Уж не будем говорить о «людях по другую сторону решетки», так сказать. Начиная от лиц, принимающих решения (пусть и на невысоком уровне), кончая тюремной и лагерной обслугой. Уж они-то всё прекрасно знали. Прежде всего, знали – пусть на своем уровне – о масштабе репрессий. А также знали, что слесарь Сидоров, счетовод Мартынов и писатель Корнилов – никакие не «шпионы», не «диверсанты» и не «готовили покушение на товарища Сталина». Что две сотни неграмотных карельских крестьян из глухой деревни не могут быть все как один агентами финского генштаба.
Кроме того, у «людей по другую сторону решетки» были семьи, которые более или менее соображали, чем занимается их муж/отец/брат – ловит, допрашивает, судит, транспортирует, охраняет, гоняет на работу и наказывает карцером «врагов народа».
* * *
У этого длинного рассуждения одна довольно скромная цель. Показать, что слова «люди просто ничего не знали о расстрелах и лагерях» – как минимум заблуждение. Неумолимая статистика говорит – нет, друзья. Чудес не бывает. Знали. Но помалкивали. А вот почему помалкивали – это уже совсем другой разговор.
Но для начала надо признать: знали.
Поступок
версии и комментарии
– А я вчера совершил поступок! – сказал мне один старый мой знакомец, старый в обоих смыслах – давний приятель и немолодой человек по имени Николай Сергеевич. – То есть не совершил. Но на самом-то деле совершил!
– Как это? – я не понял.
– А вот так. Вчера днем, то есть во второй половине дня, примерно в четыре часа пополудни, то есть в безусловно послеобеденное время, ко мне домой вдруг пришла очаровательная и, представь себе, очень молодая женщина. Девушка, как сейчас принято говорить.
– Ого!
– Просто даже ой-ой-ой! Стройная, высокая, светлоглазая, с короткой стрижкой темно-русых волос, и красивая лицом, что немаловажно. Почти совсем без косметики. Было в ее лице что-то натуральное, свежее, даже я бы сказал, не убоясь лирического пафоса, – что-то истинно задушевное, обаятельное. А как она улыбалась! Боже, как давно я не видел такую улыбку – вроде бы просто вежливую, любезную, но! Но, дорогой мой!
– Но что?
– Но вместе с тем эта улыбка была полна искренней, радостной симпатии! Чудо-девушка, если коротко.
– Ого! – повторил я. – А откуда она вдруг взялась?
– Всего лишь курьер! А скорее всего, даже не курьер. Просто ее кто-то попросил приехать. Может быть, она младший научный или, скорее всего, аспирантка. Первый раз ее увидел. Мне иногда приносят бумаги на подпись, но не из моего института, а из другого места, где у меня четверть ставки, но зато я числюсь членом ученого совета и диссовета. Отзывы на авторефераты, заключения, заявки на гранты, отчеты по грантам, экспертизы…
– Ну и?
– Вот она пришла, в прихожей отдала мне бумаги, я их подписываю на высоком комоде, отодвинув в сторону перчатки, берет и кашне. Спрашиваю, как на улице погода. Говорит, что холодно. Даже плечами так мило передернула – брр, дескать, ветер. Отдаю ей бумаги, смотрю на нее. Несколько капель дождя на плечах ее плаща. Красивые руки застегивают портфель. И смотрит на меня вот так чуточку исподлобья. И улыбается своей чудесной улыбкой. Ну тут я…
Но тут он замолчал.
– Ты просто мастер саспенса! – я засмеялся.
– Погоди. Но в этом ее взгляде не было никакой даже тени заигрывания, ничего похожего! И вот тут я, еще раз поглядев на нее и улыбнувшись ей в ответ, решил предложить ей выпить кофе…
Он снова замолчал.
– Естественная мысль! – сказал я.
– Естественное желание! – поправил он.
– Допустим, так.
– Вот именно. Но буквально за полсекунды до того, как сказать: «позволю себе предложить вам чашечку кофе» – я еще раз поглядел на нее, и… Ты ни за что не догадаешься.
– И гадать не стану!
– Не злись, – сказал он и вздохнул. – Я взглянул на эту чудо-девушку, на это воплощение свежести и обаяния, и вдруг вспомнил прежних курьеров. Особенно ту пожилую женщину, которая приходила чаще всех. Кстати, она тоже была не курьером, а библиотекарем, кажется. Ее тоже просто просили подвезти бумаги. Я вспомнил ее грузную фигуру, ее полные, отекшие ноги – особенно это было видно летом, когда она приходила в каких-то уродских босоножках, и поношенные черные ремешки врезались в ее пухлые, как будто из бледного теста, лодыжки… Она присаживалась на табурет, покуда я подписывал бумаги. Тяжелые морщинистые руки, ногти без лака. Видно было, как она стара, нездорова, устала… Хотя, скорее всего, она была ненамного меня старше. А может быть, и вообще моложе на пару лет, страшное дело! – он махнул рукой. – Но я ни разу не предложил ей кофе или чаю. Мне это даже в голову не приходило! Ни разу! Ты понимаешь?
– Понимаю. Чего тут не понимать. Ну и?..
– Ну и я вдруг понял, что предлагать этой молодой красивой девушке кофе, слегка даже уговаривать, потому что она непременно начнет отказываться… Потом провожать в комнату, ставить на стол чашечки, доставать конфеты, расспрашивать о делах – это будет просто подло!
– Вот так?
– Да. Именно так.
– Позволь, но подлость – она же всегда по отношению к кому-то. Предательство, бегство, обман, клевета. А здесь? Какой, так сказать, адрес?
– А здесь, – сказал Николай Сергеевич, – получалась подлость без адреса. То есть чистейшая, абсолютная подлость. И поэтому я сказал ей: «Спасибо! Всего вам доброго!» И всё. Поступок? Нет, ты скажи!
– Поступок, поступок! – сказал я.
* * *
Несколько раз я читал этот рассказ вслух. Конечно, большинство слушателей поняли этот рассказ в общем и целом правильно. Но некоторые вопросы меня удивили. «Неужели он думал, что она ему отдастся?» «Наверное, он просто забоялся, что не сможет?» «Потом он сильно сокрушался, что вот-де, старость пришла?»
Нет, друзья. Это рассказ не о том, как пожилой мужчина по какой-то причине отказался от секса (точнее сказать, от попытки секса, а еще точнее – от легчайшего флирта) с молодой красивой женщиной.
Рассказ о том, как человек заглянул в себя. И изумился: он, такой умный, такой старый, такой образованный и гуманный – на самом деле примитивный козел. Что главным мотивом симпатий для него остается не человечность, не мудрость, не сочувствие – а молодость и свежесть. И ему стало стыдно.
Кстати говоря, этот рассказ можно было бы написать вроде бы совсем про другое, но про то же самое.
Как? Вот как. Излагаю вкратце.
У Николая Сергеевича был старый университетский приятель. Если сам Николай Сергеевич стал профессором, завотделом в НИИ, автором монографий, и так далее и тому подобное, то приятель его – с которым они очень дружили, пели под гитару у костра, ездили автостопом по стране, и всё такое прочее – в итоге ничего не добился, был рядовым инженером, и жил нищим пенсионером на дальней окраине. Он время от времени звонил Николаю Сергеевичу, справлялся о его жизни, рассказывал о своей, и мечтал встретиться – то звал к себе, то напрашивался в гости, то предлагал погулять в парке. Но Николай Сергеевич всё время был то занят, то в командировке, то слегка прихворнул, то надо срочно вычитать верстку – в общем, уже лет двадцать отказывался встретиться, потому что ему на самом деле не хотелось. Просто с души воротило общаться со старым неудачником. Он и на его звонки-то отвечал через три раза на четвертый.
У них было в группе много ребят, а среди них один, который очень высоко взлетел. Банкир. Акционер всяких нефтегазов. Честно говоря, Николай Сергеевич с ним особо не дружил и в студенчестве, а уж потом и подавно.
Но вдруг – звонок с незнакомого номера.
– Николай Сергеевич?
– Да, слушаю вас.
– Колька? Ты? Не узнаешь? Ну, очнись! Это же я, Славка Томин! Сколько лет, сколько зим! Считай, почти полвека не виделись, страшное дело… Слушай. Я вчера прилетел из Швейцарии, буквально на три дня… Надо посидеть, поболтать, взойти по вискарику… Чего тянуть? Да прямо сегодня! В семь тридцать. Записывай. Барвиха-пятнадцать, это на десятом километре Рублёвки налево указатель… Да что я, в самом деле! Давай адрес, я пришлю машину.
Николай Сергеевич с готовностью продиктовал адрес и стал думать, что надеть покрасивее…
И вдруг его точно ледяными помоями облило: какое же он говно. Со старым другом встретиться не хочет, брезгует – тот беден, болен, неудачлив, живет в Сукино-Выкино… А вот этот полуолигарх первый раз в жизни позвонил. Видать, ему что-то нужно от Николая Сергеевича – наверное, по части диссертации для племянницы – эх, знаем мы этих племянниц! – и он, Николай Сергеевич, тут же готов мчаться к нему на Рублёвку, и уже решил срезать бирку с модного английского пуловера, который купил внуку в подарок…
Нет.
– Прости, Славик! – сказал Николай Сергеевич. – У меня сегодня в шесть защита моего аспиранта. И завтра. И послезавтра тоже. Спасибо, что звонишь, не забываешь!
Нажал отбой.
Вот такой поступок.
Потому что «чистая безадресная подлость» – это жить вот так, обожая богатство и власть, облизываясь на разного рода лакомства и забывая ради этого о своем, извините, «образе и подобии».
И еще о «бескорыстной чистой подлости»:
«Миллионщик имеет ту выгоду, что может видеть подлость совершенно бескорыстную, чистую подлость, не основанную ни на каких расчетах: многие очень хорошо знают, что ничего не получат от него и не имеют никакого права получить, но непременно хоть забегут ему вперед, хоть засмеются, хоть снимут шляпу, хоть напросятся насильно на тот обед, куда узнают, что приглашен миллионщик» (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Гл. VIII).
Вдруг показалось, что примерно ту же выгоду, что и миллионщик, имеет молодая, красивая, модно и дорого одетая женщина: она может видеть любовные устремления совершенно бескорыстные, не основанные ни на каких расчетах. Многие – да почти все! – очень хорошо понимают, что никогда не получат ее благосклонности, да и не имеют никакого права, никакой надежды получить, – но непременно хоть забегут вперед распахнуть двери, хоть заулыбаются, хоть раскланяются, хоть постараются попасться на глаза или хотя бы оказаться рядом с высоким столиком на фуршете, где стоит молодая, красивая, да еще вдобавок модно и дорого одетая женщина.
Примерно раз в три месяца
продолжение темы
Мой приятель рассказал грустную историю.
Был у него одноклассник. Просто обыватель, человек безвкусный, малообразованный, скучный беспредельно – и не очень умный. Бывают такие бестолковые друзья детства. Они в школе вовсе не дружили, но потом, уже в сорокалетнем возрасте, случайно встретились на улице. Обменялись телефонами. И вот этот человек звонил моему другу примерно раз в три месяца и долго расспрашивал о жизни, о делах, как жена, как здоровье, как работа… Каждый разговор по часу. Надоедал ему страшно. Но вдруг перестал звонить. Мой приятель прямо выдохнул. Но потом, через год, сам ему позвонил, узнал, что тот умер, – и погрузился в печаль. Сказал мне: «Умер единственный человек, который двадцать лет подряд искренне и бескорыстно интересовался мною во всех подробностях моей жизни, а теперь всё, нет у меня такого человека».
Почти такую же историю рассказал мне лет сорок назад один весьма известный советский книжный художник.
– Я сделал иллюстрации к «Анне Карениной». Вышла книга, и вдруг я получаю письмо, из Ленинграда. Пишет какой-то пенсионер. Вот, дескать, на такой-то странице лампа, лампы такого фасона появились только в девяностых годах XIX века, а роман-то про семидесятые. Анахронизм! Я его в ответном письме поблагодарил, написал, что при переиздании исправлю. Он поблагодарил за то, что я принял во внимание его скромный вклад, еще какими-то соображениями поделился со мной. Я ему опять ответил, и он мне… Вышло переиздание, с исправленным рисунком, я ему послал книгу… Он в ответ – длиннейшее благодарственное письмо. И вот так мы с ним несколько лет переписывались. Я, честно говоря, устал от необходимости примерно раз в три месяца читать длинное письмо мелким почерком и отвечать – не слишком коротко; соразмерно полученному письму; вежливость требует. Вдруг – нет письма. Я прямо разволновался. Хотя мне было смешно: я его никогда в глаза не видел и даже толком не знал, что он за человек: ну, инженер на пенсии, вдовец, взрослый сын живет отдельно, внуков нет. Но всё равно я к нему уже как-то привязался. Через полгода все-таки написал письмо: «Что с вами, здоровы ли?» Веришь ли, боялся, что письмо придет назад, то есть всё, умер старичок. И вдруг получаю ответ: «Глубокоуважаемый НН, был рад нашей переписке, но здравый смысл требует ее прекращения: я не хочу надоедать вам, знаменитому художнику, занятому человеку, своими письмами. Прощайте». Честное слово, я полгода был в ужасном настроении. Мне было и грустно, и отчасти даже обидно. Но потом как-то привык…
После венчания
Николай Сергеевич в ранешние времена
После венчания гости сразу отправились в ресторан, а молодожены – то есть Николай Сергеевич и Наденька – решили на минутку заехать на новую квартиру, где Наденька еще ни разу не была. В квартиру, которую Николай Сергеевич приобрел и оборудовал специально для новой семейной жизни. Двоюродные сестры Николая Сергеевича тайком говорили Наденьке, что эту роскошную квартиру он то ли уже записал на нее, то ли запишет в ближайшие дни, так что это на самом деле как будто свадебный подарок.
Приехали. Квартира была во втором этаже, слева.
Наденька боялась, что Николай Сергеевич начнет делать широкие жесты. Простирать руку и говорить: «Это теперь твой дом», вручать ключи, или что-то еще в столь же пошлом роде, – но напрасно она так о нем подумала.
Они быстро прошлись по комнатам – передняя, главная гостиная, столовая, кабинет, гостиная жены – в старое время это называлось «будуар», дальше спальня, комната служанки и еще одна непонятного назначения, большая и совсем пустая – только гардины и яркий ковер на полу, и по веселому узору ковра Наденька догадалась, что это, скорее всего, будущая детская. Еще, разумеется, кухня, туалетная и ванная. Всё сверкало чистотой, лаком, шелком, гобеленом, полировкой и до писка отмытым стеклом окон. Видно было, что здесь еще никто не жил, да и вообще не был долее пяти минут – если не считать обойщиков и полотеров, конечно.
Вернулись в просторную гостиную, обставленную приятно, но вполне безлико – кресла, диваны, горка с фарфором, – Наденька посмотрела на люстру, потом в окно – оно выходило на тихую, обсаженную липами Малую Московскую, потом взглянула на своего молодого, так сказать, мужа и только сейчас поняла, что это – ее муж, а эти комнаты – ее дом. И вообще всё это – теперь ее жизнь.
У нее задрожали губы.
– Тебе нравится наша квартира? – спросил Николай Сергеевич.
– Боже! – выдохнула Наденька. – Я даже предположить такое не могла… Я счастлива, Николай! Боже, как я счастлива.
Он подошел к ней, она обняла его и заплакала.
Она плакала от радости. До сего момента она не верила, что это правда. Даже в церкви во время венчания, и даже после него, когда все подходили поздравлять, она всё еще боялась, что это чья-то тяжелая дурная злая шутка.
Но вот сейчас – поверила.
Поверила, что окончилась ее ужасная жизнь. Окончилась жизнь бедная и бездомная, с перетаскиванием чемодана от тетушки к подруге и от подруги к другой тетушке, со съемом комнаток у злых хозяек, с домашними уроками, со штопаньем чулок, с экономией на обедах и ужинах, с несварением желудка от залежалого хлеба и позавчерашнего супа, жизнь одинокая и несчастливая, словно осенняя ночка тоскливая, как сказал поэт Никитин, – эта жизнь скрылась за холмом, будто нищая деревня, а она поехала дальше по упругому шоссе меж веселых рощиц.
Но, прижавшись к груди Николая Сергеевича, она плакала еще и потому, что знала: вот эта благополучная, обеспеченная и счастливая жизнь – навсегда. У нее всегда будет вот этот прекрасный, добрый, любящий, положительный и солидный муж. Скорее всего, у нее родятся дети. Наверное, она будет еще счастливее. Но у нее никогда не будет той любви, о которой она мечтала подростком и в юности. У нее никогда не будет мужчины, чтоб от его взгляда у нее всё занялось внутри и ноги бы задрожали, и рот бы пересох, и глаза бы сами собой закрылись, и руки бы раскинулись, чтоб через секунду сомкнуться за его спиной… Потому что она никогда не изменит своему мужу. Потому что она полна признательности и благодарности, и, скорее всего, через несколько лет она назовет эти чувства любовью…
От этого она в голос зарыдала, и Николай Сергеевич обнял ее еще крепче – и заплакал вместе с нею.
Почему он плакал? Конечно, он сочувствовал ее чувствам – но не только поэтому. Он плакал, роняя слезы на ее красивую прическу, нежную шею около затылка и чуть оголенные плечи – потому что со всей жестокой силой чувствовал, как правы цинические философы-марксиды: купить можно абсолютно всё, а если кто-то оказался неподкупным, то, значит, тебе просто не хватило денег. Но ему денег хватило, и от этого он плакал.
А еще он плакал оттого, что так и не смог уговорить Марию Викентьевну развестись с генералом Борисоглебским. Она долго колебалась, размышляла, то уезжала от мужа, и Николай Сергеевич был счастлив, то возвращалась к мужу и дочерям, и Николай Сергеевич от тоски уезжал в Пятигорск и пил там местное вино в компании каких-то курортных башибузуков, и писал ей письма, и даже иногда получал ответы, но увы, увы, увы… То ли Мария Викентьевна его не очень-то любила, хотя иногда намекала, что Зиночка – это его дочь; то ли у него не хватало решимости взять ее за руку, посадить в поезд и увезти на край света, или сделать крупный светский скандал, тем самым отдав следующий ход ее мужу. Но – всё никак, ни шатко ни валко, ни два ни полтора, Мария Викентьевна в очередной раз вернулась в семью, а у него кончились силы ее любить.
Обнявшись, Николай Сергеевич и Наденька поплакали еще полминуты, потом нежно расцеловались, губами осушая собственные слезы на чужих щеках, а потом поехали в ресторан.
Как только они вошли, из угла зала выскочил бледный бородатый субъект, крикнул: «Она никогда не будет твоей!», схватил Наденьку на руки и, шагая по столам, сбивая бутылки шампанского, приминая каблуками закуски – бросился к окну и исчез со своей драгоценной ношей в охапке.
Все гости замолчали, окаменев, и только из другого угла поднялась статная, хоть и дородная, дама лет сорока пяти и саркастически захохотала гулким меццо: «О молодость, свежесть и чистота! Ха-ха-ха! Теперь-то ты мой!»
Но это было секундное наваждение, разумеется.
Оркестр заиграл туш, гости закричали «ура!», а Николай Сергеевич и Наденька уселись во главе стола, и посаженный отец со стороны Николая Сергеевича, известный профессор Лукоянцев, поднял бокал шампанского.
Мечты
бойтесь своих желаний
Он был очень красивый – метр восемьдесят, худощавый, темно-русый, чуточку смуглый, с зелеными глазами, нос немножко с горбинкой, ноги длинные – в общем, похож на этого артиста, который играл, ну, ну, ну! – помните, там, где он потом в окно поезда выпрыгивает и долго-долго бежит по полю, на все титры. Потом садится на поваленное дерево, вытирает пот со лба – и вот за секундочку до слов The End поднимает голову и видит, что она бежит за ним. Такая улыбка… Помните, да? Ну и еще спортсмен, отличник и сын какого-то большого генерала. Это уже, вы понимаете, не артист, а вот этот мальчик.
Она была еще красивее – если, конечно, тут уместно сравнивать. Страшно красивая. Тоже высокая, стройная, глазастая, губы прямо черт знает что, и безо всякой подкачки. Фигурка ой-ой-ой. Не девочка, а кино! Училась, кстати, тоже неплохо. Звезд с неба – нет, но и не троечница. Друзей много. Веселая, не злая ни капельки. Мама у нее была, кстати говоря, очень известной артисткой. В сериалах снималась в основном, но и в полном метре тоже, иногда. Орден, кстати, получила, типа «за заслуги в искусстве», к сорокалетию со дня рождения. Пару раз даже в школу приходила, типа творческий вечер. Отрывки из фильмов, ответы на вопросы.
Школа была такая, очень крутая. В кого ни ткни – сынок или доченька. Мажоры, в общем. Дружные ребята, между прочим, – делить-то им, честно говоря, нечего. Считаться предками – глупо, на их-то уровне. В общем, всё окей.
Но вот эти двое как увидели друг друга в девятом классе (оба из других школ перешли), так и прямо как будто друг от друга шарахнулись. Даже странно. Но факт: никакого общения, даже случайно, чтоб что-то попросить там или передать. Ну, типа ручку или тетрадку. Нет! Не говоря уже чтоб потусить в одной компании.
Хотя на самом деле, конечно, они жутко понравились друг другу.
Но как-то по-странному. Каждому хотелось, чтоб другой к нему приполз, как щенок, виляя хвостиком и умильно глядя. А уж он – или она – потом даст ему кусочек сахару. Или почешет за ухом. Или не даст и не почешет.
Она, например, мечтала, что он из этакого мажора превратился в заурядного и бедноватого дяденьку с неудачной жизнью. Одинокого и безработного. А она будет знаменитая на весь мир кинозвезда. А он придет к ней наниматься шофером. И она его наймет: рослый, спортивный, почти красивый. Но самое интересное – она его не узнает! Он-то будет смотреть на нее во все глаза, с обожанием, желанием, покорностью, а она, мельком ловя его взгляд, тоже мельком подумает: «Что это он на меня шары выкатил? Уволить его, что ли? Ну ладно, пускай. Кошке позволено смотреть на короля, а коту – на королеву». Однажды он ей все-таки признается: «Помните, девятый класс сто девятой школы в Малом Никоновском переулке? То есть – помнишь? Нет, ты помнишь?!» – и назовет ее по имени, без отчества, уменьшительно. И она вспомнит! Улыбнется! Может быть, промокнет платком уголки глаз. Наверное, тоже назовет его школьным именем. И даже слегка потреплет по плечу.
Но и всё! Но больше – ни-ни!
А он мечтал примерно о том же. Он мечтал, что она будет долго и безуспешно поступать во ВГИК или в какой-нибудь театральный институт, а седые мэтры в приемной комиссии будут перешептываться: «Да-с… Мама у нее ого, а она – увы. Ничего не попишешь, на детях природа отдыхает…» Потом она будет много раз неудачно пробоваться в кино, сикось-накось выходить замуж, уезжать за границу и возвращаться, и в конце концов станет работать уборщицей. И наймется к нему на виллу. А он-то сначала немного послужит по государственной части, наберет нужных связей, потом уйдет в бизнес – и конечно, он не узнает эту тетеньку, время от времени встречая ее в прихожей своего роскошного дома на Рублёвке. А она будет смотреть на него из-под выцветшей челки, смотреть преданно и пристально, и он однажды спросит, этак с насмешкой: «У меня, наверное, что-то на носу выскочило? Что вы на меня смотрите как врач-косметолог на прыщ?» А она назовет его школьным уменьшительным именем, и он вспомнит, и улыбнется, и даже закашляется как бы смущенно, и тоже назовет ее школьным именем, и даже, возможно, погладит ее по руке.
Но и всё! Но больше – ни-ни!
Мечты, однако, опасная штука.
Если сильно мечтаешь, оно сбывается. Порой – взаимно.
Вот и здесь.
Она, конечно, поступила в театральное училище, и даже что-то сыграла на сцене, и несколько раз неплохо снялась в сериалах. Но что значит – неплохо? Как все. То есть как вторая половина этих «всех». Точнее, как последняя четверть. То есть никак. Потом у нее был тяжелый, выматывающий душу и деньги роман с режиссером, с одним из тех то ли циничных, то ли искренних притворяшек, у которых вот-вот всё будет, а пока нужно срочно собрать энную сумму на проект. Она поверила. Потеряла квартиру, которую ей купила мать. Насмерть поссорилась с матерью. Слава богу, детей не было. Начала попивать. Слава богу, без травки и всяких там веществ. Но третий муж на этом и сгорел. Не сел, а помер. Попросту так, от передоза. Она сумела завязать. Но четвертый муж всё равно ушел, точнее – прогнал, а жить было негде.
А что он? Он-то поначалу ходко двинулся вперед и вверх, уже и дослужился до госсоветника второго класса, типа гражданский подполковник, уже и бизнес свой сделал, и папа здорово помог и прикрывал, и вот он совсем уже собрался уходить в отставку, чтоб плотно заняться своей фирмой, – и вдруг на самом верху затеяли зверскую чистку, прям как в книжках писали при Сталине было. В общем, папу арестовали, а всех папиных людей, включая родного сына, отовсюду с корнями стали выдирать, выпалывать. Спасибо, не посадили. Но квартиру отняли: служебная площадь незаконно приватизирована, иди куда хочешь. Он с тех пор стал как бы тайный либерал, всё время бурчал про себя: «Помнишь, папочка, ты всё ныл, что Сталина не хватает? Вот тебе Сталин. Нравится?» Но передачи собирал и раз в полгода ездил на свидание. Отец же! Тем более мама умерла. Больше некому.
В общем, нанялся шофером, в детский хоспис на Белозерской.
А она там уже нянечкой работала. В том числе и полы мыла.
Они, конечно, сразу друг друга узнали.
Улыбнулись. Пожали руки. Вспомнили свои школьные прозвища. Даже обнялись чуточку. Но и всё! Но больше – ни-ни! Хотя им было всего по сорок. Ну, может, с маленьким хвостиком. Оба пока еще вполне.
Почему так? Да потому что у нее уже был завхоз, а у него – повариха, она его сюда и устроила.
Диалоги, диалоги
ремесло сценариста
– Александр Сергеевич, а кто этот молодой человек? Вот, вот…
– Это Онегин, мой добрый приятель.
– Познакомьте нас. Но вперед скажите, откуда он взялся, пардон?
– Оттуда же, откуда и все мы! Простите мне сию грубоватую шутку. Он родился на берегах Невы, там же, где, наверное, и вы родились.
– Я родился в Москве.
– Quel différence? Значит, вы блистали в петербургских салонах. И я там когда-то гулял… Но сейчас стараюсь пореже бывать в Петербурге.
– Что ж вам мешает?
– Моему здоровью вреден северный климат.
– Как он, однако, модно одет, этот ваш Онегин.
– Да уж. В одежде он педант.
– Я бы скорее сказал – франт.
– О, да. Просто второй Чаадаев…
– Боже! Неужто?
– Ну что вы! Я отнюдь не в смысле антиправительственных словесных эскапад! Петр Яковлевич всегда тщательно следил за модой. Онегин, как и он, по меньшей мере три часа проводит перед зеркалом в своей гардеробной.
– Значит, он богат, ваш Онегин?
– Представьте себе. Весьма богат. Помещик, землевладелец.
– Как это странно, однако!
– Что вас так удивляет?
– Я вспомнил эту фамилию. Онегин, да-с… Некий Онегин так и не дослужился до статского, давал по три бала ежегодно и промотался наконец. Умер полностью разорившимся. Это, случаем, не отец ли вашего приятеля?
– Угадали.
– Откуда же тогда богатство?
– Повезло. Наследник всех своих тетушек и дядюшек. Как сказано у Гомера, «Диос этелесато буле».
– Пардон?
– Всевышней волею Зевеса, иными словами.
– Он женат, этот ваш Онегин?
– Пока нет. Ему еще нет двадцати. Пока он еще франт и хват, умеет тревожить сердца кокеток, любит посещать кокоток, сочинять эпиграммы, так что ему улыбаются дамы, но в тридцать, готов держать пари, выгодно женится.
– Погодите! Пока мы с вами беседуем, он куда-то исчез.
– Полагаю, помчался в какой-нибудь модный ресторан. Скорее всего, в “Talon”. Там сейчас пирует его друг Каверин. Впрочем, я в этом не уверен…
Терпение и выдержка
сценарий мультфильма
Рассвет. Человек лежит в постели. Последние полчаса перед звоном будильника.
Звонит, однако, мобильник.
– Здравствуйте! Вы можете говорить?
– Могу. Слушаю вас…
* * *
Человек лежит на ковре и делает зарядку, дрыгая ногами. Звонок:
– Вы можете говорить?
– Доброе утро. Да, конечно.
* * *
Человек бреется. Звонок мобильника. Он лезет мокрой рукой в карман халата.
– Ой, простите, вы можете говорить?
– Да, слушаю вас внимательно.
* * *
Человек наливает себе чай в чашку. Звонок. Он, едва не обжегшись, ставит чайник на место. Берет мобильник.
– Доброе утро. Простите, что отвлекаю… Говорить можете?
– Ничего, нормально. Да? Чем могу?
* * *
Человек
надевает брюки. «Вы можете говорить?»
повязывает галстук. «Вы можете говорить?»
спускается в лифте. «Вы можете говорить?»
ведет машину. «Вы можете говорить?»
входит в здание. «Вы можете говорить?»
идет по коридору. «Вы можете говорить?»
Да! Да! Да! ДА! ДААА!!! ДаАаАаА!!!!
* * *
Человек входит в свой кабинет на 18-м этаже. Садится в удобное кресло за широкий письменный стол. Кладет поверх бумаг мобильник.
Тут же звонок.
– Алло?
– Здрасьте! Вы можете говорить?
Человек пододвигает к себе чашечку кофе. Умиленно смотрит в окно, на туманный утренний город. Отхлебывает первый глоточек. Ласково улыбается.
– Простите? – переспрашивает он.
– Вы можете говорить?
– Нет! Не могу! – орет он. – Какого хрена вы звоните по мобильнику? Кто вам дал этот номер?! Звоните в приемную! Задолбали! Идите к черту!!!
Булгаков и мемуары
сеанс мистики с разоблачением
Я был знаком со старым, когда-то знаменитым, советским драматургом Алексеем Михайловичем Файко (1893–1978). Много раз видел его в гостях у одной нашей давней семейной знакомой Людмилы Наумовны (Милочки) Давидович. Бывал у него дома самое малое три раза, мы разговаривали подолгу. Было мне тогда 15–16 лет, то есть дело было в 1966–1967 годах.
Файко жил на четвертом этаже знаменитого «писательского» дома на улице Фурманова – до того и теперь Нащокинский переулок; сейчас этот дом сломали. Он жил на одной лестничной площадке с Михаилом Булгаковым. Они дружили, Файко часто заходил к нему в гости, об этом вспоминает и сам Файко, и Елена Сергеевна, вдова Булгакова.
Не так давно я прочел в каких-то воспоминаниях, что Булгаков читал Файко отрывки из «Мастера и Маргариты».
Файко умер в начале 1978 года.
«Эх! – думаю я теперь. – Знать бы раньше! Можно было бы этак вспомнить, что вот, дескать, старик Файко делился со мной своими воспоминаниями о Булгакове и пересказывал отдельные кусочки романа, которые ему вслух читал автор…»
Ну и найти, конечно, на основе уже известного мне текста какие-то яркие фрагменты. Например, допрос у Понтия Пилата. Или полет Маргариты на метле… И рассказать об этом. Вот, мол, какой я посвященный!
А тут мне подсказали: надо было круче! Надо было придумать какой-то небольшой, но лихой отрывок (которого нет в «Мастере и Маргарите») и сказать, что Файко мне его продиктовал, потому что запомнил наизусть. Ну или так: он его записал по памяти в 1939 году, а потом дал мне переписать вот эту свою запись. А подлинник, вместе с другими документами, при мне сжег в цинковом помойном ведре!
Во как! Лет через пять это вошло бы во все комментарии.
Но увы. В смысле не увы, а слава богу, что даже соблазна такого у меня не было.
* * *
Меня иногда спрашивают о разгадке одной почти мистической штучки: почему в «Мастере и Маргарите», в Доме Грибоедова (то есть в писательском клубе) – в ресторане пляшут, среди прочих, Драгунский и маленький Денискин?
Казалось бы, действительно мистика. Роман Булгакова написан, точнее, писался в течение 1930-х годов, автор умер в 1940-м. Писатель Драгунский в то время был совсем еще юн (1913 г. рождения), и, главное, вовсе не был писателем. Не говоря уже о его персонаже Дениске, который появился на свет в 1950-м, а как герой рассказов возник в 1959-м.
И уж, разумеется, писатель Драгунский до ноября 1966-го (первая публикация «Мастера и Маргариты» в журнале «Москва») и слыхом не слыхивал о романе Булгакова. Да, этот роман читали отдельные, очень высокопоставленные писатели в начале 1960-х, например, Константин Симонов – но уж никак не Драгунский. Да и «Денискины рассказы» уже были в основном написаны в это время.
Откуда же такое странное совпадение?
На самом деле ничего странного. У Булгакова есть побочные персонажи с реальным прообразом (напр., критик Латунский – это гонитель Булгакова критик Литовский, Мстислав Лавровский – драматург Всеволод Вишневский) – а есть просто смешные фамилии, которые к прообразу имеют самое косвенное, подчас «звуковое» отношение. Вот например, писатель Чердакчи – это, как полагают комментаторы, композитор Николай Чемберджи (между прочим, у его дочери Валентины Николаевны я учился латыни). Но какая тут «прообразность»? Да никакой. Созвучие. Смешная фамилия, и всё.
Кстати говоря, первые наброски и черновики «Мастера и Маргариты» (они были частично опубликованы) – это нечто совсем не похожее на финальную версию романа. Это нечто весьма фельетонное, с обилием «смешных фамилий».
Или вот, например, «Штурман Жорж». Считается, что это Ольга Форш. «Батальные морские рассказы» – это намек на ее роман «Сумасшедший корабль» (хотя там от моря только слово «корабль»). То есть очень отдаленные ассоциации.
А вот и Денискин. У него там даже реплики есть – на заседании правления МАССОЛИТа. Денискин – этакий отважный и наивный, но при этом безрезультатный правдоруб – то есть это как бы Васька Денисов из «Войны и мира». Смысл этого персонажа и отсыл к классике – именно такой.
Наконец, Драгунский. Кто, как, откуда эта довольно редкая фамилия? Думаю, тут ответ может быть такой.
Мой отец Виктор Драгунский в юные годы, чуть ли не в 1930-м, когда ему было 16–17 лет, приходил в известный московский литературный салон «Никитинские субботники». Об этом он сам мне говорил, и об этом свидетельствует подаренная ему книжка пародиста Александра Архангельского с надписью от автора: «Виктору Драгунскому – по слухам, хорошему поэту в школьном масштабе, с пожеланиями стать хорошим поэтом во всесоюзном масштабе». Книжка издана в издательстве «Никитинские субботники». Нигде, кроме этого салона, рабочий парень и самодеятельный поэт Виктор Драгунский не мог встретиться с известным литератором. Однако демократизм времени открыл перед ним двери «Никитинских субботников».
Этот салон посещал и Булгаков. Поэтому вполне вероятно, что мой отец был ему представлен. Может быть, Булгаков видел, как Архангельский надписывает книжку Драгунскому. И наверное, он запомнил эту не совсем обычную фамилию.
А потом вставил ее в список других «смешных фамилий». А уж то, что они оказались вблизи, – чистая случайность.
Смешно: «плясали: Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин…»
То есть: Драгунский, Чемберджи, чья дочь учила латыни Дениску…
Мистика? Черт ее знает.
Впрочем, мой корреспондент Владимир Абрамов резонно предположил, что под именем Чердакчи имеется в виду вовсе не Чемберджи, а куда более близкая к работе Булгакова личность – Лев Владимирович Колпакчи (1891–1971), советский журналист, театральный критик и издатель, основатель и редактор журналов «Эрмитаж» и «Зрелища», которые выходили в Москве в конце 1920-х. Может быть, он когда-то обругал пьесы Булгакова, а может быть – нет. Но в любом случае театрально-литературный деятель скорее тянет на роль случайного прототипа, чем композитор. Тем более что колпак и чердак – наверху…
Но тут уж пусть булгаковеды разбираются.
Бесконечные игры
тетради переводчика
В ворота отеля города М графства N въехал довольно красивый небольшой кабриолет на стальных рессорах, в каком ездят холостяки – отставные подполковники, совладельцы мелких сукновальных фабрик, сквайры с полусотнею акров земли – словом, все те, кого в Британии называют джентльменами средней руки.
В кабриолете сидел джентльмен, не красавец, но и не урод, ни слишком коренаст, ни слишком субтилен; не то чтобы в годах, однако ж и не слишком юн. Въезд его не произвел в городе М совершенно никакого впечатления; только два шотландские парня, стоявшие у дверей паба против отеля, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к кабриолету, чем к сидевшему в нем. «Смотри, какое колесо! – сказал один. – Что ты думаешь, доедет это колесо в Эдинбург?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Ливерпуль-то, я думаю, не доедет?» – «В Ливерпуль навряд ли», – отвечал другой. Этим разговор и кончился.
* * *
В ворота постоялого двора городка М провинции N вошли гуськом три ишака в потертой, но приличной сбруе: так ездят отставные сборщики податей, мелкие торговцы коврами, хурдемалеки не слишком каменистых, но и не довольно плодородных земель – словом, все те, кого в наших краях называют «саид лахад» – то есть незаметными господами.
Первый ишак был нагружен двумя тюками, очевидно, с одеждой и одеялами хозяина. На спине второго, крепко обвязанный и притороченный ремнями, стоял деревянный сундучок с медными уголками. На третьем восседал хозяин этого добра.
Он был не красавец, но и не урод, ни слишком жирен, ни слишком тощ; халат его был не то чтобы особо роскошен, однако же и не чересчур скромен.
Въезд его не произвел в городке М совершенно никакого впечатления; только два дервиша, стоявшие у дверей кебабной лавки против постоялого двора, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к ишаку, чем к сидевшему на нем. «Смотри, разбито копыто у ишака! – сказал один. – Что ты думаешь, дойдет это копыто до Исфахана?» – «Дойдет», – отвечал другой. «А в Кандагар-то, я думаю, не дойдет?» – «В Кандагар навряд ли», – отвечал другой. Этим разговор и кончился.
* * *
В горловину лагуны атолла М архипелага N вплыла видавшая виды пирога, управляемая двумя тощими гребцами. Так ходят по морю небогатые владельцы рыбных ловель, купцы-менялы, мелкие раатира с наделами не более ста арпанов – в общем, те, кого на островах зовут «канака маа-маа» – то есть людьми среднего пошиба.
Посредине пироги, скрестив руки на груди и держа в левом кулаке шнурок от мешочка с раковинами каури, восседал таитянин, не слишком старый, но и не очень молодой, не очень смуглый, но и не особенно бледный, не так чтобы заметно мускулистый, но и слабосильным его тоже нельзя было назвать.
Пирога причалила к берегу, но ее появление не произвело на атолле М совершенно никакого впечатления; только два кирибати, сидевшие у костра и жарившие рыбу на плоских камнях, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к пироге, чем к приплывшему в ней. «Смотри, нос какой у пироги! – сказал один. – Что ты думаешь, доплывет эта пирога до Тувалу?» – «Доплывет», – отвечал другой. «А до Туамоту-то, я думаю, не доплывет?» – «До Туамоту навряд ли», – отвечал другой. Этим разговор и кончился.
Отвратительное слово – автофикшен
в поисках жанра
Для меня оно – в ряду таких маркетинговых, то есть торгово-втюхивальных словечек, как «сокосодержащий напиток» и «сыроподобный продукт».
Бывают автобиографии, дневники, воспоминания.
Бывают художественные произведения, написанные от первого лица, в которых за рассказчиком угадывается (а часто и не скрывается) автор.
Например: «Исповедь» Руссо. «Жизнь Анри Брюлара», «Воспоминания эготиста» и итальянские дневники Стендаля. А также известные романы Шатобриана, Мюссе, Бурже, Сенкевича, Стриндберга, Гамсуна – великие, кстати говоря, книги, оказавшие огромное воздействие на мировую литературу. «Детство. Отрочество. Юность» Льва Толстого. «Детство» и «В людях» Горького. Бунинская «Жизнь Арсеньева» тоже сюда относится.
Посмотрел бы я на человека, который бы рискнул назвать эти книги мерзким словечком «автофикшен».
Что же такое «автофикшен»?
Это книги, про которые слышишь такой диалог:
– Господи, а это что за барахло?
– Ты что! Это же автофикшен!
Смешно.
Моя злость направлена вовсе не на авторов хороших и искренних книг о себе, своей жизни и своих горестях – книг, которые во множестве пишутся и в России, и во всём мире. Хорошая литература всегда хороша, и собственная жизнь часто бывает для нее наилучшим материалом (еще вспоминается «Одлян, или Воздух свободы» Леонида Габышева и «Россия в концлагере» Ивана Солоневича).
Моя злость направлена на этот странный термин. Это пакостное наследие советской номенклатурно-ведомственной критики. «Книги о рабочем классе», «Книги о колхозе», «Книги о становлении характера молодого человека». Зачем это было выдумано? Затем, чтоб к десятку хороших книг подгрести сотню никудышных. Про урожай? Про урожай! Давай в раздел «Труженики села». Фу.
Вот, кстати.
Когда-то давно я влюбился в одну девочку. Нам было по 15 лет. Она уехала отдыхать в Палангу. Я написал ей письмо и пообещал, что приеду к ней на велосипеде. Даже уговорил своего приятеля, дачного соседа, ехать со мной. Правда, ничего не вышло. Почему не вышло – я объяснил в своей книге «Подлинная жизнь Дениса Кораблёва».
Но потом подумал: надо бы все-таки написать роман о том, как я все-таки к ней поехал. Описать это нелегкое и странное путешествие: поиски ночлега, стирка пропотевших маек, привалы, проколотые шины, лопнувшие спицы, восьмерящие колеса, длинные подъемы в гору, опасные встречи, погода, пейзажи, города и всё такое прочее. Ну и встреча с девочкой в финале. Разумеется, от первого лица.
Вот, допустим, напишу я этот роман. Отнесу редактору.
Редактор скажет:
– Опять автофикшен?
– Ты что! – возмущенно закричу я в ответ. – Велофикшен!
Оказывается, есть новая категория
нервных просьба не читать!
художественной продукции: “feelgood”.
Вот такое новое понятие – «филгудность».
A feelgood film is a film which presents people and life in a way which makes the people who watch it feel happy and optimistic.
(Филгудный фильм – это фильм, который представляет людей и жизнь таким образом, что люди, которые его смотрят, чувствуют себя счастливыми и оптимистичными.)
Уже есть филгудные книги. Те, которые, как пишут современные критики, «так приятно читать в воскресенье после завтрака, усевшись в любимое кресло, завернувшись в любимый плед и попивая чай с молоком из любимой чашки».
Филгудные картины тоже есть, я их часто вижу в интернете, полотна старателей четвертого ряда, где бабушка вяжет, внучка играет, девушка идет по аллее, молодой человек держит над ней зонтик, и всё это в стиле и колорите этакой Берты Моризо для бедных.
Важные уточнения касательно «филгудности».
Первое.
Не путайте слащавость и филгудность. Особенно это касается картинок. Слащавые рождественские открытки начала XX века, где условные крестьянские детишки дарят друг другу конфетки, – это одно. Это винтаж и ретро. Иногда даже забавно. А вот написанный вроде бы широким мазком красивый вечерний город, где за столиком уличного кафе сидит изящная парочка и пьет красное вино, – совсем другое. Это филгуд.
Пошлые слезодавильные истории, где старик на бульваре рисует портрет бедной девочки и дарит ей этот лист с размашистой подписью «Пикассо», – это одно. Длинный роман из университетской жизни, где все-все-все в итоге находят свое счастье, мужа, детей, домик и постоянную профессуру в Беркли, – это другое. Это то, что в СССР называли «добрая книга» (или «добрый фильм»).
Второе.
Сразу вспоминаются детские книги. Да, все они (особенно начиная с середины XIX века) добрые и оптимистичные – по своей воспитательной задаче. Как буквари, как игровое обучение, как сладкая микстура. Даже самые печальные детские книги – вроде «Без семьи» Гектора Мало – там все равно в конце надежда и какое-то устроение судьбы.
Наверное, «филгуд» – это и есть детские книги (фильмы, картинки) для взрослых.
Соцреализм! хоть имя дико…
из дневника, запись 29 июня 2021 года
В давней молодости мне случалось листать романы советских писателей второго-третьего эшелона. Как правило, это случалось в библиотеке дома отдыха. На полках стояли толстые книги в картонных переплетах с картинкой: город, над которым дымят трубы завода, и по улице идет бодрая молодая пара. Или та же пара, но он что-то чертит, а она смотрит из-за его плеча, а в широком окне виден подъемный кран. Название: либо короткое – «Новаторы», либо длинное – «Личное счастье Веры Толмачевой».
Раскрыв книгу, я непременно натыкался на увлекательный диалог.
* * *
– Веруша, – спросил Николай, усаживаясь за стол и с аппетитом отламывая вилкой кусок поджаристой котлеты. – Как у тебя день прошел?
– Провели читательскую конференцию для пенсионеров, – отвечала Вера, подкладывая мужу картофельное пюре. – По книге молодого писателя Юрия Трифонова «Студенты». С докладом выступил товарищ Ксенофонтов, ветеран труда с «Красного котельщика». Были очень интересные вопросы. Писатель сказал, что просто поражен уровнем наших читателей!
– Молодцы!
– Не молодцы, а молодицы! – Вера озорно сверкнула глазами. – А теперь ты докладывай! – и она подлила себе и мужу в стаканы компот из сухофруктов.
– Мы сегодня на собрании цеха приняли повышенные обязательства. Хотим перевести весь коллектив токарей на микролитовые резцы, что позволит повысить скорость обработки деталей не менее чем на тридцать процентов. Лагутенко считает, что на тридцать пять, но я всё же не стал бы рисковать. Тридцать – самый раз.
– Осторожничаешь? – поддела мужа Вера.
– Подхожу к делу ответственно, – спокойно возразил Николай. – Чтобы потом не авралить в конце квартала…
* * *
Я закрывал книгу и со стоном ставил ее на полку…
* * *
Но жизнь бывает еще смешнее, чем литература.
Например, сегодня.
Мы с Олей просидели весь день за компьютерами в разных комнатах.