Было непонятно: рассказывать об этом или нет. Она решила повременить и выдала для начала краткую сводку обо всех в самых общих чертах.
— Я ведь и Васю тыщу лет не видала, — задумчиво проговорила Маша. — Кто бы мне сказал, что так будет, ни за что не поверила бы… Он ведь у нас теперь знаменитость? Я передачу смотрела… И Мирелу показывали, не меняется, все такая же.
Передачу Катя тоже видела. И не одну.
Катя все не понимала, как подступиться, и в конце концов решила идти напролом.
— Маша, ты извини, но мне очень нужно понять… Ты сказала, что знаешь…
— Про письма-то? Знаю.
— Ну и кто это, по-твоему?
— Она, голубушка, она самая. Манон.
— Манон?
— Манон, Кармен… Мирела, короче.
«А ведь она ее ненавидит, — вдруг подумала Катя. И тут же: — Нет, она же не может, не должна!»
— Откуда ты знаешь?
— Потому что сначала я ей написала.
— Ты написала Миреле?
— Да.
— Когда?
— Ну-у… я не помню. Недели три назад.
— И что ты ей написала?
Маша вдруг замялась.
— Не так это просто, Кать. Я тут подумала — может, и не стоит об этом рассказывать.
— Поздновато ты спохватилась, не находишь?
Катя тут же прикусила язык и отругала себя, что сорвалась. Надо было не огрызаться, а смиренно слушать и уговаривать, ничего не поделаешь. Ей повезло — отчего-то Маша пропустила ее реплику мимо ушей.
— Ладно, скажу, — вдруг решилась она. — Я написала, чтобы она рассказала Васе все как есть, всю правду, и покаялась. А если не расскажет, то все равно он узнает. И все узнают.
— Какую правду? Рассказала — о чем? Я не понимаю!
— О Гарике.
Катя почувствовала, что ее начинает бить дрожь. Оказалось, она была совершенно не готова к тому, что их «дедукция» может иметь отношение к реальности. Мирела? Безумие в чистом виде, да и только! Какое-то шестое чувство подсказывало ей не подавать вида, что она понимает, о чем речь.
— Правду о Гарике? Какую правду?
— Не догадываешься?
— Н-нет.
— Что она спала с ним — вот какую! — выкрикнула Маша и вдруг добавила совсем другим тоном, спокойным и важным: — В измене покаяться.
— Что-о? — Катя не знала, смеяться ей или плакать. — Так ты… Так это всё — об этом?!
Кажется, все-таки смеяться. Откуда-то изнутри, как пузырьки газировки, стал подниматься к горлу смех — какой-то дурной и неукротимый. Больших усилий стоило не выпустить его наружу. Катя поспешно уткнулась носом в чашку. Засмеяться значило бы закончить разговор. А между тем многое оставалось совершенно непроясненным. Что же это выходит — Мирка получила это послание, но вместо покаяния устроила небольшой цирк с анонимками? Позвольте… А… а Женька? Это что же, тоже Мирела? Чушь какая-то. То, что сперва показалось забавным, вдруг повернулось совсем другой стороной. Катя начала с самого естественного вопроса:
— Откуда ты знаешь?
— Видела.
— Что ты видела?
— Видела, как они трахаются. Тебе в подробностях описать?
— В подробностях не надо. Я не понимаю, Маш… где ты могла это увидеть? И как?
— А помнишь, мы все у Васи на даче были? Когда они вернулись? Помнишь?
— Помню.
Снова все возвращалось к этому вечеру. Мы проводили вечер на даче… Да уж, провели вечерок…
— Ну вот, все очень просто. Помнишь, тогда все ночевать остались? Ну или почти все. А мне не спалось чего-то. Ну я и встала… пройтись. Проходила мимо сарайчика и в окошко увидела.
Катя потерла виски. Информация никак не хотела умещаться в голове. Слишком много вопросов, и неизвестно, с какого начать. Ну вот, например, с такого:
— Это было — сколько? — не знаю… десять, кажется, лет назад. Почему сейчас? Почему ты вдруг спохватилась?
— А вот это, Кать, сложно. Этого я тебе, пожалуй, не объясню… не то что не хочу, ты не думай, а не смогу… Это… ну в общем, это связано с моим обновлением, с новым рождением.
— При чем здесь это?
— Я же говорила, ты не поймешь. Ну как тебе объяснить? Когда уходишь, надо все дела свои здесь закончить. Подчистить. А у меня вроде как осталось несделанное… по эту сторону. Вася мне был как брат. Надо было, конечно, тогда же глаза ему открыть. А я побоялась. Понимаешь? Я думала: вдруг он мне не поверит, разозлится и меня же знать не захочет. Кому он, по-твоему, поверил бы — Мирелке или мне? То-то же. Ночная кукушка, знаешь… Она бы ему точно зубы заговорила, он бы меня же и возненавидел в итоге. И потом вообще, знаешь, гонца ведь убивают. И все эти — сколько там? — десять лет у меня это гвоздем сидело, свербело. Или свербило? Ну неважно… Я все знала и позволила, чтоб его обманывали… может, даже смеялись над ним. Значит, я его как будто обманула, предала…
Все это было, мягко говоря, неубедительно. Что это? Откровенная ложь? Добросовестный самообман? Катя не поняла. Правда же, по-видимому, состояла в том, что все эти годы жила обида. И конечно, ревность — кого она ревновала, кстати? Васю? Или Гарика, который время от времени притворялся заинтересованным? Не суть! Важно, что все это жило в душе и не давало покоя. И все эти годы вынашивала свою идею, теперь же просто подверстала ее под обстоятельства… А может быть, дело как раз в той телепередаче, которую она упомянула в начале? Может быть, она увидела их вместе — благополучных, веселых, дружных, после большого перерыва, — и что-то замкнулось у нее в душе?
Тут главное было — не поддаться на провокацию, не дать себя втянуть в обсуждение моральных проблем. Да и психологических тоже, если уж на то пошло. Не за этим она сюда ехала. Надо пройти по тонкой грани и выяснить все, что нужно, не давая никаких оценок. Что было, прямо скажем, непросто. Но, если постараться — выполнимо.
— Ясно, — сказала Катя. — А поскольку тебя ничуть не удивляет тот факт, что угрожали нам, а не тебе, я делаю вывод, что письмо ты послала без подписи. Почему, кстати?
— Так сильнее выходит, понимаешь? Кто-то все про тебя знает, а кто — неизвестно! И потом, Кать, скажу тебе честно: я ее боюсь, Мирелу эту. Она ведь бешеная, ты не знала?
Тут она как будто что-то сообразила и заговорила торопливо и обеспокоенно:
— Но подставлять я никого не хотела, правда! Мне как-то в голову не приходило, что она на кого-то подумает… то есть на кого-то конкретно. Я думала — просто испугается.
«Никаких комментариев! — скомандовала себе Катя. — Только вопросы! И сразу уйти». У нее было странное чувство, как будто ничего не проясняется, а только запутывается еще больше. Машино письмо вроде бы многое объясняло, а на самом деле все равно нельзя ничего понять.
— Вася знает, где ты? — рассеянно поинтересовалась она, пытаясь ухватить какую-то мысль.
— Думаю, знает. Привет через отца передавал. Отец Анне Дмитриевне звонит иногда.
— Значит, и Мирела, наверное, знает, так? Могла бы по штемпелю догадаться.
— А я не отсюда послала. Попросила одну женщину у себя, в Питере, в ящик опустить. Хорошая женщина, паломница из Питера…
Словом, подстраховалась со всех сторон. Катя на минуту задумалась, перед глазами всплыло: темный осенний вечер, дача, сад, сарайчик… И — не выдержала, задала вопрос, который вертелся в голове с самого начала, потому что тут крылась, может быть, самая большая странность:
— А ты уверена?
Маша вытаращила глаза.
— Уверена — в чем?
— Ну в этом вот, насчет Гарика и Мирелы. Ты не могла ошибиться?
— Ну знаешь! — Маша надулась, как ребенок. — Я что, по-твоему, совсем идиотка, что ли? По-твоему, если человек живет по-другому, не так, как вы… если у него… у меня то есть, другой путь, то я, по-твоему, вообще ничего не понимаю? Как дитя малое?
«Малые дети не пишут анонимных писем», — вертелось у Кати на языке. Вместо этого она сказала примирительно:
— При чем здесь?.. Совсем не в этом дело. Темно было, окошко маленькое… Может, они просто… я не знаю… разговаривали?
— Ага, разговаривали они! В общем, Кать, ты можешь мне не верить, дело твое, но я что видела — то видела. Никаких сомнений у меня нету.
«А чтобы увидеть, — мысленно прокомментировала Катя, — нужно было не просто случайно пройти мимо, нужно было подойти вплотную и как следует заглянуть в это самое окошко. Особенно так, чтобы никаких сомнений. Зачем? Зачем ты пошла туда среди ночи? Ну не странно ли это?» А впрочем, тут все было странно и ни на что не похоже.
— И что теперь? — в Машином голосе звучало острое любопытство и что-то похожее на восторг. — Теперь, когда ты все знаешь? Поговоришь с ней? Можешь даже сказать, что это я. Или лучше не надо? В общем, смотри сама. Раз она разослала эти свои анонимки, значит, все равно что призналась, — добавила она убежденно. — По-моему, очевидно.
— Если это она послала. Если.
— А кто же еще?
— Надо подумать, как действовать, — уклончиво пробормотала Катя.
— Давай подумай! Я позвоню потом как-нибудь, расскажешь мне, как и что.
На том и порешили. Про Женьку Катя ей так и не сказала.
Опять пошел снег. Но не сильно и не навязчиво, закручиваясь и зависая спиральками в свете фар, на некотором расстоянии от лобового стекла, как будто обгоняя машину. Даже дворники Катя включила не сразу, ехала, всматриваясь в снежные спиральки на темно-синем фоне и пытаясь навести хоть какой-то порядок в мыслях. Получалось плохо. Вопросы громоздились один на другой. И еще какие-то картинки из прошлого, совершенно некстати. Какие-то танцы… когда, где, ничего не вспомнить. Тоже снег за окном… Новый год? Мирела вытащила-таки Ваську, и они танцуют то, что мы тогда называли «медленный танец», такое качание на месте в обнимку, как в трансе. Мирела положила голову ему на плечо и смотрит на него снизу вверх… как же она смотрит! Илья говорит: «Кать, брось, не надо… что ни делается — все к лучшему!» Гарик один на один с бутылкой на кухне, увидев Катю, пытается шутить — и вдруг сдается, роняет голову на руки и бормочет что-то отчаянное и матерное.
И так далее и тому подобное. Ну да, все это было. И это, и многое другое. Но что с того? История, прямо скажем, не нова. «Старинная сказка, ей тысяча лет: он любит ее, а она его нет». И ведь вот — лезет в голову навязчиво, как будто обещает выдать какой-то тайный смысл, а никакого тайного смысла тут нету, просто реакция на разговор этот странный… на что-то уж очень неперегоревшее, неперебродившее в Машиных словах.
Ресторан в гостинице уже закрылся, но бар, к счастью, работал допоздна, там можно было взять салат и какие-то бутерброды. За стойкой догуливала местная молодежь, за некоторыми столиками сидели какие-то явно приезжие, командировочные, однако было довольно тихо, все почему-то разговаривали вполголоса. Катя с Гришей взяли по бокалу вина, все что смогли найти съестного и устроились за столиком в углу. Болтали о каких-то незначительных вещах, о чем попало, Катя была рада отвлечься. Гриша рассказывал про конференцию что-то забавное. И вроде бы отвлеклась, все было в порядке, все шло, как надо, но Гриша вдруг замолк на полуслове и посмотрел настороженно:
— Кать?
— Да?
— Ты в порядке?
— Вполне… А что, что-то не так?
— Ну как тебе сказать… Все нормально, если не считать того, что ты то и дело застываешь с отсутствующим видом. Ну и еще некоторые детали… Например, я уже четыре раза спросил, заказать ли еще вина, но ты что-то пока не отвечешь. Как-то эта встреча… эта подруга твоя… странно на тебя подействовала. Возможно, я лезу не в свое дело, ты мне тогда так прямо и скажи…
И тут Катя сдалась. Почему, собственно, надо было держать все это в секрете? Не хотелось показаться смешной — это да, вся дедукция доморощенная, наивно как-то, но вообще-то не в этом дело. Откуда начать — основной вопрос. Слишком длинная история, вот в чем штука. Одно звено цепляется за другое, и все вместе уходит корнями черт знает куда. Очень трудно ввести в курс дела постороннего человека. Рассказывать о совершенно незнакомых ему людях: кто кого любил и кто с кем спал. Как рассказать о приеме в честь Васиного возвращения, не рассказав, почему и как он уехал? Стоит ли морочить человеку голову историями столетней давности? И можно ли рассказать так, чтобы хоть что-нибудь стало понятно?
Но все эти соображения уже ничего не меняли. В сущности, после разговора с Машей Кате просто необходимо было с кем-нибудь поделиться. Она добросовестно старалась отвлечься, но мысли вышли из-под контроля, громоздились в голове, налезали друг на друга. Кате казалось, что, сталкиваясь, они издают какой-то громкий «бум-м» — что-то вроде литавр. Видимо, в эти моменты она и застывала с отрешенным видом, вместо того чтобы отвечать на вопросы. Выход тут был один — говорить.
И Катя начала говорить. Она постаралась ужать свой рассказ до минимума, опустив все второстепенное — или, во всяком случае, то, что в тот момент казалось второстепенным. Получилось не так уж длинно, короче, чем она думала. Так, впрочем, и должно было быть — если только факты… Гриша слушал хорошо, внимательно, и, когда рассказ кончился, задал совершенно правильный вопрос:
— Ты ей веришь?
Вопрос был правильный и абсолютно бессмысленный, как в анекдоте про математиков и воздушный шар. Веришь — не веришь, кабы знать… От того, собственно, и «бум-м» в голове.
— Это смотря в какой части, — сказала Катя. — Что она написала это письмо — да, пожалуй, скорее верю, чем не верю. Потому что, понимаешь, уж очень она быстро отреагировала, когда мы по телефону говорили. Ты понимаешь, о чем я? Без малейшей заминки: «Я знаю, кто разослал письма с угрозами!» Тут ведь надо было сориентироваться, придумать объяснение, а она как-то уж очень уверенно… А как же она Мирелу не любит! Ох, что-то мне кажется, не готова она удалиться от мира! Как-то все это неправильно…
— Может, она еще и не удаляется. Ты же все это только от нее знаешь.
— Да… Значит, это насчет письма… А вот во что я никак не могу поверить, так это в то, что Мирела… — Катя запнулась, потому что мучившее ее несоответствие именно в эту секунду вдруг облеклось в слова.
— Что Мирела могла разослать анонимки? — понимающе кивнул Гриша. — Действительно, очень уж дикий поступок.
— Нет! — воскликнула Катя, мучаясь от невозможности передать ход собственных мыслей. — Не то… Дикий-то дикий, но самое дикое, что это я как раз вполне могу себе представить. С Мирелы бы сталось, это как раз вполне в ее духе. Она… как тебе сказать… она «не удостаивает быть умною» — помнишь? Никакой логики — сплошной импульс. Сотворить что-нибудь такое, вполне бессмысленное, — это запросто, исключительно потому, что вывели из равновесия или если опасность какая-то. О да, это я вполне себе представляю!
— Тогда что?
— Не могу поверить, что она спала с Гариком. Вот это как раз полный бред, этого я никак не могу представить. Просто никак. Не могло этого быть.
— Кать, — осторожно начал Гриша, — знаешь, это как раз такая материя… Тут никогда ничего не знаешь, если свечку не держал. Ну ты сама подумай…
Вот потому-то она и думала, что рассказать будет очень трудно. Ну как это объяснить? Звучит совершенно по-детски: любовь на всю жизнь, не могла изменить. Или не по-детски, а как в романе. Но ведь правда! правда!.. а объяснить нельзя, невозможно… Потому что не просто любовь, а любовь-погоня, любовь-обожание, нет, не найти подходящих слов… И мораль здесь — ну совсем ни при чем. Просто не нужен ей никто другой. Гарик? Гарик — вместо Васьки? Бред и абсурд. Инстинкт мой мне говорит.
— Ты же не видела их несколько лет. Мало ли что могло за это время измениться.
— Но я видела их в тот вечер. Смотрела… весь вечер. Мирела — с Гариком? Под носом у Васи? Говорю тебе, невозможно! Гриша, это бессмысленный разговор. Просто поверь моей интуиции, если сможешь. Или давай о чем-нибудь другом.
— Погоди, Кать, дай я объясню. Мне кажется, ты тут кое-чего не учитываешь. Смотри: если Машино послание не имеет отношения к действительности, то при чем здесь тогда анонимки эти, которые вы получили? Ты понимаешь, о чем я? Ну получил человек письмо без подписи с требованием в чем-то признаться, а признаваться ему не в чем. Что он сделает? Да выбросит его к такой-то матери и думать забудет. Ну хорошо, может, слегка понервничает, если в принципе нервный. Но рассылать угрозы друзьям и знакомым? Согласись, это вряд ли.
— Значит, это не Мирела, — сказала Катя, чувствуя, что литавры начинают греметь с новой силой.
— Ага. А тогда выходит совсем интересно. Тогда выходит, что Машино письмо и ваши анонимки с угрозами никак между собой не связаны. Чистое совпадение. А ведь был еще и несчастный случай с этой вашей подругой… с Женей.
— Это уж точно совпадение. Этого Мирела в любом случае не могла… Три совпадения, значит…
— Почему три? Два.
— Ну да, два.
Выходила какая-то ерунда. И что-то еще цепляло, какая-то мелочь, услышанная в разговоре. В каком разговоре? С Машей? Или раньше? Какая-то мелочь, да, но неприятная мелочь. И как же теперь понять, что это такое? А Гриша между тем вошел в азарт и не унимался:
— И еще, Кать. Смотри, что получается. Вот Маша эта клянется, что видела их с Гариком в койке. Предположим, она врет. Предположим, она решила Мирелу оговорить. Кто же в такой ситуации пишет письмо тому, кого оговаривает? С требованием покаяться? Если бы она Васе наябедничала — это другое дело. А так, согласись, совсем бессмыслица какая-то получается.
«Согласись». Попробуй не согласись.
— Соглашаюсь. Чушь какая-то. Значит, что же? По всему выходит, что они с Гариком правда перепихнулись? Крыша у нее уехала, что ли, у Мирелки? Ты не понимаешь, как это странно. Уму непостижимо!
Гриша развел руками. Катя подумала и попросила еще вина. И зря, потому что от, смешно сказать, второго бокала ее вдруг слегка повело, а может, и не зря, очень нужно было расслабиться, голова слегка закружилась, все стало как-то проще и невесомее, и на волне этой легкости она вдруг заявила решительно:
— А знаешь что? Я с ней поговорю.
— С Мирелой?
— А с кем же еще? Прямо спрошу: получала ты письмо или не получала? А то что это такое — было письмо, не было письма… Так ничего толком и не узнаем.
— Это, между прочим, опасно.
— Опасно? Это Мирка-то опасна? Чушь какая!
Гриша начал что-то говорить, но взглянул на Катю внимательно и передумал.
— Ладно, давай отложим до завтра.
— После переговорим?
— Вот именно.
Вечером идея казалась просто великолепной. К утру Катиной уверенности как следует поубавилось. Она уже была готова совсем от этой идеи отказаться, списав свой энтузиазм на воздействие вина и необычность обстановки, но подумала еще… и не отказалась. Причина была — проще не бывает — самое обыкновенное любопытство. Если б она могла придумать какие-то другие ходы. Но нет, не придумывалось. И Гриша, со всем его хваленым логическим мышлением, ничего подсказать не мог, только говорил, что он бы Мирелу прямо спрашивать не стал. Катя сама понимала, что вариант не лучший, но все-таки позвонила.
Точнее, не совсем так. Сначала Кате позвонила Лера — спросить, не сделала ли Катя каких-нибудь новых умозаключений. Катя сказала, что новых умозаключений нет, пообещала сообшить, если будут, и, положив трубку, стала мерить шагами комнату. Умозаключений не предвиделось по причине полного отсутствия свежего материала для обдумывания. Вот тут-то Катя и позвонила Миреле, она бы даже сказала: позвонилось само, прежде чем она успела все как следует обдумать. По телефону ни о чем спрашивать не стала, сказала, что нужно поговорить, желательно — где-нибудь на нейтральной территории. Договорились встретиться в очередном кафе.
Катя пришла немного раньше времени, заказала кофе и устроилась за столиком. Столик стоял у дальней стены, напротив входа, поэтому ей было хорошо видно, как Мирела вошла, как стянула с головы шапку, расстегнула пальто и пошла по проходу, ища Катю глазами. Головы поворачивались ей вслед, как раньше. «Нет, все-таки вот это вот — то, что всегда было в Мирелке, возрасту неподвластно. А вот то, что я уже как будто не завидую, а, наоборот, радуюсь, что головы поворачиваются, смотрю с некоторым удовольствием — вот это, кажется, возрастное… А может, мне просто не до того, потому что предстоящий разговор отвлекает. Неизвестно, как его начать…»
Вышло — с места в карьер, никакой светской части, никаких предисловий. Мирела села за столик, махнула официанту, заказала кофе и повернулась к Кате.
— Не томи, Кать. Что случилось?
— Ничего не случилось. Я хотела тебя спросить… Я знаю, что Маша… ну Маша — та, которая в монастырь… что она послала тебе письмо… про покаяние… Ты его получила?
Тут Катя вдруг растерялась. На что она, спрашивается, рассчитывала, когда это затевала? Сейчас Мирела пошлет ее куда подальше и скажет, что понятия не имеет, о чем речь, ни о каком письме слыхом не слыхивала. Причем скажет в любом случае — независимо от того, было письмо или не было. И выйдет полная глупость. Устроить бы им очную ставку — но как?
Однако она ошиблась. Мирела, как выяснилось, и не думала ничего отрицать.
— Так во-от это кто! — протянула она. — А ты откуда знаешь?
— От нее. Я нашла ее телефон, — Катя решила не вдаваться в подробности.
— Ага. А ты случайно не знаешь, чего она от меня хотела?
— Покаяния. Исповеди. Разве она не написала?
— Ну да, покаяния. Но в чем? В чем я должна покаяться?
Разговор принимал бредовый характер. Катя решила не отступать.
— В измене, насколько я понимаю. В романе с Гариком.
— Что-о?!
Изумление выглядело абсолютно непритворным.
— У меня? Роман с Гариком?
— Мир, ну я не знаю… — в отчаянии пробормотала Катя. — Она говорит, что видела вас в койке той ночью, на даче, когда Гарик… когда все это случилось.
Мирела какое-то время смотрела на нее молча, с выражением полного изумления и недоверия, потом фыркнула, прикрыла рот рукой, словно пытаясь удержаться, но не удержалась и расхохоталась.
— Вот дуреха! — с трудом проговорила она, вытирая слезы. — Чего это ей взбрело-то? И главное — покайся, говорит!..
А Катя не знала, смеяться ей или плакать. Глупость все-таки вышла, как и предполагалось. Тем не менее надо было выяснить кое-что еще. Только это было очень непросто сформулировать.
— Мир… а что ты сделала, когда его получила?
— Как — что сделала? Выбросила на фиг — и думать забыла, пока ты мне не напомнила. А что?
А вот это было еще труднее, но отступать вроде было некуда, да и глупо, еще глупее, чем продолжать. Только вот язык никак не поворачивался. Наконец Катя решилась. Как в холодную воду…
— Понимаешь, что получается… Вот ты получила это письмо, так? А через пару дней мы все получили эти штуковины: «никому ничего не рассказывай, а то хуже будет…»
Мирела вытаращила глаза. Поняла, надо сказать, сразу.
— Кать, ты что, хочешь сказать, что это я? Да ты вообще соображаешь, что говоришь?
— Мирка, ты не кричи. — Катя не выдержала и пошла на попятный. — Я говорю только, что совпадение странное, и все, больше я ничего не говорю. Если это не ты, я у тебя прощения попрошу.
— Ну так проси! Это не я! Не я! Ничего об этом не знаю! Письмо — да, получила и сразу подумала, что писала психопатка какая-то, ну и выбросила его к едрене фене, и все — понимаешь? Все!
— Почему психопатка, а не психопат?
— Почему? Да не знаю я почему! Ну видно же, бабское письмо совершенно! И потом, бабы меня всегда не любили. Что ты не понимаешь, что ли? Да что я тут с тобой, в самом деле!
Она вскочила, сдернула со спинки стула пальто и понеслась к выходу, но на полпути вдруг резко затормозила, развернулась и подлетела обратно к столику. Катя невольно вжала голову в плечи. Мирела оперлась руками о столик, грозно нависая над ней.
— А вот интересно, ее ты спросила, какого хрена она ошивалась ночью около этого сарая? Чего ее туда понесло? Подглядывать за Гариком и за этой бабой? Посмотреть захотелось?
— Какой бабой?
— Откуда я знаю! Той, которую она за меня приняла! Праведница, мать ее!
«А ведь правда, — пронеслось в голове у Кати, — почему я все время думаю, что Маша неправильно поняла какую-то сцену между Гариком и Мирелой? Не разумнее ли предположить, что она все поняла правильно, только в темноте спутала Мирелу с кем-то другим?»
Отсюда естественным образом вытекал следующий вопрос. Кого она приняла за Мирелу? Кто был с Гариком в ту ночь? Но Кате было не до решения вопросов. На нее в упор смотрела разъяренная Мирела и ждала — чего? Ответа? Скорее, оправданий и извинений.
— Мирка, — пробормотала Катя, отводя глаза, — ты, пожалуйста, не сердись. Ну ты пойми, ведь правда очень странно совпало. Я подумала… спрошу на всякий случай… Прости, пожалуйста, а?
Мирела смотрела мрачно, но не уходила, хлопнув дверью, — уже хорошо.
— А как ты думаешь, кто это мог с ним быть той ночью? — ни с того ни с сего ляпнула Катя, хотя минутой раньше решила этой темы не касаться.
— Понятия не имею. — Мирела раздраженно пожала плечами. Но, слава богу, ответила, вступила в разговор, а то Катя совсем уж не знала, куда деваться. — А ты, кстати, знаешь, что Леночка эта, жена его, никуда не уехала?
— Как же не уехала? Уехала!
— Говорю тебе — не уехала! Машину взяла — да. Покаталась где-то и среди ночи явилась обратно. Заблудилась, говорит.
— А Гарик?
— А что Гарик? Гарик спал уже. Мы ее на задней терраске положили. Но никто ей не мешал, вполне могла попозже перебраться.
— А потом… утром она там была?
— Нет, утром не было. Вася ей потом звонил, я помню. Наверное, сразу после вас уехала. А может, еще ночью сбежала, откуда мне знать.
— Не могла же она…
— Могла, не могла! Ты почем знаешь? Я, например, не знаю. А может, там вообще никого не было, может, Машка все это придумала. Может, вообще она сама его… того… а теперь — с больной головы на здоровую.
— Хорошо бы разобраться… — машинально пробормотала Катя.
А как тут разобраться? Она совершенно растерялась. Выходило, что письмо Маши Миреле с требованием покаяться — это одна история, анонимки с угрозами — другая, а печная заслонка — что? третья? Получалось, что так. Собственно, печная заслонка — вообще никакая не история, никаких доказательств, одни сомнения, воспаленное воображение. А анонимки — что? А что — анонимки? Кто-то из бывших сокурсников, о ком они и думать забыли, впал в детство и забавляется. Например. А Маша со своим письмом тут подвернулась совершенно случайно. Позвольте. А Женька? Это что такое? Еще одна «другая история», четвертая по счету?
Вот это вот и не давало покоя, это и мучило Катю больше всего. Как-то все больно лихо сошлось в одной точке. Это тревожило, не давало покоя… и еще какие-то ничтожные детали недавних разговоров, которые никак не удавалось вытащить на поверхность сознания.
Беда в том, что ходов не осталось. Катя, во всяком случае, их не видела. Разве что поговорить еще раз со всеми, кто был на даче в тот вечер, — с каждым в отдельности, разумеется. Включая эту самую Леночку, которая неизвестно зачем вернулась обратно…
Она решила так: еще один разговор, с Леночкой, для очистки совести, никого не ставя об этом в известность, а там я, скорее всего, завяжу, скорее всего, это будет последний всплеск активности.
Найти Леночку оказалось несложно. Катя помнила, что у них были какие-то общие знакомые, никак не связанные со старой компанией. Совсем другая история, что-то медицинское, в свое время передавали друг другу детских врачей. Труднее было объяснить свой звонок, свое внезапное появление через столько лет. Катя пробормотала что-то неопределенное насчет того, что ей бы надо кое о чем Леночку спросить. Леночка сильно удивилась, но как будто и обрадовалась Катиному звонку, сразу предложила зайти. А тут уже, надо сказать, удивилась Катя. Они и раньше-то, при жизни Гарика, виделись раза четыре, от силы пять, и всё как-то случайно, в общественных местах, на каких-то светских мероприятиях, плюс тот вечер на даче — а потом, после похорон, не виделись ни разу.
Катя понимала, что неплохо бы предварительно наметить план разговора — о чем спрашивать, хотя бы в самых общих чертах, но откладывала это дело до последнего. А с другой стороны, тут прикидывай не прикидывай… может, оно и лучше — экспромтом.
Невысокая женщина со светлой стрижкой каре и острыми чертами лица показалась в первый момент незнакомой. Не столько постарела, сколько выглядела совершенно иначе. Какая-то совсем другая манера держаться, и это чувствовалось сразу же, с первой минуты. Гораздо спокойнее, уверенней, без всякого этого птичьего трепета, который тогда, при Гарике, сразу бросался в глаза.
— Очень рада тебя видеть, — сказала она. — Проходи.
Первые минут пятнадцать сидели на кухне, пили чай и кое-как заполняли пробел, длиной в десять лет, в самых общих чертах, не вдаваясь в подробности: женитьбы, разводы, дети, работа. Леночка открыла форточку, достала сигарету.
— Не возражаешь?
— Нет, конечно.
— Я правда рада, что ты пришла, — сказала Леночка. — Понимаешь, все так сильно изменилось с тех пор. У меня совсем другая жизнь, другой муж, двое детей… ну, в общем, ты понимаешь. А от той жизни как будто совсем ничего не осталось. И вспомнить не с кем. А знаешь… хочется иногда. Но ты ведь, наверное, по делу пришла?
— По делу, да, — призналась Катя. — Но дело это как раз связано, как ты говоришь, с той жизнью. Помнишь, как ты… — она хотела сказать «как ты приехала», но спохватилась и переиграла на ходу, — как мы встретились у Васи на даче в тот вечер?
Все равно вышло глупо. Еще бы ей не помнить! Леночка смотрела вопросительно. А Катя вдруг решительно перестала понимать, зачем она к ней пришла. И тут же сама на себя разозлилась: «Каждый раз одна и та же история. Начинаю говорить и тут же впадаю в панику. Нужно взять себя в руки — отступать-то некуда. Значит, что, собственно, я хочу узнать?»
— Лена, скажи, пожалуйста, это правда, что той ночью ты туда вернулась? — наконец решилась она.
Леночка затянулась и выпустила дым в форточку.
— Правда.
— А… зачем? Извини, что я так… бесцеремонно, но мне нужно знать. Я потом объясню.
Но Леночке, кажется, и не нужно было объяснений.
— Затем, что… Как бы это… Мне нужно было понять… выяснить… Понимаешь, с ним что-то тогда случилось. Он жутко изменился. Понимаешь? Совсем, совсем изменился, просто совсем другой человек. Ты понимаешь, как это страшно? Живешь-живешь с человеком, и вдруг — раз! Рядом как будто не он, а кто-то совсем чужой.
«Мирела вернулась… — подумала Катя. — В этом все дело». Видимо, что-то отразилось у нее на лице, потому что Леночка вдруг нетерпеливо махнула рукой.
— Нет, не то! Я знаю, о чем ты подумала. Тут не Мирела, тут что-то другое. По времени не сходится.
— Как же не сходится? — удивилась Катя.
— Я знала о Миреле, — задумчиво сказала Леночка. — Он мне рассказывал. Большая любовь, безумная страсть и все такое. Но понимаешь… как тебе сказать… он очень хорошо понимал, что ему не обломится. Никогда. Он это точно знал, еще до ее отъезда. Не строил никаких иллюзий на этот счет. Он как-то с этим смирился, правда. Я чувствовала, что смирился. Когда стало известно, что они возвращаются, разволновался, это — да, подействовало, конечно, — ничего не скажу… но я-то не об этом… Понимаешь, это было еще не то. Он мне рассказал — вот, мол, возвращаются, странно, столько воды утекло, как-то встретимся после стольких лет? Честно признавался, что волнуется, что не хочет больше, как мальчишка… Не скажу, что это было приятно, нет, не особенно, но это было как-то еще… понятно, что ли. А потом вдруг это случилось.
— Что — это? — Кате стало не по себе.
— В один прекрасный день пришел домой — и все, как будто меня нет. Смотрит сквозь меня — и все.
— Может, с ним в тот день на работе что-то случилось? — растерянно предположила Катя.
— Да что с ним могло случиться? Обычный день, сидел в архиве, как всегда. Звонил днем, спрашивал, что купить.
— Он мог кого-то встретить — по дороге, я не знаю… в магазине в том же…
— Мог… Только кого? Ты все про Мирелу? Он ее к тому моменту уже видел. Ты знаешь, что они встречались, то есть я хочу сказать, Гарик встречался с ними обоими еще до дачи?
— Не помню, — призналась Катя. — Кажется, знала.
— Ну вот. Вернулся взволнованный, почти, говорит, не изменилась…
— Вот видишь…
— Да нет же! Тут что-то еще, что-то другое. Ну как тебе объяснить? Взволнованный, возбужденный, ему как раз все время о ней говорить хотелось. В том смысле, конечно, что все страсти — в прошлом, а просто так, рассказать, потому что занятно. Противно довольно, надо сказать… то есть мне это было довольно противно, но что ж поделаешь — я знала, что он такой… ему всегда надо было выговориться. А вот когда он замолчал и как будто меня нет — и все, вот тут я растерялась…
— Может, он… ну я не знаю… просто разозлился за что-то? — Отчего-то Кате ужасно хотелось обнаружить за всем этим что-то обыденное и объяснимое.
Леночка с сомнением покачала головой.
— Все может быть, только знаешь, не было никакой злости. Ни злости, ни мрачности, ни раздражения. Наоборот, довольный был, расслабленный какой-то. Улыбался, насвистывал. В тот день, перед дачей, я сорвалась, что-то такое сказала… точно не помню… Сначала сказала, что хочу поехать с ним. А он так спокойно и вежливо: «Не стоит». И тут я сорвалась, не выдержала. Что-то такое, отчаянное, вроде: мы с тобой, что же, теперь совсем чужие люди?
— А он?
— А он сказал «может быть» — и уехал. А я посидела-посидела и поехала следом. Не уговаривать. Просто у меня, понимаешь, есть такое свойство, дурацкий такой характер — мне все кажется, слова — они для чего-то нужны. Что все можно объяснить при желании, ну или почти все. Словами. Ну разлюбил, допустим. Или там полюбил другую, или еще что-нибудь. Это бывает. Но зачем же «Газовый свет» устраивать? И я поехала…
Она раздавила в пепельнице окурок и на секунду замолкла.
— И ты поехала… — осторожно напомнила Катя.
— И я поехала… — эхом отозвалась Леночка. — Разозлилась я тогда ужасно, честно говоря. Что же это такое, думаю! Пусть скажет толком, в чем дело. — Она неожиданно фыркнула. — Ну и потом, посмотреть хотелось на эту вашу Мирелу, чего греха таить.
— Ну и как?
— Что как? Мирела? Очень ничего!
— Да нет! Сказал он тебе что-нибудь?
Леночка взглянула удивленно:
— Ты же была там, Катя! Почему ты спрашиваешь? Ты же видела, как он — со мной… Ты говоришь: зачем я вернулась? Я ведь почти до дому доехала. И вдруг — не могу, и все тут! Какое-то издевательство! Мало того что он дома со мной — так, он меня еще перед всеми вами унизил. Что-то меня такое прямо душило. Не знаю… Прямо ярость какая-то дикая, обида, растерянность — всё сразу, всё вместе как-то. К черту, думаю — поеду, если спит — разбужу, вцеплюсь и не отстану, пока не добьюсь толку. Прямо сейчас, потому что ждать у меня сил не было.
Кате пришло в голову, что такое вот унижение, такая обида — сами по себе вполне годятся в качестве мотива. Непонятно, правда, зачем в таком случае делиться всем этим с такой готовностью?
— И что же ты — просто в дверь постучала, что ли? Все, небось, спали уже? Ты же не знала, что он в сарайчике лег. И почему я не слышала никакого стука? Я вроде довольно чутко сплю.
— Нет, я не стучала. Мне повезло. Я во дворе встретила этого… бородатый, здоровенный такой… Андрей, по-моему.
— А он-то что там делал среди ночи?
— Ну не знаю… Мало ли… Может, по нужде вышел. В общем, он мне показал сарайчик этот.
— И что? Выяснила чего-нибудь?
— Нет. Я с ним так и не поговорила. У него кто-то был.
Ага! Катя чуть не поперхнулась чаем.
— Кто?
Леночка пожала плечами.
— Не знаю. Не разглядела. Женщина какая-то.
— Мирела?
Леночка удивилась:
— Почему Мирела? Нет, по-моему, другая какая-то.
— Я не понимаю, — сказала Катя. — Если ты не разглядела, то откуда ты знаешь, что это не она?
— Н-ну, не знаю… Из общих соображений… И потом, силуэт не тот… Полная такая… И сидела, сгорбившись.
— Сидела?
— Ну да, а что?
— А что они, прости, делали? Что-нибудь там происходило?
— Ничего не происходило. Она сидела у него на кровати. Как-то согнувшись… и голову опустила. А он на этой кровати лежал. Хотя его я толком не видела.
— Не видела?
— Лица не видела, но кто-то на ней лежал, а кому бы там еще лежать, если не ему?
Пожалуй, что так. Леночка задумалась, вспоминая, потерла пальцем переносицу и вдруг сказала неожиданное:
— У нее пальто распахнулось. По-моему, она была голая. То есть под пальто голая.
Еще того не легче! Кто такая? Описание наводило на мысль, но кто его знает…
— И ты не вошла?
— Да я, понимаешь, растерялась… Сцена какая-то дикая, прямо театр абсурда. Какая-то тетка, условно голая, унылая, у него на кровати, и он тут же — спит себе и в ус не дует. Ну словом, черт-те что. А тут еще Андрей этот… подошел сзади, обнял за плечи и говорит: «Пойдемте, девушка!» И повел меня в дом. Я хотела вывернуться — и к машине. Но тут Вася на крыльцо вышел.
Катя очень хорошо представила себе эту картину. Вася стоит на крыльце, щурится, пытаясь понять, что за люди шатаются ночью по саду. Леночка бормочет что-то насчет того, что не смогла в этих местах разобраться и заблудилась. Извините, что разбудила. Вася, может, и не верит, но виду не показывает, говорит: ерунда, хорошо, что вернулись, пойдемте, тут на дальней терраске диванчик есть. Бесшумно пробраться не удается, падает какой-то стул, на шум выходит Мирела, Вася быстренько растолковывает ей, что к чему. Она говорит: постельного белья не осталось, но есть подушка и одеяло. Леночке ничего не остается, как поблагодарить и улечься. Finita.
— Спать я, конечно, особенно не спала. Сразу решила, что как только рассветет — уеду. Как-то все перегорело, весь мой энтузиазм. Разговаривать с ним, выяснять — да пропади оно пропадом. Утром, при всех, стыда не оберешься.
— И уехала?
— Уехала. Не очень вежливо, конечно, но мне было не до того. Давай еще чаю?
— Нет, спасибо.
Катя задумчиво вертела в руках пустую чашку, пытаясь сформулировать еще один вопрос. Пожалуй, даже два.
— А знаешь, Леночка, — осторожно начала она, — у меня почему-то такое ощущение, что ты догадываешься, кто была эта унылая, в пальто. Нет? Я не права?
— Хм… какая ты проницательная. Ну да, мне показалось… Методом исключения… Но я даже не помню толком, как ее зовут! Я ведь и вас-то всех как следует не знала.
Это «всех вас» говорило само за себя, чего она, по-видимому, не осознавала. Выходило, что ночную посетительницу она к «ним» не относит.
— Ну хочешь, я скажу? — предложила Катя. — Тебе показалось, что это Маша. Васина бывшая соседка, подруга детства. Так?
— Так, — призналась Леночка. — Но я совсем, совсем не уверена!
Хорошо, пусть так. Не уверена — ну и что с того? Это ведь не показания в суде, а так — разговор, сплетни. И какая, казалось бы, разница, кто к кому заглянул однажды ночью, десять лет назад? Тут было кое-что, смутно беспокоившее Катю с самого начала их разговора. Почему Леночка не задает самого естественного вопроса: «Зачем?» Зачем расспрашивать о том, что было так давно? Катя уже открыла было рот, но Леночка ее опередила:
— Значит, ты тоже думаешь, что его убили, — задумчиво проговорила она.
— И ты, конечно, спросила ее, откуда она это взяла, — подытожил Гриша.
— Разумеется.
— И что?
— Да ничего, в общем. Она, знаешь, говорит примерно то же самое что мы: у ее родителей — садовый участок. Ну и домик с печкой. Он всегда отвечал за топку. Поэтому она знала, что он умеет топить. Но у нее как-то выходит, что это не главное. А главное — интуиция. Говорит, сразу подумала, что дело нечисто — как только Вася позвонил. То есть не то чтобы подумала — почувствовала. Как-то у нее в голове все это связалось: его странное поведение и то, что случилось. Если, конечно, она не врет. Но логики там никакой нет, ты не думай. Потому, говорит, и в милиции ничего говорить не стала. Не об интуиции же, в самом деле… И опять же — если все это правда.
Они полусидели на Гришиной кровати, опираясь на подушки. Разговор начался как-то случайно и не вполне мирно. Гриша сказал что-то насчет ее скрытности, как будто в шутку, но она почувствовала: что-то его задевает, и искренне удивилась.
— Ты о чем, Гриша? Если о моих детективных потугах, о моем, так сказать, расследовании — так нечего ведь рассказывать. Так, говорю себе то с одним, то с другим, без особого толку.
— А мне кажется, тебя это занимает.
— Я и не говорю, что не занимает. Меня, видишь ли, отчасти даже раздражает, насколько меня это занимает. Никак не могу успокоиться. И знаешь что? Я — моральный урод. Правосудие меня, конечно, волнует, и даже очень, но тут еще зуд — понимаешь, такой специальный зуд, когда задачка не решается. Ну вот ты, логик-математик, помоги мне разобраться…
— Я физик.
— Неважно. Важно, что не гуманитарий. Нет, не надо мне объяснять разницу…
— Я не собирался объяснять тебе разницу. Я хотел сказать: как же я могу тебе помочь, если ты меня с собой не берешь?
— Как же я могу брать тебя с собой? — удивилась Катя. — Я же в основном хожу по разным дамам и веду интимные разговоры. Могу пересказать, если тебе не скучно.
Конечно, ни на что она особенно не рассчитывала. Прежде всего, по той простой причине, что всякий ее пересказ, как бы она ни старалась, все-таки был информацией из вторых рук, обработанной и переваренной ее сознанием. И вообще, если вдуматься, тут скорее мог бы помочь не логик, а психолог. Вопрос-то, в сущности, стоял так: кто врет? А кто-то из опрошенных врал безусловно.
— Почему, собственно? — возразил Гриша. — Ни один из трех рассказов двум другим не противоречит. Теоретически все вполне совместимо. Сначала к Гарику приходит Мирела, Маша ее видит, потом Мирела идет в дом, а к Гарику входит Маша, в это время приезжает Лена и видит Машу у Гарика… Почему-то мне кажется, что я брежу.
— Мне тоже… Но постой, я же не об этом! Мирела и Гарик — не могу в это поверить! Вот что невозможно!