– Ну да, он так сказал, – ответила я в полном недоумении. – Да что такое?

– А то, что... Дай-ка мне что-нибудь, чем писать!

Я пожала плечами, но покорно пошла за ручкой. Маринка тут же выхватила ее у меня из рук и принялась что-то лихорадочно писать на газетном обрывке.

– У Никиты есть песня под названием «Пашня»? – вдруг спросила она, не поднимая глаз.

– Есть, конечно, – ответила я. – Только, по-моему, не «Пашня», а «Пахота». Впрочем, названия у него всегда условны. Неужели не помнишь? Один из его знаменитых русских народных рок-шлягеров. С символическим, между прочим, подтекстом... Пахота – жизнь, вспаханное поле – прожитые годы. Итак далее... Все рыдают... Может, скажешь, в чем дело?

Вместо ответа она протянула мне клочок бумаги, на котором писала. Там было написано, одно под другим, всего два слова, но их было вполне достаточно для того, чтобы я пришла в крайнее возбуждение. На первый взгляд это могло показаться тарабарщиной: слово «пахота» по-венгерски, а под ним по-русски – «шантаж». Но я-то была уже подготовлена, – во-первых, историей с поддельным письмом, а во-вторых – Маринкиным бормотанием насчет транслитерации и лингвистики... Как это сказал Лендел?.. «Мы даже издали что-то вроде либретто... Я привез ему показать». Ну, конечно! Господи, как просто!

А ведь я всерьез пыталась строить на этом «шантаже» какие-то теории! Впрочем, не я одна. Следователь Соболевский тоже не обошел этого «шантажа» своим вниманием... Я представила себе, как буду объяснять ему, что к чему. «Вот смотрите, слово «пахота» пишется по-венгерски так: «szantas». Теперь попробуйте переписать его русскими буквами. Надстрочных знаков в русском языке, как известно, нет, поэтому на них придется просто плюнуть. «Sz» по-венгерски читается как русское «с», но тот, кто не знает венгерского, об этом, конечно, не догадывается. Как же передать это «sz» по-русски? Уверяю вас, что многие носители русского языка передали бы его как «ш». Скорее всего, это идет из польского, который нам все-таки куда ближе и понятнее, чем венгерский. С буквами «a», «n» и «t» все понятно, тут никаких проблем нет. А вот с последним «s» – опять сложности. В венгерском языке это – «ш». Но русский, естественно, напишет в этом случае «с». Соединяем все буквы вместе и получаем: «шантас». Вы помните, что последняя буква в Никитиной записи была мало похожа на «ж»? Ее вообще невозможно было прочесть. Она была похожа на загогулину, плавно переходящую в вопросительный знак. Дайте-ка сюда эту бумажку – я вам покажу...»

Тут я обнаружила, что чересчур увлеклась. Передо мной сидел не следователь Соболевский, а сестра Марина, которая ждала моей реакции. «А ведь она с самого начала угадала, что речь идет не о действии, а о слове, – вдруг подумалось мне. – Вот тебе и «серенькие клеточки»! А я-то еще подсмеивалась...»

– Вот только последняя буква... – с сомнением проговорила сестра, не дождавшись моей реплики.

– Ты, Мариша, правда, гений сыска, – сказала я с искренним восхищением. – Последняя буква была в виде закорючки и сливалась с вопросительным знаком. Вот тебе и весь шантаж! Я бы ни за что не догадалась! Так бы и думала, что он вынашивал коварные планы. Знаешь, ведь остальные песни у него либо вовсе без названий, либо называются попроще, постандартнее; это все можно найти в любом разговорнике, а слово «пахота» – вряд ли.

– Ну да, – подтвердила Маринка, – можно предположить, что разговорник он приобрел из-за предстоящих гастролей... «Пахоту» он не нашел и решил спросить у тебя. Похоже, так оно и было, хотя точно мы этого уже не узнаем. Видимо, спрашивать он собирался по телефону – иначе зачем бы ему делать русский «конспект»?

– Правильно! – подхватила я, получая большое удовольствие от происходящего. Первый раз за все это время мы не ставили вопросы, а давали ответы – эта процедура нравилась мне куда больше. Наш диалог немного напоминал музыкальный дуэт: как только замолкала одна, тут же вступала со своей партией другая. – С иностранными языками у него всегда был напряг, отсюда – русские буквы, так ему было проще... И, знаешь, ведь в этом случае становится понятно еще кое-что. Помнишь, ты удивлялась, зачем писать на бумажке слово, которое и так знаешь?

– Ну, конечно, – вступила сестра. – Это мы увидели слово «шантаж». Точнее, вы с Соболевским. Не исключено, впрочем, что я бы тоже купилась... А Никита никакого «шантажа» не видел. Просто бессмысленный набор букв... Ну что, дорогая, давай, звони своему Соболевскому.

– Когда?

– Как это – когда? – удивилась сестра. – Чем скорее, тем лучше. Звони прямо сейчас!

– Нет, – сказала я, стремительно мрачнея. – Не буду я ему звонить, пока не поговорю с Костей.

Стоило мне вспомнить про Костю – и настроение упало так же быстро, как поднялось. Конечно, это замечательное ощущение – понимать, что происходит. Я ведь давно уже перестала считать, что это – в порядке вещей. Но пока мне удалось вытянуть из болота бессмыслицы только кончик носа. В самом деле, чего это я разрезвилась? Ну ладно, с «шантажом» от меня теперь, надо надеяться, отстанут... Но визит-то этот субботний, злополучный поход за записной книжкой все равно на мне. Да и не в том дело. Какое там путешествие!.. Если Костя... И шантаж обернулся пшиком, и Кузнецов, если верить Маринке, все наврал, но ведь Костя был там в субботу! Не знаю, зачем, не могу себе представить – но был! Кажется, тут ошибки быть не может. Он обманул меня – и пока я не пойму, что все это значит...

– Пока я не пойму, что все это значит, – сказала я вслух, – не могу разговаривать с Соболевским.

– Почему? – удивилась сестра. – Какая связь? Тебе в любом случае нужно снять с себя подозрения – вне зависимости от того, зачем Костю понесло к Никите. Это отдельная история.

– Не знаю, – я покачала головой. – Сама не знаю. За один день ничего не изменится, бог даст, не посадят... Не дави на меня, Мариша. Может, завтра мы что-нибудь узнаем...

Хлопнула входная дверь.

– Мама пришла, – сказала Маринка. – О, кстати, надо бы телевизор включить. А то, неровен час, чрезвычайное положение объявят, а мы и не узнаем.

Каково же было мое удивление, когда появившийся на экране пресс-секретарь президента сказал слово в слово следующее:

– Если так пойдет дальше, президент вынужден будет объявить чрезвычайное положение.

Я посмотрела на сестру с суеверным ужасом.

– Пугает! – авторитетно успокоила она, неверно истолковав мою растерянность.



Глава 14



Весь следующий день прошел под знаком ожидания Костиного приезда, и, видит бог, это был не лучший день в моей жизни. Я бесконечно прокручивала в голове разные сценарии нашего с ним разговора, один другого замысловатее, а в глубине души лелеяла бессмысленную надежду, что он вдруг возьмет и не появится и разговор не состоится.

Сотрудница и приятельница Анечка, увидев меня, с тревогой спросила:

– У тебя все в порядке? – и это несмотря на все мои усилия вести себя как ни в чем не бывало. Лиля наконец оставила меня в покое. Я видела ее только мельком, по дороге из одной комнаты в другую, и отметила про себя, что вид у нее по-прежнему не лучший. Выходит, не помогла ей исповедь. Впрочем, откуда мне знать, какие у нее проблемы!

В редакции весь день шло оживленное обсуждение истории с Кузнецовым. Вечером все как один собирались смотреть его интервью. Меня так и подмывало рассказать о Маринкиных экспериментах и выводах, но, по некотором размышлении, я решила, что делать этого не стоит – и удержалась, хотя у меня страшно чесался язык. Вообще-то мне было довольно интересно узнать, кто что скажет по «масонскому вопросу». Но, как это обычно бывает, когда в споре участвует сразу много народу, ничего нельзя было понять. Только одна реплика запала мне в память – потому что удивила. Шеф сказал: «Дыма без огня не бывает». Это был ответ на чье-то скептическое высказывание, и это было странно и совсем на него не похоже. С другой стороны... откуда я знаю – похоже или не похоже? Скажем так: это не соответствовало моему о нем представлению. Во-первых, я не думала, что он верит в тайные заговоры. Во-вторых, мне казалось, что он – из тех, кто не удовлетворяется присказками насчет «дыма и огня», предпочитая им конкретные доказательства.

«Вот и Юра купился, – с грустью подумала я. – Наверное, все скоро купятся. А мы будем последние могикане...»

Я заткнула уши и сделала вид, что напряженно работаю, а сама вновь переключилась на Костю и нашу неуклонно надвигавшуюся встречу. Сначала я пыталась представить себе эту встречу в лицах. Потом мысли мои плавно съехали на историю нашего знакомства...

Мы познакомились несколько месяцев назад при вполне стандартных обстоятельствах – на дне рождения у одной общей знакомой. Не вполне стандартно было, пожалуй, то, что знакомая явно сама имела на него какие-то виды. Во всяком случае, еще за неделю до дня рождения она стала загадочно намекать, что в числе приглашенных есть один о-очень интересный, молодой и талантливый, надежда российской экономики, который уже сейчас дает советы самому...

«Молодой и талантливый» сразу показался мне чрезвычайно симпатичным, но мне было ужасно неловко перед хозяйкой, поэтому я не стала предпринимать никаких шагов и даже решила поскорее уйти – от греха подальше. Я понимаю, что это может показаться странным, но такой уж у меня нелепый характер. Тут дело совсем не в суперблагородстве – просто я, как уже было сказано, отчаянно боюсь наживать врагов без крайней необходимости. «Молодой и талантливый» вел себя вполне нейтрально, поэтому, когда он догнал меня на улице, это оказалось для меня полной неожиданностью. Но тут уж я, чего греха таить, ужасно обрадовалась: все сделалось так, как мне хотелось, а я вроде и ни при чем. Так начался наш с Костей роман, в последнее время вступивший в предбрачную фазу.

Вот что меня сильно смущало... Все эти месяцы я практически не сомневалась, что Костя – это именно то, что мне нужно. Но если это так, то почему я с такой легкостью сдаю позиции? Разве так должна себя вести настоящая женщина? Настоящая женщина должна твердо верить в невиновность своего возлюбленного (если, конечно, он невиновен) и помогать ему доказывать это всем прочим. Но, даже если он виновен, ей тоже совсем необязательно от него отрекаться. Бывали ведь и такие, которые шли за убийцами на каторгу и там их спасали. Как Сонечка Мармеладова... Для меня же совершенно очевидно: если это сделал Костя, то между нами все кончено раз и навсегда. Никаких объяснений, пониманий и спасаний. Теперь спрашивается: что это значит? Что мне далеко до Сонечки или что я не люблю и не любила его по-настоящему? Может, я вообще этого не умею?

Он опередил меня минут на пятнадцать. Когда я пришла домой, они с мамой сидели на кухне. Маринки дома не было. Мама поила его чаем и вела светскую беседу, старательно делая вид, что все в полном порядке. Когда я вошла, они обсуждали тайну вклада в швейцарских банках. В воздухе висело напряжение – непонятное, если учесть, что он не знал, что я знаю... Увидев меня, мама сделала было движение уйти, но спохватилась и посидела еще несколько минут для приличия, после чего поспешно ретировалась.

У меня было заготовлено по меньшей мере пять хитроумных подходов. Однако, оставшись с ним один на один, я совершенно неожиданно для себя ляпнула:

– Костя, верни мне, пожалуйста, мою записную книжку!

Он побледнел. Ох, как он побледнел! Я никогда не видела, чтобы люди на глазах так бледнели. Как в романах: «Краска сбежала с его лица». Я смотрела на него не отрываясь. Это был очень важный момент. Он мог начать отпираться, мог сказать что-нибудь вроде: «Ты с ума сошла! Откуда она у меня?» Он мог спросить: «Откуда ты знаешь?» – и тем самым признать мою правоту. А мне нужно было в эту самую секунду понять по выражению лица и по тону самое главное...

Он не стал спрашивать: «Откуда ты знаешь?» Он сказал:

– Она у меня дома. Отдам в следующий раз.

Следующий раз? Значит, он уверен, что он будет, этот следующий раз?..

Я выжидательно смотрела на него и молчала. Он взял сигарету и заговорил чужим, монотонным голосом:

– Он позвонил мне в пятницу, поздно вечером, и предложил встретиться. По-моему, он был пьян... Говорил что-то о Екатерине Второй и ее фаворитах, называл меня счастливцем Потемкиным...

– Откуда он знал твой телефон? – перебила я.

– У него же была твоя записная книжка.

– Он не знал твоей фамилии.

– Фамилию можно было узнать у кого-нибудь из твоих сотрудников, после твоего ухода. Он, кстати, знал, кем я работаю. Так вот... Он предложил встретиться, я согласился.

«Почему?! – возопила я мысленно. – Почему ты согласился? Зачем тебе нужно было его видеть?» Ладно, этот вопрос отложим на потом.

– Мы договорились встретиться на следующий день, продолжал он. – С утра у меня были переговоры – я не мог точно сказать, сколько они продлятся. Он стал ерничать по поводу работы в выходные – что-то вроде: «Ну вы прямо горите на работе, я спокоен: наша экономика в надежных руках...» Я перебил его и спросил, не случалось ли ему записывать дисков по воскресеньям. Он понес какую-то ахинею насчет творчества без выходных, я же говорю: он был пьян... Я снова прервал его и сказал, что позвоню, когда освобожусь. Переговоры кончились около половины второго – не помню точно. Значит, я позвонил ему без чего-то два. На этот раз он был трезвый... по-моему. Но все равно называл меня Потемкиным... Я сказал, что могу приехать около половины третьего, очень ненадолго.

«А Никита положил трубку, позвонил господину Еврею, выгнал Лильку и позвонил мне... – прокомментировала я про себя. – Теперь я понимаю, почему он соврал и сказал, что обедает с Евреем в ресторане. Он боялся, что я захочу заехать за записной книжкой и столкнусь с Костей. А это не входило в его планы».

– Но я опоздал, – сказал Костя. – Один из швейцарцев поймал меня в дверях и попросил обсудить еще кое-что с глазу на глаз. Потом я попал в пробку на Кольце... В общем, я приехал не в половине третьего, а около трех, точно не помню. Я нарочно не смотрел на часы, чтобы не нервничать, – хотел явиться в форме...

Он замолчал, сделал несколько глубоких затяжек, раздавил окурок и зажег новую сигарету. Пальцы у него заметно дрожали. После минутной паузы он заговорил снова:

– Дверь была не заперта и даже не плотно закрыта. Но на звонок никто не реагировал. В квартире играла музыка, очень громко. Я подумал, что он нарочно оставил дверь открытой, зная, что может не услышать звонка.

«В точности, как «мой Еврей», – подумала я.

– Я вошел, – продолжал Костя. Взгляд у него совершенно остекленел и уперся куда-то в стену, словно на ней были нарисованы какие-то ужасные и неведомые мне картины. – Вошел и крикнул: «Есть кто-нибудь?» Никто не ответил, только музыка орала так, что хотелось уши заткнуть. Из прихожей там ничего не видно... Я вошел в комнату. Нет, не так. Кое-что я в прихожей все-таки увидел. Мне сразу оросилась в глаза записная книжка на подзеркальнике – точь-в-точь такая же, как твоя. Твою я хорошо помнил. Рядом валялась визитка. Я посмотрел – твоя. Еще несколько штук торчало из книжки. Вот тут я двинул в комнату... Это была жуть... Он... Я видел убитых только в кино. В жизни это оказалось так страшно, что я... Чего там скрывать... Я чудовищно перетрусил и драпанул со всех ног. На бегу прихватил твою записную книжку – на всякий случай, чтоб там не валялась. Тебя бы, конечно, все равно в покое не оставили, но все-таки... Валялась там на самом виду... Сразу ехать к тебе я не мог. Сидел в машине, курил, потом шатался по улицам...

– Костя, – спросила я дрожащим голосом, – почему ты сбежал? Почему не вызвал «скорую», милицию – не знаю кого?..

– Не понимаешь? – с раздражением сказал он. – А ведь ты могла бы понять. Именно ты и могла бы... Я ведь вижу, по глазам вижу, о чем ты думала, пока меня не было. Ты думала, это я его... Может, ты и сейчас мне не веришь. Если даже ты не веришь, то что уж о других говорить! Я, между прочим, чуть было не позвонил – уже с улицы, из автомата. А потом подумал: у меня ведь и мотив есть, ни за что не отмоюсь, лучше не связываться, и без меня обнаружат... А «скорая» там была уже ни при чем – никаких сомнений, одного взгляда хватило, – его передернуло. – Можешь мне поверить...

Я слушала его и чувствовала, как в душе все начинает двоиться. В самом деле, верю я ему или не верю? Нет, это неправильная постановка вопроса. Зачем обманывать самое себя? А если себя не обманывать, то придется признать вот что: конечно же, я с самого начала ждала и надеялась, что он скажет что-нибудь в этом роде, и поверила ему при первой возможности. Другой вопрос: почему я ему верю. Почему я верю каждому, кто говорит мне: я этого не делал? Это глупо... Так невозможно добраться до истины.

Ладно Костя – это еще можно понять. А Лендел? Что я о нем знаю? Он позвонил мне и рассказал трогательную историю про дочку-сироту, а я развесила уши. Почему я думаю, что он говорил правду? Между прочим, переодеться цыганкой – не вполне стандартный поступок; откуда мне знать, на что еще могла толкнуть девушку ревность?

И про Еврея мне ровным счетом ничего не известно... Действительно, глупо... Не я ли пару дней назад утверждала, что более не смею доверять своей интуиции? И все-таки я ничего не могу с собой поделать. Моя интуиция с такой постановкой вопроса не согласна. Вот что, однако, странно... Сколько же народу ухитрилось побывать в означенном месте в означенный промежуток времени, причем совершенно невинно! (И я в том числе.) Убийце прямо-таки некуда втиснуться. Как же ему удалось прийти и уйти незамеченным? Кто-то на днях уже отмечал, что это столпотворение выглядит странным. Маринка? Нет, кажется, Левочка...

Я настолько погрузилась в размышления, что едва не забыла о Костином существовании. Подняв глаза, я встретила его странный, напряженный взгляд и поняла, что он пристально за мной наблюдает. Не знаю, что там отражалось на моем лице, – во всяком случае, он тяжело вздохнул и повторил с мрачной уверенностью:

– Мне бы никто не поверил. Не поверили бы, что я его не убивал. И если бы я сказал, что знаю, кто был там до меня, – мне бы тоже не поверили.

– Что?! – вздрогнула я. – Что ты хочешь сказать?

– Да, – подтвердил он. – Я видел. Мы столкнулись в дверях лифта.

– Откуда ты знаешь, что он шел именно оттуда?

– Табло, – пояснил он. – Я смотрел на табло, пока ждал. Лифт приехал с третьего этажа.

– Там ведь две квартиры...

– Две... Но у нее был такой вид... Я еще подумал что-то вроде: «Эк тебя скрутило!» Идиот – сам через пять минут был ничуть не лучше!

– У нее? – пролепетала я. – Это была женщина?

– Это была женщина, – бесстрастно подтвердил он. – Точнее, юная девица.

– Ты... Ты ее знаешь?

– Как тебе сказать... – неуверенно пробормотал он. – Мне кажется, я ее видел, но точно не скажу. Не помню ни где, ни когда...

«Наверно, видел в кино или по телевизору», – подумала я, по-прежнему греша на Алену с Агнией.

– Какая она из себя?

– Блондинка, миниатюрная, стрижка такая дикая, знаешь – короткая-короткая, ежиком.

– Одежда? – продолжала допытываться я, чувствуя странный холодок под ложечкой.

– Черт ее знает... Что-то песочное, с голым пузом. Топ, что ли, или как это там называется...

«Лилька! – мысленно воскликнула я. – О господи!»

Костино описание не оставляло ни малейших сомнений. Именно так она была одета в пятницу. «Никита сказал мне по телефону, что она уже ушла, – лихорадочно соображала я. – Соврал? Зачем? Позвольте, что же это получается?» Я представила себе, как Никита, поговорив со мной, выходит из ванной, садится за компьютер, а Лиля за его спиной достает из сумочки пистолет... Ну и ну! Или, скажем, так: крадет ключи, уходит, встречается с сообщником, берет у него пистолет, возвращается, потихоньку открывает дверь, незаметно входит в квартиру...

И опять-таки кто-то на днях уже выдвигал эту версию. Левочка? Левочка! Надо же, какой проницательный...

Тут из путаницы мыслей внезапно вывалилась такая: а ведь это, пожалуй, значит, что Костя говорит правду! Он же не мог знать про Лильку заранее. А вдруг... А вдруг он видел, как она выходит от живого Никиты, и теперь нарочно катит на нее бочку, чтобы сбить меня, а в перспективе и всех прочих? Да нет, ерунда! Ничего ведь не стоит проверить, когда кончились переговоры. Если он действительно сидел там почти до двух, а Никита звонил мне тоже около двух, и было это после Лилькиного ухода... Значит, Костя мог видеть ее только в том случае, если она возвращалась... Так, правильно, не потерять бы нить... И тут я сообразила, что могу задать ему «контрольный» вопрос, а заодно выяснить еще одну интересующую меня вещь.

– Костя, – осторожно начала я, – а когда ты уходил от­туда, ты кого-нибудь видел? Ну, во дворе или в подъезде...

– К сожалению. В подъезде налетел на какого-то...

– На какого-то кого? Как он выглядел?

– Черт его знает, как он выглядел!.. Носатый, импозантный... Ты думаешь, я его разглядывал? Я же говорю – я летел сломя голову, как очумелый. Зачем это тебе?

«Носатый, импозантный» – это мог быть только господин Еврей. Костя видел труп до его прихода. Тем самым Еврей полностью реабилитирован. Получается так: встреча с Костей реабилитирует Еврея, а встреча с Лилей – Костю. Остается Лиля...

– О чем ты думаешь? – подозрительно спросил Костя.

Я совсем уж было открыла рот, чтобы сказать ему о Лиле, но в последнюю минуту передумала, а почему – сама не знаю.

– Так... – неопределенно пробормотала я. – Про эту, с ежиком...

Теперь нужно было задать еще один вопрос, и хотя по сравнению с вопросом об убийстве все это была сущая чепуха, язык одеревенел и нипочем не хотел поворачиваться.

– Костя, – наконец выдавила я из себя, – объясни мне, пожалуйста... Объясни мне, зачем ты к нему пошел? Зачем это было нужно?

– Ну, во-первых, он меня звал и очень настаивал... – проговорил он. И умолк.

Я старалась поймать его взгляд, но он упорно отводил глаза.

– А во-вторых, Костя? Что во-вторых?

– Да, во-вторых... – хмуро пробормотал он. – Я не хотел тебе говорить... Если ты думаешь, что этот сюжет меня не волновал, то ошибаешься. Он меня не то что мучил, а задевал, раздражал – не удавка, нет, но гвоздь в ботинке... Тоже, знаешь... Я поймал себя на том, что смотрю на Добрынина в телевизоре, а сам себя с ним сравниваю. Очень хотелось пообщаться лично и понять... твои резоны. Сам бы я, наверно, не стал напрашиваться, но раз уж он предложил...

– Ты же говорил... – начала я, изо всех сил стараясь оставаться спокойной. – Ты же говорил, что тебя это не волнует, что в наши отношения он не влезет... Ты говорил, что мне веришь... Значит, ты такой же, как все! Почему ты обманул меня? Почему не сказал с самого начала, что был там? Не доверяешь?

Я очень старалась говорить спокойно, но мой голос все повышался и повышался независимо от моей воли, так что последние слова я почти прокричала. В ту же секунду на пороге кухни возникла сестра. Это было настолько кстати, что у меня мелькнуло подозрение, не стояла ли она все это время под дверью «на стреме». Она вошла, поздоровалась с Костей, заговорила, засуетилась: извините, что нарушила ваше уединение, не беспокойтесь, я сейчас уйду, я вообще ухожу в гости, вот только налью себе чашечку чаю и тут же уйду...

Пока она наливала себе эту чашечку чаю, я немного опомнилась и взяла себя в руки.

– Прости меня, – сказал Костя, как только Маринка удалилась. – Прошу тебя...

– Знаешь что, Костя... – ответила я. – Я тебя прощу... Я тебя уже почти простила. Но сейчас ты все-таки лучше уйди. Я позвоню тебе завтра... или послезавтра.

Он молча кивнул и встал. Я вышла вместе с ним в прихожую. Когда дверь за ним захлопнулась, я присела на ящик для обуви и глубоко задумалась. Если бы кто-нибудь спросил меня, о чем я размышляю, я бы, пожалуй, не знала, что ответить. Тут были и Костя, и его мелкое предательство, и убийство – и любовь, и кровь, – но все это как-то нечетко, обрывками, без всякого смысла. В таком положении и застала меня сестра, выскочившая в прихожую минут через пять после Костиного ухода. К моему удивлению, она была в домашнем халате.

– Изваяние «Скорбь», – сказала она, окинув меня придирчивым взглядом.

– Ты же вроде бы собиралась в гости? – удивилась я.

– Передумала, – отмахнулась она. – Ну что?

Я пересказала ей нашу с Костей беседу.

– Ладно тебе, Ирка, – сказала сестра, выслушав меня. – Не будь максималисткой, иными словами: не гневи бога. Ну пошел человек на поводу у комплекса – бывает... Мы теперь как рассуждаем? Не убил – и ладно, уже хорошо! Такая жизнь пошла...

– Ага! – встрепенулась я. – Значит, ты тоже считаешь, что он не убивал? Значит, я рассуждаю правильно – насчет того, что про Лильку он знать не мог, и все такое!..

– Абсолютно, – кивнула сестра. – Мы, между прочим, еще кое-чего не учли... Попробуем разобраться... Никиту убили, как мы знаем из телевизора, между двумя и тремя. Так сказали эксперты. Кстати, мы с тобой, как ни странно, можем эти данные немного уточнить. Я бы сказала: между самым началом и двадцатью минутами третьего.

– Откуда ты знаешь? – изумилась я.

– Посуди сама: ты кончила говорить с ним в начале третьего. Он вышел из ванной, сел к компьютеру, и тут его...

– Постой! – перебила я. – Он сказал: «Сейчас выйду из ванной», но это же не значит, что он вышел в ту же секунду. Он мог просидеть там еще хоть час...

– Ты забываешь, – возразила сестра, – что в половине третьего к нему должен был явиться Потемкин, Костя то есть. Вряд ли он собирался при нем вытираться и одеваться. Бьюсь об заклад, что в двадцать минут третьего, ну, может, в двадцать пять, он был уже в комнате...

– Пожалуй, – мне пришлось признать ее правоту.

– Так. Поехали дальше. Костя знает заключение экспертов насчет времени смерти. В разговоре с тобой он подчеркивает, что опоздал и приехал не около половины третьего, а около трех. Можно проверить, когда он выехал с переговоров, посредством опроса его партнеров, а вот пробку на Садовом проверить труднее... Пробки у нас на каждом шагу, не думаю, чтобы в ГАИ это фиксировалось. Тут он мог и присочинить. Зато он никак не мог сочинить встречу с Евреем...

– Если только они оба не в сговоре, как масоны, – нервно хихикая, вставила я.

– Это само собой. Так что ушел он оттуда, похоже, около трех. А вот прийти мог и раньше. Теоретически. И вот тут-то и выступает на арену Лилька. Опять-таки теоретически можно допустить, что она ушла оттуда не около двух, а около трех и Никита звонил тебе при ней. Скажем, ушла в два двадцать пять от живого Никиты. Тогда Костя остается под подозрением. Но если ты хочешь знать мое мнение, то, по-моему, это чепуха. Потому что в этом случае выходит, что Никита не только соврал тебе неизвестно зачем, сказав, что она уже ушла, но еще и подбил ее с неизвестной целью настаивать, что она ушла именно до двух, что, согласись, совсем уж бессмысленно. Не мог же он, в самом деле, создавать ей алиби на случай собственного убийства! Так что этот вариант можно условно исключить. А вот эту твою Лильку пока исключать нельзя. Уф-ф…

– Наверное, мне стоит с ней поговорить? – предположила я без особого энтузиазма. – Хотя толку от этого все равно не будет...

– Почему ты так уверена? – удивилась сестра.

– У меня уже есть кое-какой опыт, – печально пояснила я. – Хочешь, я прямо сейчас расскажу тебе, как все будет? Очень может быть, она не станет отпираться, а разрыдается у меня на груди и скажет: «Да, я солгала тебе – я была у него еще раз. Я забыла свои трусики и вернулась за ними... Но его не убивала!» И я ей, конечно, тут же поверю. Я, видишь ли, почему-то всем верю...

– Вот я и думаю... – проговорила сестра. – Не лучше ли обратиться к профессионалам? В смысле – рассказать Соболевскому все как есть, тем более тебе так или иначе с ним встречаться...

– Нет, – подумав, сказала я. – Так я тоже не могу. Что-то вроде доноса получается. Вдруг она не виновата, а я ее подставлю! Жених узнает... Он у нее какой-то такой... убить может. Все-таки попробую для начала сама...

– Ну смотри! – Маринка старательно изображала сомнение, но я-то не сомневалась, что она только и ждет, чтобы я продолжала проявлять инициативу. И точно: – Вообще-то ты права, – пробормотала она. – И потом, знаешь, обидно... Мы-то им расскажем, а вот они нам потом уже ничего не скажут. Знаю я их...

– Вот и ладненько, – кивнула я.

– Постой! – спохватилась сестра. – Но Соболевскому-то ты все-таки позвони. Надо же рассказать ему про «шантаж». Будем интегрировать по частям, как договаривались! Для нас главное что? Для нас главное – снять с тебя все и всяческие подозрения. Раскрытие преступлений – на закуску.

– Не хочется мне звонить ему домой, – задумчиво проговорила я, посмотрев на часы. – Позвоню завтра утром, с работы или из дома. Кстати, почему мы не смотрим телевизор? Кузнецов уже давным-давно выступает.

– Чего там смотреть! – махнула рукой сестра. – Небось все то же самое. Разве что успел заглянуть в библиотеку... Мама, впрочем, смотрит. Хочешь присоединиться? Ну пойдем, глянем.

Но мы опоздали. К моменту нашего прихода кузнецовское выступление уже закончилось. Вместо Кузнецова на экране красовалась какая-то безумного вида тетка, истерически вопившая:

– Людей похищают средь бела дня, дожили! В затылок стреляют, гады!

– Это еще что? – изумилась я.

– Это корреспондент беседует на улице с российскими гражданами, – пояснила мама, тяжело вздыхая. – В рамках передачи «Без чинов и званий».

Корреспондент, которого за минуту перед тем не было видно, заслонил собой орущую тетку, развел руками и сказал:

– Без комментариев.

Тетка, улица, корреспондент – все исчезло. На экране появился огромный стол в форме буквы «о», уставленный микрофонами. Это был обычный антураж передачи «Без чинов и званий», но ранг участников явно повысился – по-видимому, это было как-то связано с последними событиями.

– Я позволю себе продолжить... – произнес гладко вы­бритый, респектабельный господин, кажется, вице-спикер Государственной Думы, а впрочем, я вполне могла ошибиться: в этой передаче такой принцип – называть только имена и фамилии. – То, что произошло с журналистом Кузнецовым, подтверждает наши худшие предположения. Пора взглянуть правде в глаза. Нам говорят: обвинения в адрес масонов выдвигались от века. Правильно, выдвигались. То-то и оно, что выдвигались! Хватит с нас так называемой «политической корректности», хватит прятаться от правды! Эта женщина на улице – мы все ее сейчас видели... Да, она выражает свои мысли грубо и просто... Но ведь в ее простых и грубых словах есть доля истины. Подлый, хитрый прием – стрелять в затылок!..

– Дался им этот затылок! – с досадой рявкнула я. – В затылок, в живот – можно подумать, это что-то меняет, когда у одного есть пистолет, а у другого нет! И вообще – не могу я этого больше смотреть! И вообще ничего больше видеть не могу! Пойдемте лучше чай пить! Ты что, Маринка, заснула? Ты меня слышишь?

– Слышу, – ответила сестра, кивая, как китайский болванчик. – Чай. Слышу. В затылок. Да. Очень интересно. В затылок.



Глава 15



Соболевскому я позвонила утром, перед самым уходом на работу. Объяснять, в чем дело, я не стала – просто сказала, что хотела бы с ним поговорить. Я не собиралась его интриговать, просто не было ни малейшей возможности растолковать всю эту катавасию с латинским и русским алфавитом по телефону. Некоторое время он шуршал бумагами, негромко с кем-то переговаривался – мне, грешным делом, показалось, что он про меня забыл, – а потом произнес неожиданно отчетливо и решительно:

– Сегодня в три. Вас устроит?

– Устроит, – ответила я, мысленно сказав шефу, что не виновата.

Почему-то я думала, что Соболевский назначит встречу на утро, а на работу я попаду только потом. Конечно, принципиального значения это не имело. Вот только одна деталь... Поход в три означал, что беседу с Лилей придется провести утром, а я все еще не успела морально подготовиться. Впрочем, если честно, за эти полдня все равно ничего бы не изменилось. Даже наоборот: чем раньше – тем лучше. По дороге на работу я лихорадочно перебирала в уме разные варианты начала разговора и настолько увлеклась, что проехала свою остановку. Это меня разозлило, но и отрезвило. Я перестала выстраивать сложные комбинации, наподобие шахматных, и сказала себе: «Как получится...»

Придя в издательство, я, не давая себе расслабиться, чеканным шагом направилась к компьютерщицам. Лиля стояла у стола и копошилась в сумочке.

– Надо поговорить! – объявила я и, не дожидаясь ответа, двинулась в курилку. Лиля, ни о чем не спрашивая, покорно последовала за мной. «Как на заклание!» – промелькнуло у меня в голове.

Дальнейший ход событий до такой степени напоминал сценарий, рассказанный мною Маринке, что я не знала, смеяться мне или плакать. Разница состояла только в одном – никаких трусиков Лиля у Никиты не забывала. Она вернулась к нему не за забытыми вещами, а по совершенно иной причине.

– Понимаешь, – всхлипывала она, как и предполагалось, у меня на груди, – я ушла, а он ни слова, понимаешь? Ни слова не сказал насчет того, чтобы еще встретиться или что-нибудь такое... Сказал: «Пока!» – и дверь захлопнул... А я-то, дура... Мне-то... О господи! Вроде как звездный час свой упустила. Иду, и реву, и думаю: «Больше никогда, никогда...» И телефона его не знаю. Целый час по улицам шлялась, не могу домой идти – и все, тошно... Ну и повернула обратно. Хуже, думаю, не будет – и так погано, терять мне нечего. Попробую, как эта... как Татьяна. Пошлет – так пошлет, а вдруг не пошлет!

«Какая еще Татьяна? – в панике подумала я, чувствуя, что вот-вот потеряю нить. – Не знаю никакой...» – и тут же меня осенило: ну как же – не знаю! Знаю, конечно! Знаю Татьяну Ларину, проявившую инициативу. Лилька явно толковала о ней.

Дальше пошел текст, который был мне уже хорошо знаком. Если быть точной, я слышала его, ни мало ни много, в третий раз.

– Я позвонила – никто не открывает. В квартире музыка гремит. Тут я дверь толкнула, машинально... А она незаперта... Ну я и вошла...

Она долго всхлипывала, сморкалась, потом как-то совершенно неожиданно перестала плакать и, глядя на меня сухими воспаленными глазами, прошептала:

– Он там лежал... Господи, умирать буду – не забуду...

«Дура! – сказала я себе. – Опять за свое?!» Так оно и было – увы! Ну что я могла с собой поделать? В главной части все совпало со сценарием тютелька в тютельку: она сказала, что к ее приходу Никита был уже мертв, и я немедленно поверила ей. Ну почему, почему я не могу допустить простую возможность, что человек может мне соврать? Прямо патология какая-то! Дурацкое инфантильное сознание. Конечно, ужас у нее в глазах выглядел абсолютно неподдельным, но ведь кто знает – может, это был ужас от ею же содеянного. Кроме того, на свете существуют хорошие актеры... Кстати, один раз она меня уже обманула. Стоило мне об этом вспомнить – и для меня прояснилась еще одна мелкая деталь.

– Лилька! – сказала я. – Так вот почему ты в прошлый раз рвалась побеседовать! Чтобы я, в случае чего...

– Ну да! – подтвердила она с виноватым видом. – Я подумала: вдруг как-нибудь узнают, что я там была в субботу. Мало ли какие у них способы! А ты уже будешь знать про мою ночевку и скажешь следователю, как дело было...

– А как же жених? – машинально поинтересовалась я.

– А что – жених? Это ж я на крайний случай – если узнают... А тут уж знаешь – пусть прибьет, пусть хоть бросает, лишь бы в тюрьму не сесть! У меня же алиби нету... Я по улицам шаталась, никто меня не видел...

Значит, идея тюрьмы у нее где-то маячит... Впрочем, это как раз ни о чем не говорит. Но вот что любопытно... В квартире после убийства перебывала куча народу, и ни один из них не вызвал милицию. Все тут же сбежали. У всех причины... Один – еврей, у другого – столкновения с убитым на личном фронте, у третьей – жених и алиби нету... Мотивы, улики – детективов все начитались, рассуждают грамотно. Ну хорошо, а я бы как поступила? Я бы... Нет, я бы, пожалуй, все-таки позвонила... И влипла бы, между прочим, очень и очень основательно.

В общем, как я ни старалась взращивать в себе недоверчивость и подозрительность, особого толку не было.

– Лиля, – спросила я напоследок для порядка, – ты кого-нибудь встретила, когда уходила оттуда?

– Внизу налетела на какого-то чернявого, – сообщила она. – Он мне вслед хмыкнул. Вот его я тоже боюсь... Ты думаешь, он меня запомнил?

Ну слава богу! С Костей все ясно окончательно и бесповоротно. А про Лильку я все-таки Соболевскому не скажу. Не могу...

На этом наш разговор закончился. Теперь мне предстояло – в который раз! – отпроситься с работы. Шеф сидел у себя в кабинете.

– Юра, – начала я, все-таки испытывая некоторую неловкость, – я должна в три часа быть в прокуратуре...

– Опять?! – проревел он, как по команде приходя в ярость. В первый момент я растерялась, но тут же сообразила, что ярость относится не ко мне. – Сколько можно?! Чего они от тебя хотят?

– Да нет, Юра, – успокоила я, – не волнуйтесь. Наоборот, все неплохо. Я поняла, что к чему, и теперь могу снять с себя подозрения. Не все, наверно, но большую часть. Мне важно поговорить со следователем лично. В общем, я хотела бы уйти...

– О чем ты говоришь! – он прямо-таки просиял, что меня, честно говоря, ужасно тронуло. – Иди на все четыре стороны! Лишь бы эта петрушка скорее кончилась! Кстати, ты не хочешь спросить, как с книжкой?

– Хочу, конечно! – спохватилась я.

– Завтра, бог даст, покажу тебе выведенный макет. Готовься сказать свое веское слово!

– Отлично! – воскликнула я.

По дороге к Соболевскому я попыталась подвести некоторые итоги. Разговор с Лилькой, как и предполагалось, ничего не дал. Ну и ладно! В конце концов теперь я знаю не так уж мало. Я знаю, что Костя не убивал Никиту и что Еврей его тоже не убивал. Я знаю, что никакого шантажа не было и в помине, а была дурацкая лингвистическая путаница. Я знаю, откуда взялась загадочная цыганка и почему исчезли заграничные продюсеры. Уже неплохо. Надо бы успокоиться...

Соболевский мне не понравился. Нет, он по-прежнему был несказанно хорош собой и обаятелен, и вкус мой за истекшую неделю не претерпел существенных изменений... Он не понравился мне в том смысле, в каком заботливые мамы говорят: «Что-то ты мне сегодня не нравишься» – если их чада плохо едят и вообще недостаточно радуются жизни. Скучный он был какой-то и вялый...

«Ничего, сейчас я тебя повеселю», – подумала я, усаживаясь напротив него и вооружаясь бумагой и ручкой. Он выслушал меня очень внимательно, потом достал из папки недоброй памяти записку про «шантаж», положил ее рядом с моими записями и какое-то время сидел молча, переводя взгляд с одной бумажки на другую. Минуты через три он, не поднимая головы, пробормотал что-то вроде «елки-палки!», потом почесал в затылке и уставился на меня совершенно бессмысленным взглядом.

«Не понял, что ли?» – подумала я и ужасно расстроилась: в этом случае мне пришлось бы резко менять свое к нему отношение – ни смуглая кожа, ни черные глаза не в силах были бы исправить положения. Выражение лица у него было странное. Прошло еще несколько секунд, прежде чем я поняла, что он изо всех сил пытается побороть приступ хохота. В конце концов мы расхохотались оба.

– Ой, не могу... – с трудом выговаривал он, вытирая слезы. – Ревность, шантаж, мотив... Пахота! Ну и ну! Вот глупость-то!

Наверняка ему припомнились все совещания, на которых обсуждался этот мотив и тактика его разработки. Да, если кто-нибудь из сотрудников проходил в это время мимо кабинета Соболевского, ему было чему удивляться. Не думаю, чтоб у них тут часто хохотали во время допросов.

Разумеется, совместное веселье нас сблизило. Ему, бедному, крайне трудно было вернуться к официальному тону. В конце концов он все-таки сумел с собой справиться, сделал серьезную мину и сказал:

– Ну что ж, звучит убедительно. Да, Ирина Григорьевна, сюрприз вы мне приготовили отменный, ничего не могу сказать. Но и у меня для вас кое-что есть.

Мне стало немного не по себе. Стереотипы, что ни говори, – жуткая штука. Обычно после таких слов следователь предъявляет подозреваемому последнее и убойное доказательство его вины. В фильмах, разумеется, или в книжках. И вот ведь глупость какая: кому, как не мне, знать, что предъявлять мне нечего, – а все-таки я дернулась! Может, у подозреваемых происходят необратимые изменения в сознании?

– Сегодня утром здесь была Субботина, – сообщил Соболевский.

Я молча ждала продолжения.

– Она призналась, что ее алиби – липа, и во всех подробностях рассказала о том, как вы все стояли под дверью. Ее рассказ полностью совпадает с вашим. Она подтвердила, что вы ушли первой. Вот, собственно, и все, Ирина Григорьевна. Все, что касается вас.

– С чего это вдруг? – вырвалось у меня.

– Что «с чего»? – удивился Соболевский.

– С чего это она призналась?

– У нас, Ирина Григорьевна, как вам, вероятно, приходилось слышать, есть свои методы, – сообщил он.

– А Агния? – тупо поинтересовалась я.

– Что – Агния? Теперь у нее просто нет другого выхода, как сказать правду.

Тут у меня в голове случился еще один психологический выверт. Я с трудом удержалась, чтобы не процитировать Маринку и не напомнить Соболевскому, что любая из нас могла вернуться. Но он меня опередил:

– Конечно, вы могли вернуться... Точно так же, как любой человек мог прийти туда после того, как вы ушли. Короче говоря, у нас нет оснований интересоваться вами больше, чем кем бы то ни было из знакомых Добрынина. Вот так, Ирина Григорьевна. Я более не смею просить вас задерживаться в Москве. Вы абсолютно свободны, и мне остается только пожелать вам счастливого романтического путешествия.

Произнеся все это, он вдруг снова совершенно скис и стал таким же унылым, как в начале нашего разговора. Конечно, post hoc вовсе не означает propter hoc, то есть: «после» не означает «из-за», и вообще я, кажется, слишком самонадеянна... На языке у меня вертелся еще один вопрос, но я была далеко не уверена, что имею право его задавать. И тут Соболевский прямо-таки потряс меня своей проницательностью.

– Вам, наверное, хочется спросить, как продвигается следствие? – сказал он, внимательно глядя на меня.

Я тупо кивнула.

– Следствие продвигается плохо, – мрачно объявил он, – Масонская версия побеждает. К делу подключилась ФСБ. Работать невозможно. Мой прогноз? Пожалуйста! Скоро это дело повиснет на той же веточке, где уже висят многие прочие. Висяк с политическим душком – трудно придумать что-нибудь гаже! Плюс специфическая общественная атмосфера, плюс ощущение собственной профессиональной несостоятельности, плюс кое-что еще...

Я беспомощно переминалась с ноги на ногу. Я не знала, как утешают следователей, которые жалуются на то, что не могут раскрыть преступление. «Ничего, в другой раз раскроете», что ли? К тому же я видела его всего третий раз в жизни, причем два из них, включая сегодняшний, – в прокуратуре. Обстановка не идеальная для задушевных бесед.

– Ладно, Ирина Григорьевна, – вздохнул он. – Вот ваш пропуск. Спасибо, извините и всего хорошего.

Выйдя на улицу, я обнаружила, что в душе моей царит полное смятение. Итак, я свободна и могу ехать на все четыре стороны, то есть в предсвадебное путешествие. Я не спрашивала Костю насчет билетов и путевок, но и без того была на девяносто – да что там на девяносто! – на все сто процентов уверена, что ни того, ни другого он не сдавал. Значит, можно паковать чемодан... Беда, однако, в том, что я решительно не знаю, хочу я этого или нет. Неплохо бы для начала хотя бы помириться с Костей... И опять-таки я не уверена, что так уж этого хочу. Нет, пожалуй, все-таки хочу. Наверно, я просто еще не пришла в себя... И эти жуткие типы в черных рубашках – на каждом шагу попадаются... Не замечала я их, что ли, раньше, или они так расплодились?

Дома я взглянула на себя в зеркало и ужаснулась. На драную кошку – вот на кого я была похожа. Зеленые глаза, горящие шальным светом, только дополняли это сходство. Маринка вышла из своей комнаты и внимательно посмотре­ла на меня.

– Все в порядке, – сообщила я ей. – Даже более чем. Алена рассказала, что была там в субботу и что я ушла раньше. Ума не приложу, с чего это она вдруг раскололась. Соболевский говорит: у них свои методы...

– Ну это как раз можно понять... – протянула сестра. – Есть у меня на этот счет кое-какие предположения...

– Например? – полюбопытствовала я.

– Например, твой Соболевский – ну хорошо, хорошо! – не твой Соболевский – сильно захотел тебе помочь и занялся этой проблемой вплотную. Агнию, судя по ее виду, на кривой козе не объедешь, вот он и начал с Алены... Она, судя по твоему описанию, внушаема и вообще – не Спиноза... Можно запутать, можно припугнуть, да мало ли...

– Ну не знаю, – сказала я. – Как бы там ни было, я больше не представляю специального интереса для следствия и могу мотать на все четыре стороны. Вполне успеваю помириться с женихом и собраться...

– Что дальше? – спросила сестра, не сводя с меня пристального взгляда. – В чем теперь дело? Почему у тебя такой безумный вид? Основную задачу мы выполнили. Позвони Косте, помирись с ним и забудь всю эту историю. Что с тобой? Чего ты теперь хочешь?

– А теперь... – медленно проговорила я. – Ты будешь очень смеяться, но теперь я, кажется, хочу вступиться за поруганную честь еврейского народа.

Сестра вытаращила глаза.

– Не смотри на меня так, – попросила я. – Ну что я могу с собой поделать! Я сама себе говорю, что я дура, что надо успокоиться – а не выходит. Не выходит – и все. Косте я, конечно, позвоню... Хотя... Понятия не имею, надо мне это или нет. Что-то со мной творится. Я тебя очень прошу: давай попробуем еще раз. Проговорим все с самого начала. У тебя ведь были ценные идеи, помнишь? Например, про то, что кому-то Никита мешал, а кому-то был нужен мертвым...

– Это не у меня, а у мамы, – поправила сестра. – Идея, правда, хорошая. В принципе. Но что с ней делать в данном случае – ума не приложу. Могло быть так, а могло и этак. А дальше что?

– Маринка!.. – умоляюще проговорила я.

– Пас, – задумчиво сказала сестра. – Боюсь, что я – пас. Огромное количество вариантов и ноль информации. Лилька тебя, конечно, убедила?

– Как и было обещано, – уныло кивнула я. – Сказала, что застала его в виде трупа.

– Да, Лилька...– пробормотала сестра. – Может, и врет... Та-ак... Давай-ка, что ли, проговорим все с самого начала еще раз. Около двух Никита звонит тебе – сразу после Лилькиного ухода. Потом, скажем, от пяти до двадцати пяти минут третьего он выходит из ванной, садится за компьютер, и тут его убивают. В районе трех один за другим приходят и уходят: сначала Лилька, потом Костя, потом Еврей. Если, конечно, все они говорят правду. Разумеется, Лилька могла уйти без чего-то два и к половине третьего вернуться... Прямо беда! Ни одной толковой идеи, хоть ты тресни. Вот разве что...

– Говори! – вцепилась я. – Ну же! Что – разве что?

– Помнишь, по телевизору все время твердили: «в затылок», «в затылок»?

– Помню, ну и что?

– Я еще тогда подумала, что все это как-то странно. Смотри, что получается. Из телевизора мы знаем, что ему выстрелили в затылок, когда он сидел за компьютером. Само по себе это не странно. То есть странно в какой-то мере, но, в общем, еще куда ни шло... Никита впустил этого человека в квартиру, а сам сел что-то писать. Убийца, стоя за его спиной, вытащил пистолет и выстрелил. Ладно, это в конце концов можно себе представить... Но ведь мы-то с тобой знаем, что он писал! Он писал письмо Люське, которое потом дописала за него эта скотина. Так что же получается? Он впустил кого-то в квартиру, а сам немедленно плюхнулся за компьютер и стал сочинять письмо сестре?

– Ну и что? – неуверенно возразила я. – Сказал: «Подожди, сейчас письмо допишу» – и сел дальше писать...

– Правильно, – кивнула сестра. – Я же говорю, что у меня – ни одной серьезной идеи, а так – одни ощущения. Но раз уж мы начали... Никита только что выгнал Лильку, поговорил с тобой и ждал Костиного прихода. Если кто-то пришел к нему в это время, он должен был постараться как можно скорее его выпроводить. Так?

– Так, – кивнула я.

– Ну вот. А он вместо этого попросил его подождать и сел писать письмо. Если бы ему оставалось написать: «Целую. Пока» – тогда ладно, тогда это еще как-то можно понять... Но он ведь явно был где-то в середине. «У меня все не...» – помнишь?

– Помню, – передернулась я.

– Ну вот. Это, собственно говоря, все. Ты согласна, что это странно?

– Еще как! – задумчиво сказала я. – Но... Я не понимаю, что это значит. Ведь получается, что все именно так и было.

– Не знаю... – покачала головой сестра. – Пожалуй, есть один вариант, совершенно бредовый. Ты помнишь, что говорил твой Еврей?

– Мой Еврей говорил много разных вещей...

Мне очень хотелось угадать, что она имеет в виду, не дожидаясь подсказки. Однако не вышло. В голове вертелось: «деточка», «деточка» – и ничего более путного.

– Ты спросила его, что он делал в шкафу... – подсказала сестра.

– Да. И он ответил, что проверял одну смутную догадку... Искал подсобное помещение. Так вот оно что!

– Ничего определенного! – ледяным тоном отрезала Маринка. – Никаких «вот оно что!». Гадание на кофейной гуще. Просто Никитино поведение гораздо легче понять, если исходить из того, что он не знал о присутствии этого человека в доме. Иными словами, если этот тип где-то прятался. Например, в шкафу, который, насколько я понимаю, расположен как раз так, как надо.

– Что значит: как надо?

– Как надо – значит за спиной у человека, сидящего за компьютером, – пояснила сестра.

– То есть он сидел в этом шкафу, а в определенный момент открыл дверцу и выстрелил? Я не помню, скрипят там дверцы или не скрипят, но неужели можно не услышать шороха? Не почувствовать движения у себя за спиной?.. Сидеть и печатать как ни в чем не бывало...

– Ты забываешь, что там играла музыка, – сказала сестра.

Тьфу ты, пропасть – ведь мне говорили об этом три человека! Ну почему я не в состоянии запомнить ни одной важной детали?

– Ну хорошо, – сказала я. – Но ведь в квартиру-то он все равно должен был как-то попасть. Забрался ночью? Открыл дверь отмычкой?

– Не исключаю, – ответила сестра. – Не думаю, чтобы Никитину дверь легко было открыть, но, с другой стороны, отмычки тоже бывают разные. Так что это – один из возможных вариантов. Вопрос в том, почему он не пошел в спальню и не выстрелил, а полез в шкаф. Это странно. Если человек ведет себя странно, этому могут быть разные объяснения...

– Например, он рехнулся, – высказалась я.

– Например, – согласилась сестра. – Или, например, что-то нарушило его планы...

– Что могло нарушить его планы?

– Ну мало ли... – пожала плечами сестра. – Что, например, нарушило твои планы в ту субботу утром?

– Не что, а кто, – ответила я. – Никита нарушил. Он не открыл мне дверь... То есть, позвольте, скорее даже не Никита, а Лилька... В общем, оба нарушили. Их внезапно вспыхнувшая страсть.

– А ты не допускаешь, – сестра многозначительно подняла вверх указательный палец, – что эта самая, как ты метко выразилась, страсть могла нарушить не только твои планы, но и планы убийцы? То есть, грубо говоря, он не рассчитывал на присутствие в квартире бабы.

– Нет, постой! – меня начал разбирать азарт. Стоило сделать над собой маленькое усилие, и все эти, по сути дела, кошмарные вопросы оборачивались захватывающей интеллектуальной игрой – этот эффект был мне уже знаком. – Ну баба... Ну и что? Что ему мешало убить обоих? Соображения морали? Очень сомнительно! Раскольников, между прочим, убил Лизавету и не поморщился. То есть поморщился, конечно, но ведь все-таки убил!

– Дался тебе этот Раскольников! – в раздражении воскликнула сестра. – Если уж на то пошло, то он убил Лизавету после того, как убил Алену Ивановну. Понимаешь – после! Он убрал случайного свидетеля, а это совсем другое дело. Если бы он, предположим, пришел к старухе, а дома и она, и Лизавета... Думаешь, он стал бы топором махать?

– Думаю, не стал бы... – я была вынуждена признать ее правоту.

– И вообще – к черту Раскольникова! – в гневе потребовала сестра. – Ты меня сбиваешь!

– Молчу, молчу, – кротко согласилась я.

– Нет, ты не молчи, – возразила сестра, – ты помогай мне думать. Только Достоевского не трожь! А то я запутаюсь. Так вот... Можно предположить, что он не хотел убивать двоих...

– Да, – сказала я. – Предположить-то, конечно, можно... Но чтобы такой, который свободно орудует отмычкой, так уж беспокоился по поводу второго трупа... Ну не знаю... Конечно, всяко бывает...

– Есть еще один вариант, – произнесла сестра с видом фокусника, вынимающего кролика из шляпы. – Возможно, он не орудовал отмычкой.

– Это как? – удивилась я, чувствуя, что успела сжиться с образом таинственного ночного взломщика.

– А так, – негромко проговорила сестра, водя пальцем по столу. – Он мог прийти накануне.

Вот тут, признаться, я онемела. Мне потребовалось не­сколько секунд, чтобы опомниться, обдумать практическую сторону дела и осознать, что как раз практически это было вполне осуществимо. Я представила себе пьяную суматоху в момент коллективного отвала и поняла, что проскользнуть незамеченным в шкаф абсолютно ничего не стоило. Кто-то из наших? Зачем? Нет, необязательно из наших. Там были и другие люди. Приходили, уходили... Ничего не помню.

– Дальше! – потребовала я.

– А дальше – ничего. Тупик, – грустно сказала сестра. – И все сначала. Его могли убить евреи и антисемиты, левые и правые, белые и красные... Правительство и оппозиция... Рэкетиры и милиционеры... Его могли убить из-за денег, из-за политики, из-за любви и из ревности... Et cetera... Кто угодно мог проникнуть в квартиру в пятницу вечером, пока шла гулянка... Кстати, – мрачно хмыкнула она, – не заметила ли ты там каких-нибудь подозрительных личностей?

– Я вообще никого не помню, кроме наших и ведущего программы «Ладушки», – сокрушенно призналась я.

– Между прочим, этот, который «Ладушки», теперь ведет Никитину музыкальную программу, – мрачно сообщила сестра.

– Неужели ты думаешь... из-за программы?.. – пролепетала я.

– Нет, я не думаю, это я так, к сведению... – сказала Маринка. – Из-за программы-то вряд ли, но вообще, кто их знает, какие там у них на телевидении разборки... Вот так, дорогая сестричка. Видишь, что получается? Тем, кто делил с ним деньги или сферы влияния, нужно было его просто убрать. Масонам или антимасонам он был нужен в качестве покойника. Все в равной степени вероятно. Так что идея ценная, а толку от нее никакого. Ничего-то мы с тобой не знаем. Но самое глупое... – она замолчала и забарабанила пальцами по столу.

– Что? – тут же прицепилась я. – Ну что? Что самое глупое?

– Самое глупое то, – задумчиво проговорила она, – что меня не покидает нелепое ощущение, будто разгадка где-то рядом. Откуда оно берется – ума не приложу, честное слово... Как будто мы что-то все-таки знаем или, может быть, вот-вот узнаем, а что – сами не знаем... В общем, ты меня лучше не слушай. Это уже не дедукция, а чистая мистика... И кузнецовская история у меня почему-то из головы не выходит. Что-то в ней такое есть...

– Ты что имеешь в виду? – переполошилась я. – Господи, ты что – про масонов?..

– Да нет! – отмахнулась сестра. – Совсем не то... Что-то меня в ней цепляет, но где-то на уровне желудка, а до головы, хоть ты тресни, не доходит...

– А как ты думаешь, – ни с того ни с сего поинте­ресовалась я, – если бы это было убийство как убийство, без всякого антуража, все равно поднялась бы такая волна?

– Как тебе сказать... – сестра пожала плечами. – Подняться-то она, наверное, поднялась бы – как-никак национальный символ... Другое дело, что она бы как поднялась, так и опустилась, а теперь все можно раздувать до бесконечности. Почему ты спрашиваешь?

– Сама не знаю, – устало вздохнула я. – Так...