидала его.

— Нет, — тогда сказала она и принялась энергично мотать головой в стороны. — Тебе нужна хорошая, а я безалаберная.

Возник спор, кому первой играть. Кончился он тем, что Роэна села к роялю, а Элли встала с ней рядом – переворачивать листы нот.

Потом они снова пошли с Младеном гулять, и Эля помнила, что долго смотрела на воду, перегнувшись через парапет одного из каналов. Вода выглядела почти чёрной, и по ней иногда проходила рябь. Элис же всё всматривалась и всматривалась в глубину, тщась рассмотреть в толще воды что-то очень важное, незыблемое, краеугольное. В какой-то момент она нагнулась так сильно, что потеряла равновесие и едва не свалилась в воду. Стоявший рядом Младен успел девушку подхватить.

– Слушайте «Вальс изгнанника», – говорила Роэна в то время, как ее еще не сильные пальцы нажимали клавиатуру. – Я основательно не усвоила его пока. Это место путается дней пять. Но ты, Роэна, упорное существо… Слышите, как соврала? И вот, теперь изгнанник возвращается к домашнему очагу.

После этого совершенно немыслимым образом они вновь встретили тех самых бельгийцев. После проведённого сеанса парень выглядел, как ни странно, немного подавленным, тогда как девушка, напротив, была бодра и весела.

– Он стоит у окна темный, как негр в полночь, а там, – Элли закатила глаза, – его дочь, в цветах и бриллиантах, приехала из церкви … Сказать ли? С довольно недурным субъектом.

Именно она и пригласила новых знакомых в свой номер в отеле.

– И… – подхватила Рой, приказывая взглядом перевернуть лист. – Элли, зачем дергаешь ноты?.. И изгнанник, не желая мешать счастью дочери, целует оконное стекло. Все кончено. Он вернулся в свой дикий лес.

В апартаментах Элис больше всего почему-то запомнила голубые обои. Она вдруг осознала, что никогда раньше такого не видела — надо же, голубые бархатные стены! Что, несомненно, говорило об изысканности и аристократизме данных покоев.

Давенант слышал не вальс, а небесный хор. Руки Роэны, вытягиваясь при сильных аккордах, как бы отталкивали рояль, или, мягко опустив локти, она склонялась над клавишами, быстро перебирая их, разогревшаяся, охваченная светом мелодии.

В номере снова что-то пили.

С нее Давенант перевел взгляд на Элли. Девочка рассеянно улыбалась ему, тихо подпевая игре сестры. Теперь они были очень похожи.

Именно тут Эля начала окончательно съезжать. Потолок кружился, а огни города, пробивающиеся в тёмное окно, смазывались и расползались. Но пара чётких воспоминаний в голове Элис сохранилась.

Роэна окончила звуками, напоминающими медленный бой часов, и встала.

Младен, выплясывающий с хозяевами покоев под рваные басы заполнившей пространство музыки. Эля даже успела тогда подумать, что он неплохо двигается…

– Вот и все, – сказала она. – Хотите еще? Давенант не успел ответить, так как вошел Футроз с конвертом в руке.

А потом и вовсе жутковатое зрелище.

– Давенант, увидите ли вы Галерана? – спросил Футроз, обняв прижавшуюся к нему Элли.

Они с Младеном сидят на двуспальной разобранной кровати. Именно сидят, а не лежат.

– Да, я думаю, – да, – ответил Давенант, не понимая, что означает этот вопрос. – Галеран приходит в … обедать каждый день.

Парень гол по пояс.

– В «Отвращение», – вставила Элли. – Ох! Я обещала ему написать.

Эля берёт его за руки и поднимает их вверх над головой.

– Помолчи. Передайте это письмо Галерану, а затем, как мы условились. Надеюсь, я увижу вас послезавтра.

Младен глупо улыбается.

– Загадка! – вскричала Рой.

Элис смотрит на голый торс молодого человека и видит, что кожа парня становится прозрачной. А дальше происходит некий спецэффект. Перед Элис будто бы голографическая проекция, снятая в ультрафиолете. Кожный покров Младена окончательно истончается, становясь полностью прозрачным. В тёмном контуре фиолетовым мерцающим пунктиром просвечиваются внутренние органы молодого человека, опутанные розовой паутиной волокон мышц и кровяных капилляров. Эля различает тёмно-серые кости скелета, пульсирующее фиолетовое сердце, розоватые взбухающие и опадающие мешочки лёгких. У девушки нет страха или отвращения от увиденного, напротив, ей скорее любопытно.

– Галеран влопался, – кратко сообщила Элли, повертываясь на одной ноге.

Она легонько прикасается подушечками пальцев к запястьям парня (у Младена руки всё ещё подняты над головой, он замер в этой позе) и скользит вниз по невидимой коже, продвигаясь к плечам. На кости правого предплечья мутно пульсирует грязно-розоватый очаг боли, рождая небольшие концентрические круги.

– Хорошо, письмо будет передано, – сказал Давенант, пряча пакет.

— Болит? — шепчет Эля парню прямо в ухо, когда доходит до этого места.

– Тампико, мы пошли, – объявила Элли. – Прощайте, Давенант! Передайте письмо!

— Ретко, — также шёпотом отвечает Младен. — Стари прелом. Одакле… Откуда знать табе?

– Передайте его из рук в руки, за утлом, чтобы никто не видел, – посоветовала Рой.

Эля ничего не отвечает, скользя руками дальше: она ведёт пальцами по шее, по переплетениям фиолетовых артерий и вен, опускается ниже. Ещё один сгусток — вверху позвоночного столба, не такой яркий, как первый, но заметный: тёмно-розовое вибрирующее утолщение.

Футроз повернулся к ним, скрестив руки и двинув бровью так внушительно, что девушки смутились и вышли. Давенант увидел два носика, просунутые в щель двери, затем Рой сказала: «Идем!» – и дверь плотно закрылась. Футроз отпустил Давенанта, почти жалея, что этот большой мальчик не его сын.

— А тут? — спрашивает Элис, переводя одну руку за спину и вслепую нащупывая там позвонок.

Выпущенный на улицу почтительной горничной, стесняясь ее, стен, двери, самого себя, Давенант пустился идти так быстро, что задохнулся. Ломая голову над неожиданным письмом Галерану, твердя «Географический институт», «изгнанник целует стекло», слыша мотив и созерцая два носика в дверной щели, Давенант явился к Кишлоту с таким странным лицом, что тот спросил:

— Престани, — шепчет Младен уже обескураженно.

– Выставили?

— Скажи! — настаивает Эля.