— Что вы мелете?! — сердито ответил сонный мужской голос на другом конце провода.
— Сегодня к Витлицким приходил какой-то ферт… Только что ушел… Это был он!
— С чего вы взяли?
— У него был портсигар! — неожиданно громко ответил Василий Иванович. — А на этом портсигаре нарисованы буквы…
— Заткнитесь, вы!.. Старый осел!.. — рявкнул собеседник таким злым голосом, что Коробов даже присел от страха. — Завтра в десять утра придете в букинистический магазин на Литейном, — уже более спокойным тоном добавил абонент. — Знаете, где он находится?
— Да, да. Знаю, конечно, — зашептал Коробов. — А сейчас что мне делать?
Трубка ответила короткими гудками.
Тем временем Леонид Андреевич, войдя в большую комнату с авансом в кулаке, а потому в приподнятом настроении, застал Веру Фёдоровну сидящей с каким-то растерянно-подавленным видом на том же самом месте — в кресле под торшером, — где они с новым жильцом ее недавно оставили.
— Что случилось, тетя Вера? — спросил он старушку. — Ты как будто приведение увидела; напугала и меня, и квартиранта. Насилу его уговорил…
— Видишь ли, Лёнечка, — с трудом подбирая слова, ответила та, — я не могу этого объяснить… Человек, который только что приходил… От него исходит тревога… Тревога и страх… Когда я его увидела, меня буквально захлестнуло предчувствие неминуемой трагедии. У меня прямо сердце перехватило. Точно такое же ощущение я испытала накануне исчезновения Игоря Кондратьевича, и я запомнила его на всю жизнь…
— Ну, тетя!.. — укоризненным тоном прервал ее Леонид, закатив глаза под потолок. — При чем здесь Игорь Кондратьевич? В кои-то веки пришел приличный человек, согласился снять комнату, а ты со своими… фантазиями…
— Это не фантазии, — строгим, почти что суровым голосом возразила Вера Фёдоровна. — Я знаю, что говорю. От этого человека следует держаться подальше.
— Все будет хорошо, тетя, — вкрадчиво сказал Леонид, прекрасно зная, что Вера Фёдоровна не сможет ни в чем ему отказать. — Этот квартирант уже и аванс заплатил… И деньги нам с тобой ой как нужны… Ну не выгонять же его теперь. — Вера Фёдоровна молча покачала головой. — Ладно, ладно, время позднее, а мне завтра на работу чуть свет, — добавил он, видя, что тетка собирается возразить. — Завтра договорим…
Однако заснуть сразу же после того, как он ретировался в маленькую комнатку и забрался в постель, у Леонида не получилось. Он долго ворочался, сетуя про себя на тетю Веру, слова которой о новом квартиранте, как ни странно, прочно засели у него в голове. Хотя, казалось бы, к странностям своей тетки Леонид Андреевич уже давно должен был привыкнуть. Вера Фёдоровна жила в своем собственном временном измерении. С одной стороны, она довольно адекватно для пожилого человека ориентировалась в современных реалиях, но ментально она пребывала в годах своей молодости.
Довольно рано выйдя замуж за молодого и румяного красного командира Игоря Кондратьевича Витлицкого, познать радости семейной жизни Вера Фёдоровна так и не успела. Познакомились будущие супруги случайно; курсант Ленинградской пехотной школы и студентка Первого медицинского института оказались прижатыми друг к другу радостной толпой, собравшейся на площади Урицкого по случаю первомайской демонстрации. Став по окончании школы лейтенантом Рабоче-крестьянской Красной армии, Игорь Витлицкий отбыл к месту службы, но тянуть со свадьбой не стал. В первую же побывку он сделал Вере предложение, и на следующий день молодожены расписались. Еще через пару дней отпуск Игоря Кондратьевича закончился, он отправился в часть и… пропал. Куда он делся, Вера Фёдоровна так и не узнала; оббегав все возможные и невозможные кабинеты, она везде получала одинаковый ответ: «Разберемся». В конце концов настырной девушке посоветовали не лезть туда, куда не надо, недвусмысленно намекнув, что ее супруг, похоже, оказался «не тем, за кого он себя выдает», и находится он, скорее всего, «там, где следует».
После столь печально закончившегося брака Вера Фёдоровна еще раз замуж так и не вышла, жила одна в небольшой комнате коммунальной квартиры, поскольку родители ее умерли, и Вера их почти не помнила, да и других родственников, насколько она знала, у нее не осталось. До поры до времени… Вскоре после войны в Ленинград из Архангельска приехала молодая женщина с годовалым ребенком на руках, разыскала Веру Фёдоровну и поведала ей странноватую историю. Людмила Фомина (так звали женщину) рассказала ей, что в своем родном Архангельске она сошлась с заведующим местным клубом Андреем Витлицким, который, как оказалось, приходится родным братом пропавшему мужу Веры Фёдоровны. Когда Людмила забеременела, завклубом, как только об этом узнал, незамедлительно «дал деру». Сожительствовали они, официально не расписываясь, но родившегося мальчика Людмила все же сумела записать под фамилией Витлицкий.
По доброте душевной Вера Фёдоровна приютила свалившихся ей на голову родственников, помогла Людмиле устроиться на работу, а со временем выхлопотала для одинокой женщины с ребенком отдельную комнату в их же квартире, благо проживавшие там раньше соседи решили не возвращаться в Ленинград из эвакуации.
Так и жили они втроем. Леонида — своего племянника — Вера Фёдоровна любила самозабвенно. Фактически это она его вырастила и воспитала. Лёнина мать «служила в театре» (так Людмила называла свою работу в заводском Доме культуры, где она руководила самодеятельностью), пропадая там целыми днями и возвращаясь домой поздно. Кроме того, Людмила не теряла надежды устроить свою личную жизнь, что тоже отнимало немало времени. Поэтому все заботы о ее сыне не без удовольствия взяла на себя тетя Вера, хотя она тоже работала, врачом в поликлинике. Когда Леонид подрос, у матери появилась другая семья, а он так и остался жить у тетки, что, в общем-то, всех устраивало. Вскоре мать Леонида, заболев раком, умерла, и Вера Фёдоровна осталась единственным родным для него человеком. И так уж случилось, что к пятидесяти годам Леонид Андреевич вновь оказался вдвоем с тетей Верой в той самой коммунальной квартире.
На следующее утро после появления в квартире человека по фамилии Хайзаров сосед Коробов проявил непривычную для своего обычного поведения нагловатого «хозяина квартиры» суетливость. Несмотря на ранний час, он двумя походами в уборную и одним — в ванную комнату, проводил Леонида Андреевича на работу, порываясь, но так и не решившись задать своему соседу по коммуналке какой-то вопрос. После этого пенсионер долго и неуклюже, как однорукий за роялем, готовил на своей плите завтрак и провозился на кухне до тех пор, пока там не появилась Вера Фёдоровна.
— С добрым утром, — приветствовал ее сосед, растянув губы в улыбке.
В ответ Вера Фёдоровна сдержанно кивнула, посмотрев на изображающего доброжелательность Коробова с некоторым пренебрежением. Благодаря покладистому характеру она достаточно сносно уживалась с довольно разношерстной коммунальной публикой, однако к Василию Ивановичу относилась с откровенным презрением, считая его — и не без основания — социальным паразитом. Вредный пенсионер платил Вере Фёдоровне тем же, хотя одновременно он ее немного побаивался тем суеверным страхом, который недалекие люди часто испытывают перед медициной в целом и перед врачами в частности.
— У вас, я слышал, новый жилец появился? — то ли спросил, то ли констатировал Василий Иванович.
— Вероятно, — поджав губы, ответила старушка, водружая на плиту чайник.
— И надолго он у вас? — не отставал пенсионер.
— Я что-то не пойму, почему это вас-то беспокоит, — фыркнула Вера Фёдоровна.
— Я к тому… — промямлил Коробов, — что вы его прописывать будете или как? А то сами знаете… за воду там… за уборку лестниц и прочее мы же с прописанных платим, так что…
— Если вам интересно, спросите у Леонида Андреевича — он договаривался, — отрезала Вера Фёдоровна, демонстративно отвернувшись к плите.
«Вот старая ведьма!» — чертыхнулся про себя Коробов, но расспросы все же решил прекратить, тем более что ему пора было идти на встречу.
Из дома Василий Иванович вышел чуть ли не за полчаса до оговоренного времени, хотя до книжного магазина на Литейном ходу было от силы минут пятнадцать. Дело в том, что того человека, который назначил Коробову встречу, бывший боец невидимого фронта побаивался, и на то имелись веские причины. Потому и поспешил он на встречу, чтобы, не дай бог, не опоздать.
Коробов вошел в наполненный густым библиотечным запахом невысокий со сводчатыми потолками торговый зал магазина и тут же стал рыскать глазами по сторонам. Из-за раннего времени, да еще и в будний день посетителей в книжном магазине было совсем мало: если точнее — всего один человек, благообразного вида пожилой мужчина с бледным лицом, в длинном плаще и со старомодной шляпой, которую он держал в руках. Старичок производил впечатление вышедшего на пенсию сотрудника научного учреждения или же преподавателя какого-нибудь технического вуза.
Поскольку ранний посетитель беседовал через прилавок с единственным во всем торговом зале продавцом, Коробов отошел к полкам с книгами, взял в руки первую попавшуюся и стал рассеянно ее листать, прислушиваясь к разговору.
— Что вы, Кирилл Венедиктович, — напористо говорил продавец, жестикулируя для убедительности руками, — это исключительно редкий альбом! Я вам даже рассказывать не буду, чего мне стоило его раздобыть! Вы все равно не поверите!..
— Я разве спорю, — вполголоса отвечал старичок хрипловатым баритоном, — альбом не простой, но не такой уж ценный, и четыреста пятьдесят за него это, извините, чересчур. Тем более что у вас только три тома из четырех.
— Насчет того, что он не ценный, тут вы не правы, — не сдавался продавец. — Я навел справки. Этот четырехтомный альбом-каталог был издан в 1922 году по итогам работы комиссии под руководством академика Ферсмана по аттестации ценностей знаменитой Бриллиантовой комнаты. Тираж всего-навсего триста пятьдесят экземпляров!.. И альбомчик этот содержит полный перечень экспонатов Алмазного фонда с описанием и иллюстрациями, причем издан он, заметьте, в аккурат перед тем, как большевики в 1923 году пустили на продажу львиную долю царских драгоценностей…
— Ладно, ладно, убедили, — прервал продавца интеллигентный покупатель. — Беру альбомы. Только вот как же быть со вторым томом? Сможете достать?
— Дело трудное… — задумчиво произнес продавец. — Тут все связи поднимать придется; всех знакомых задействовать…
— Вы уж, голубчик, постарайтесь, — ласковым голосом попросил старичок, — а я, если что, готов заплатить за второй том столько же, сколько за эти три.
Продавец между тем уложил альбомы на оберточную бумагу и с ловкостью фокусника соорудил сверток, перевязав его крест-накрест бечевкой, а покупатель, тяжело вздохнув, выложил на прилавок несколько бумажек зеленого цвета.
Во время разговора между продавцом и покупателем Василий Иванович Коробов стоял, уткнувшись в книжку, у одной из многочисленных полок и мучительно подбирал слова, которые он скажет назначившему ему встречу человеку.
— Изотерической литературой интересуетесь?
Коробов вздрогнул от неожиданности и обернулся. За спиной стоял тот самый благообразный старичок, которого продавец назвал Кириллом Венедиктовичем. Василий Иванович скосил глаза на книгу, которую он все еще держал в руках, и прочитал имя автора и название на обложке: А. Н. Аксаковъ «Анимизмъ и спиритизмъ», 1893 год.
— Могу вам порекомендовать великолепную книгу по этой теме, если хотите, — сказал покупатель, жестом предлагая Коробову пройти вглубь торгового зала. — Вон там, в разделе «Религия».
Василий Иванович послушно поплелся за пожилым человеком между книжных стеллажей в дальний угол магазина.
— Ну что там у вас стряслось, Коробов? — с еле уловимым презрительным раздражением в голосе спросил старичок, как только они оказались вне поля зрения продавца.
— Все как вы велели, Кирилл Венедиктович, — возбужденно зашептал Василий Иванович. — Вы сказали, как появится Арбитр, сразу дать вам знать…
— Давайте ближе к делу, — поторопил старичок.
— Витлицкие одну из своих комнату сдают, — начал рассказывать Коробов, — у них появился новый жилец…
— Витлицкие это кто такие?
— Да так… Жильцы из нашей коммуналки. Старуха — бывшая врачиха; сейчас на пенсии. Живет вместе с племянником. Этот — ни то ни се: интеллигент-очкарик… Недотепа, одним словом.
— И давно они в этой квартире обитают?
— Старушенция, говорят, еще с довоенного времени живет…
— Что?! — воскликнул Кирилл Венедиктович, невольно повысив голос. — В квартире до сих пор живет кто-то из старых жильцов?! И вы молчали?! Черт побери, Коробов, да от вас никакого толка нет!
— А я что?.. — пролепетал Василий Иванович. — Я-то откуда знал, что надо было сказать?..
— Я за что вам деньги плачу, Коробов? — сбавив тон, продолжал старичок. — Ладно, рассказывайте дальше.
— Так вот, — продолжал Василий Иванович, — пришел жилец вчера поздно вечером. Мужик гладкий, упакованный по первому разряду. С полчаса по квартире ходил, совал нос во все углы.
— Вы говорили, у него был портсигар?..
— А то… Увесистый такой, золотой вроде и с камешками. Точь-в-точь, как вы говорили.
— Он что, сам вам его показал?
— Ну да. Прямо под нос совал. И монограмма на нем точно была — буквы «Z» и «B».
— Хм… — Кирилл Венедиктович задумчиво потер подбородок. — Что-то здесь не сходится… Я вы точно запомнили буквы на портсигаре?
— Обижаете, — покачал головой Василий Иванович.
— Бог с ним, — отмахнулся Кирилл Венедиктович. — Не важно пока. Что еще можете сказать об этом человеке?
— Я узнал, как его зовут, — с самодовольным видом заявил Коробов. — Хайзаров Викентий Львович.
— То есть он так себя назвал? — с сомнением в голосе уточнил пожилой человек.
— Да я в паспорт его смотрел, — соврал для убедительности Василий Иванович.
Кирилл Венедиктович с минуту помолчал, что-то обдумывая, после чего протянул Коробову сложенную конвертом бумажку.
— Вот вам за этот месяц, — сказал он, — а теперь слушайте внимательно, что вы должны сделать. Во-первых, разузнайте мне об этой женщине. Я имею в виду соседку, которая давно живет в вашей квартире. Кто такая, есть ли родственники, чем занималась до войны? Короче, все, что сможете. Второе: как только появится этот самый жилец, сразу дайте мне знать. Покопайтесь в вещах в его отсутствие — мало ли, что-нибудь интересное найдете.
— Легко сказать… — попытался возразить Коробов.
— А то я вас не знаю, — прервал его Кирилл Венедиктович. — Уж кому-кому, а вам не привыкать… Все поняли?
— Понял.
— Тогда я пошел, а вы побудьте еще минут пять в магазине, потом обязательно купите какую-нибудь книжку и можете идти.
Выйдя из магазина, Кирилл Венедиктович неторопливой стариковской походкой направился в сторону Невского проспекта, но услышанные от Коробова новости и купленные в букинистическом магазине альбомы заставили пожилого человека прибавить ходу. Расстояние до его дома на Загородном было довольно приличным, тем более для немолодого человека, и нетерпение Кирилла Венедиктовича взяло верх над осторожностью. Оглянувшись по сторонам, он зашел в небольшой скверик у главного здания Мариинской больницы и, присев на краешек скамейки, развернул сверток с альбомами.
Около часа сидел Кирилл Венедиктович в сквере, просматривая один за другим приобретенные альбомы. Быстро пролистывая какие-то страницы одну за другой, интеллигентный старичок иногда подолгу останавливался на отдельных иллюстрациях, внимательно читая описания ювелирных изделий. Когда Кирилл Венедиктович захлопнул последний, четвертый том альбома, он, закрыв уставшие глаза, откинулся на спинку скамейки и вслух пробормотал загадочную фразу: «В то время их там не было… Что и требовалось доказать…»
Теперь уже не спеша Кирилл Венедиктович отправился домой. Путь его лежал через Невский и дальше по Владимирскому. Наконец он добрался до Загородного проспекта, поднявшись на третий этаж бывшего доходного дома помпезной архитектуры, отпер ключом тяжелую двухстворчатую дверь и вошел в старинную квартиру, носившую следы былой респектабельности. Зайдя в прихожую, Кирилл Венедиктович скинул туфли, повесил на вешалку шляпу и плащ и, машинально приглаживая седую шевелюру, прошел в гостиную… Да так и встал как вкопанный на пороге комнаты. Устроившись на стуле рядом с обеденным столом монументального вида, громоздившемся посередине гостиной, сидел с невозмутимым видом какой-то человек.
Долг платежом красен
Наступлению весны 1912 года жители российской столицы, конечно, радовались, ибо на своих календарях обыватели уже начали отрывать первые апрельские странички, но зима уходить не спешила. Солнечных дней в первый весенний месяц случилось немного, ночами стояли морозы, не трескучие, но пощипывающие, и улицы Санкт-Петербурга все еще утопали под толстым слоем укатанного снега, по которому резво бегали лошадки, запряженные в экипажи на санном ходу.
Не удивительно, что, несмотря на погожий день, гуляющей публики в Летнем саду было немного. Кому охота бродить на холоде среди сугробов, любуясь на спрятанные под деревянными ящиками скульптуры? В глубине парка так вообще никого не было, а некоторое оживление царило только у неработающего фонтана, где еще с масленичной недели осталась выстроенная из снега ледяная горка. Там визжала детвора, хохотали гимназисты, щебетали румяные барышни, постукивали каблуками гувернантки и бонны.
С противоположного конца парка, со стороны набережной в Летний сад уверенной, но неторопливой поступью вошли два солидного вида господина. Оба были хорошо одеты, каждый на свой лад, и оба опирались при ходьбе на застревающие в снегу трости. На одном из них красовалась соболья шуба до пят и бобровая шапка, на другом — надетое несколько не по погоде, но ладное, добротное пальто с меховым воротником и аккуратный котелок на голове.
Мужчины только что встретились здесь же, на набережной, и, едва поздоровавшись, не сговариваясь вошли в парк, но углубляться в лабиринт заснеженных аллей не стали, предпочитая прогуливаться неподалеку от входа. В этой части Летнего сада, отгороженной изящной оградой от гранитной набережной, пока еще скованной льдом Невы, было совсем безлюдно, если не считать стоявшего у ажурных ворот одиноким столбом озябшего городового, но переговаривались мужчины все равно вполголоса, как будто опасаясь, что их подслушают. Такие избыточные предосторожности были, по-видимому, приняты по настоянию мужчины в котелке, хотя его собеседник подобных опасений явно не разделял. Путаясь в длинных полах тяжелой шубы, он, стараясь попасть в ногу своему более низкорослому спутнику, семенил по плохо утоптанной дорожке и, склонившись к уху собеседника, говорил с натянутой улыбкой:
— Что же вы, мой дорогой герр Краузе, не предупредили заранее о своем приезде в Санкт-Петербург? Вы лишили меня возможности встретить вас как подобает…
— А я как раз не хочу афишировать свой визит в Россию, — суровым тоном ответил берлинский адвокат. — Именно по этой причине, господин Борштейн, я и назначил вам встречу здесь… И совершенно напрасно вы явились сюда… с такой помпой, — Краузе раздраженно кивнул головой в сторону набережной, где стоял, сияя круглой решеткой радиатора, красный Делано-Бельвиль, на котором приехал на встречу банкир.
— Но что случилось, Фриц? К чему такие странности?..
— Ситуация изменилась, Арнольд…
— Не понимаю. Наши дела вроде бы складываются более чем удачно.
— Я не об этом… — Краузе в который раз оглянулся по сторонам. — Грядет большая война…
— Помилуйте, Фриц! — воскликнул Борштейн. — Никаких предпосылок к войне нет и не предвидится! По всему миру промышленный подъем, да и все монархи Европы, кого ни возьми, друг другу родственники… Разговоры о скорой и неизбежной войне — не более чем выдумки падких на сенсации газетенок.
— Я знаю, что говорю, — отрезал Краузе. — Это вы повторяете то, что пишут в газетах: о нерушимых семейных узах правящих династий; о техническом прогрессе; о скором всеобщем процветании. Поверьте, по сведениям, которые у меня имеются, — а мои источники никогда не ошибаются — на шахматной доске Европы назревает большая игра, к которой все уже готово: игроки определены, фигуры расставлены. Весь мир сидит на пороховой бочке; рано или поздно взрыв грянет — дело за поводом.
— И чем же это закончится? — подавленным голосом робко спросил Борштейн, который как никто другой знал, что адвокат слов на ветер не бросает.
— Я не ясновидящий, — пожал плечами Краузе, — но могу предположить, что старушка Европа изменится до неузнаваемости. Пока еще непонятно, вмешаются ли в конфликт Соединенные Штаты, но если это произойдет, то мы с вами не узнаем послевоенную карту всего мира…
Ошарашенный услышанным Арнольд Карлович притих, и некоторое время собеседники молча шли вдоль ограды Летнего сада.
— Давайте к делу, — прервал молчание Краузе. — Я приехал сюда как Арбитр, чтобы принять меры для обеспечения возврата тех самых займов 1905 года.
— Но ведь займы выдавались на десять лет, — сказал Борштейн, — срок возврата еще не наступил.
— В этом-то и проблема. Если случится война, то с их погашением, скорее всего, возникнут трудности.
— О каких мерах вы говорите?
— Наши партнеры по другую сторону океана хотят получить переданные в залог коронные драгоценности. Само собой разумеется, что если Русское Правительство своевременно погасит векселя, то все ценности будут немедленно возвращены.
— Это невозможно! — отшатнулся Арнольд Карлович. — Вы понимаете, Фриц, что со мной будет, если я вдруг явлюсь во дворец, чтобы забрать себе украшения Николая II и его семьи?! Мне конец!..
— Успокойтесь, Арнольд, — остановил перетрусившего банкира Краузе. — Никто от вас этого не требует… Просто отдайте мне закладные на драгоценности и всё! Это уже дело американских банкиров — предъявить их к исполнению.
— А если там… — Борштейн указал пальцем вверх, — узнают, что это я отдал расписки?
— О том, что закладные изначально были переданы вам в руки, кроме меня, знает только покровительствующий вам граф Витте, который ныне не у дел, если только вы не посвятили в эту операцию кого-то еще…
— Боже упаси!..
— Тогда вам нечего опасаться, или же… — Краузе остановился и пристально посмотрел в глаза Арнольду Карловичу. — Или же вы ищете повод для того, чтобы оставить эти драгоценности себе…
— Что вы! Что вы! — замахал руками внезапно побледневший, несмотря на мороз, Борштейн. — Безусловно… я отдам вам закладные!..
— Вот и отлично! — одобрительно кивнув, сказал Краузе. — Я знал, что вы человек разумный и примете правильное решение, — Борштейн в ответ довольно кисло улыбнулся. — Теперь что касается отношений вашего банка с берлинским филиалом… — продолжал адвокат. — В грядущей войне Германия и Россия, понятное дело, окажутся по разные стороны конфликта, и вы наверняка не сможете выполнить свои обязательства перед берлинскими банками.
— Я вас понимаю, — побледнев еще больше, сказал Борштейн, облизывая пересохшие губы. — Берлинские партнеры хотят, чтобы я погасил свои обязательства досрочно… Но вы же знаете, что эти деньги пошли на то, чтобы выкупить из японского плена русских военных. Векселя по этим ссудам должны быть погашены тоже через десять лет, то есть в 1915 году. Откуда же я возьму сейчас такую гигантскую сумму?!
— Все это мне известно, и я уполномочен сообщить вам, что наши берлинские друзья согласны, в счет уплаты долгов, принять полученные вами векселя Русского Правительства.
— Неужели в случае войны какой-нибудь из немецких банков рассчитывает получить деньги по российским государственным векселям?
— Не беспокойтесь, Арнольд. Мы приняли меры. Векселя будут предъявлены к оплате через наш швейцарский филиал.
— Вы думаете, это будет возможно?
— Конечно! Вот увидите, если разразится война, то Швейцария — страна вечного нейтралитета — станет пристанищем всех крупных капиталов Европы, а возможно, и всего мира.
— Если я вас правильно понял, вы хотите забрать у меня и закладные на царские драгоценности, и правительственные векселя, — унылым голосом резюмировал Борштейн.
— Но зато вы и ваш банк освобождается от обязательств перед иностранными кредиторами, а это, согласитесь, немало, — сказал Краузе. — По-моему, дорогой Арнольд, вы видите ситуацию в слишком уж мрачном свете.
— Вы не оставляете мне выбора…
— Что делать? Не забывайте, что на мне лежит ответственность перед всеми участниками…
Собеседники шли по аллее молча, не глядя друг на друга. Борштейн понимал, что разговор закончен и смысла что-то обсуждать уже не было, а Краузе, как человек действия, сказав все, что считал нужным, размышлял над тем, как бы поделикатнее забрать у Арнольда Карловича бумаги, пока он, чего доброго, не передумал. Впрочем, опасения его были напрасными. Передумать и ослушаться адвоката Борштейн никогда бы не решился, ибо смелости на такой поступок у него явно недоставало.
Все так же молча партнеры миновали открытые настежь ворота и вышли из Летнего сада на набережную.
— Вы надолго в Санкт-Петербурге? — прервал затянувшуюся паузу Борштейн.
— Завтра уезжаю… — ответил Краузе.
— Может быть, останетесь на пару дней? Познакомлю вас со своей семьей…
— Увы, не могу, — покачал головой Краузе. — Десятого апреля пароходом компании «Уайт Стар Лайн» я отплываю в Нью-Йорк, а у меня еще дела в Париже.
— Жаль, — пожал плечами Арнольд Карлович.
— Когда я могу получить от вас закладные и векселя? — спросил адвокат.
— Закладные расписки — вы же знаете — я держу здесь, — Борштейн вытащил из внутреннего кармана свой портсигар и щелкнул потайным замочком, — а векселя — в моем банковском сейфе. Если угодно, я завтра привезу все это куда вы скажете.
— Давайте я заберу у вас закладные сейчас, а векселя — потом. За ними приедет доверенное лицо из Швейцарии, — поспешил предложить Краузе, обрадованный тем, что он относительно легко добился своего.
— Как же я могу отдать бумаги на предъявителя… на такую сумму… незнакомому человеку? — вяло возразил Борштейн, не выпуская из рук портсигара с закладными.
— Давайте сделаем вот как, Арнольд, — сказал находчивый адвокат, — вы отдадите мне бумаги вместе с этим портсигаром. У человека, который будет выполнять вместо меня функции Арбитра, будет на руках ваш портсигар. Другой такой вещицы все равно не сыщешь, так что вы без труда узнаете Арбитра, когда он явится к вам.
— А что если ваши прогнозы насчет всеобщей войны все-таки не оправдаются, и российские векселя будут погашены? — спросил Борштейн, не в силах отвести глаз от портсигара, перекочевавшего в руки адвоката.
— Тогда вы получите назад свой портсигар в целости и сохранности со всем его содержимым, — ответил Краузе, засовывая металлическую коробочку за отворот пальто.
Фриц Краузе не обманул Борштейна — он действительно спешил. Через трое суток после встречи в петербургском Летнем саду адвокат уже выходил из вагона «Северного экспресса» на перрон парижского вокзала «Гар-дю-Нор». Здесь его ожидал помощник — долговязый молодой человек, тот самый, который тогда, в 1905 году, слушал из-за закрытой двери памятный разговор Борштейна и Краузе, состоявшийся в берлинской конторе последнего.
— С приездом, герр Краузе, — учтиво сказал молодой человек, протянув руку за дорожным саквояжем адвоката.
— Доброе утро, Отто, — отозвался тот, жестом отстраняя руку тянувшегося за его багажом помощника. — Благодарю вас, я сам. Как же, однако, тепло в Париже, — добавил он, распахивая пальто.
— Куда прикажете вас отвезти?
— Нет времени, Отто. Я должен сегодня же отправиться в Шербур, чтобы поспеть на пароход, отплывающий в Нью-Йорк, так что поговорим здесь — в вокзальном буфете. Заодно и позавтракаем.
— Разговор конфиденциальный?
— Более чем! Но ничего, будем надеяться, что нас не подслушают… К тому же мы говорим по-немецки…
Расположившись в буфете, Краузе и его помощник заказали по чашке кофе с круассанами и некоторое время молча завтракали, приглядываясь к немногочисленным посетителям.
— Как ваша поездка в Петербург? — прервал молчание молодой человек.
— В целом удалась, — ответил Краузе, — но осталась незавершенной. Не получилось нанести последний штрих. Вы знаете, как я не люблю недоделанную до конца работу, но на этот раз вышло именно так.
— Поэтому-то вы и вызвали меня в Париж?
— Не только поэтому… Однако вы правы — именно вам, Отто, предстоит завершить эту операцию, хотя, не буду скрывать, дело непростое и хлопотное… Вы ведь говорите по-русски? — помощник в ответ на вопросительный взгляд Краузе согласно кивнул. — Мне удалось получить от этого болвана Борштейна те самые закладные расписки на драгоценности царской фамилии… — адвокат с опаской оглянулся по сторонам. — А там украшений, ни много ни мало, на сумму в восемьсот миллионов марок!
— Неужели он так просто их отдал?
— Я убедил его, что расписки затребовали американские партнеры и я забираю их, чтобы переправить за океан.
— А на самом деле?..
— На самом деле в Нью-Йорке об этом даже не догадываются! Представляете, что это нам сулит?.. — произнося последнюю фразу, Краузе как мог понизил голос, придвинувшись к своему помощнику почти вплотную.
— Да, конечно, — прошептал в ответ молодой человек.
— И единственный, кто может этому помешать, — Борштейн… Поэтому будет лучше, если его не станет. Вы меня понимаете, Отто?
— Это не трудно устроить.
— Я не сомневаюсь в ваших способностях, но есть еще один момент — та самая недоделка, о которой я упомянул вначале. У Борштейна остались векселя на предъявителя, выданные под секретный заем 1905 года. Их необходимо у него забрать, прежде чем…
— И я смогу получить векселя? — удивленно приподняв бровь, спросил Отто. — Не уверен, что это будет так просто. Вас-то он знает, а я — человек незнакомый…
— Не беспокойтесь, я уже все уладил, — успокоил помощника Краузе. — Арнольд сам отдаст вам векселя, после того как вы предъявите ему вот этот портсигар, — адвокат протянул металлическую коробочку с монограммой из камней.
Молодой человек взял портсигар и не разглядывая сунул его в карман.
— Надеюсь на вас, Отто, — сказал Краузе. — Уверен, что вы все сделаете как надо.
— Разумеется, герр директор! — заверил его помощник.
— Не директор, а партнер… — поправил молодого человека Краузе. — С этого дня вы, Отто, — полноправный совладелец адвокатской конторы Краузе… и Курц. Вы будете руководить швейцарским подразделением, а пока я нахожусь в Нью-Йорке — всей конторой. И вы… как партнер… имеете право на часть того, о чем мы только что говорили!..
Последнюю фразу адвокат произнес значительным тоном, после чего сделал паузу и посмотрел на своего помощника, ожидая реакции на свои слова, но Отто Курц даже бровью не повел.
— Благодарю вас, герр Краузе, — невозмутимо сказал он. — Когда я должен отправиться в Петербург?
— Немедленно, — вернулся к деловому тону Краузе. — Все должно произойти в то время, пока я буду находиться на пароходе посреди океана. Я, собственно, и затеял это путешествие в Нью-Йорк, чтобы ни у американских партнеров, ни у кого другого даже мысли не возникло о том, что я как-то связан с этим событием… Ну вы понимаете, о чем я…
Выйдя из буфета Северного вокзала, Курц и Краузе оказались под огромным, поддерживаемым чугунными колоннами металлическим сводом с застекленной крышей, под которой клубился черный дым вперемешку с паром, выбрасываемым стоящими у перронов локомотивами. Здесь, среди суеты, сутолоки и шума, заглушаемого паровозными свистками и резкими ударами вокзального колокола, компаньоны стали прощаться.
Пожимая руку своему молодому партнеру, Краузе одновременно давал ему последние наставления:
— Если что-то пойдет не так или же, наоборот, все пройдет благополучно, немедленно телеграфируйте мне и, вообще, постоянно держите меня в курсе.
— Как скажете, герр Краузе, только мои телеграфные сообщения вы все равно сможете прочесть не раньше, чем окажетесь в Нью-Йорке, — пожав плечами, сказал Отто Курц.
— Ошибаетесь, мой дорогой партнер, — возразил Краузе. — Я поплыву на «Титанике» — самом современном на сегодняшний день океанском лайнере. Он буквально напичкан новейшими техническими устройствами, и, кроме всего прочего, на этом пароходе имеется станция беспроволочного телеграфа.
Ранним апрельским утром сонный Отто Курц вышел из вагона поезда, поеживаясь на прохладном ветерке. Он скользнул взглядом по невзрачным станционным зданиям и одинаковым каменным пакгаузам, утопающим в предрассветном тумане, и остановил взгляд на стоящем на соседних путях поезде, похожем как две капли воды на тот состав, который он вместе с другими пассажирами только что покинул. Здесь, на станции Эйдкунен — последней перед российской границей — заканчивалась узкая железнодорожная колея, и пассажиры, едущие в Санкт-Петербург, должны были пересесть в поезд-близнец — точно такой же состав, но с широкими колесными тележками.
До отправления русского поезда оставался целый час, и молодой человек, следуя данным ему Краузе указаниям, пошел к зданию вокзала, где не без труда отыскал комнатку, в которой располагался телеграф. Несмотря на ранний час, у окошка для приема телеграмм уже стояла очередь из нескольких человек, которые что-то бурно обсуждали, выразительно жестикулируя и перебивая друг друга.
Посмотрев на часы, Отто Курц досадливо поморщился. «Отправлю депешу на следующей станции», — решил он и уже собрался идти к поезду, но услышанные обрывки разговора у окошка телеграфиста заставили его остаться.
— Простите, что вы сказали? — бесцеремонно схватив за рукав молодого мужчину, судя по репликам, репортера какой-то местной газеты, одетого в твидовый пиджак и клетчатое кепи. — Что за катастрофа в Атлантическом океане? О каком судне идет речь?
— А вы не слышали?! — выпалил возбужденный репортер. — Сегодня ночью затонул лайнер компании «Уайт Стар Лайн»! Крупнейшая катастрофа на море! Более полутора тысяч погибших!..
Отто Курц, не дослушав, выскочил из помещения телеграфа и ринулся к билетным кассам. Вскоре он уже несся обратно на запад тем же самым поездом, с которого он сошел час назад.
Двойной агент
Василий Иванович Коробов, как ему и было велено, минут пять-десять потоптался в книжном магазине на Литейном проспекте, нехотя рассматривая корешки книг на полках, после чего пошел к выходу.
— Выбрали что-нибудь? — спросил у пенсионера продавец, выразительно поглядывая на зажатый под мышкой Коробова потрепанный томик «Анимизмъ и Спиритизмъ».
— Да, да, — пробормотал Коробов, положив книгу на прилавок. — Вот эту возьму, — добавил он, вытаскивая из кармана брюк потрепанный кошелек. — Сколько с меня?
— Четыре тысячи семьсот.
— Я, пожалуй, в другой раз зайду, — передумал Василий Иванович, пряча кошелек обратно в карман.
Выйдя на уже довольно многолюдный по сравнению с утренним временем Литейный, Коробов проделал несколько странную манипуляцию. Он прошагал по проспекту в сторону Невы несколько кварталов, потом перешел на другую сторону проспекта и отправился в противоположном направлении, а добравшись до Невского, с трудом залез в переполненный троллейбусный салон.
Коробов вышел из троллейбуса на Васильевском острове у рынка. Зайдя внутрь и побродив немного между прилавками с мясом и овощами, пенсионер углубился в лабиринт вещевых рядов. Здесь все свободное пространство было завалено, заставлено и завешано дешевой одеждой и обувью, слегка разбавленной ларьками с пивом, водкой и сигаретами. Обходя вешалки и манекены, поминутно задевая висящие над головой куртки, плащи и платья, Коробов не без труда отыскал обшарпанную металлическую дверь в подсобное помещение. Перед самой дверью на стуле сидел какой-то дюжий парень с бурым одутловатым лицом и в кожанке, надетой поверх спортивного костюма. Колоритный страж, казалось, дремал, надвинув на глаза кепку и вытянув ноги поперек двери, но стоило Василию Ивановичу произнести кодовую фразу: «Я к Косте», — как парень, не сказав ни слова и не меняя позы, убрал ноги под стул.
Коробов вошел в подсобку, плотно прикрыв за собой дверь. В небольшой комнатке с двумя узкими окнами под потолком и неровными крашенными стенами стоял большой деревянный стол с побитыми ножками и искромсанной ножами столешницей; вокруг стола громоздились с десяток разномастных стульев. За столом сидел потасканного вида щуплый мужичок неопределенного возраста со сморщенным, как печеное яблоко, лицом. Одет он был под стать сидящему перед дверью парню: в кожаный пиджак, из-под которого торчал воротник спортивной куртки, но, в отличие от сторожившего вход человека, походил он не на переквалифицировавшегося в бандиты гопника, а на бывалого уголовника.
— А вот и сам гражданин начальник к нам пожаловал, — осклабился человек в кожаном пиджаке, хищно обнажив мелкие кофейного цвета зубы. — Ну что? Принес?
— Вот здесь остаток, — взглянув исподлобья на ухмыляющуюся физиономию, сказал Коробов, протягивая через стол завернутые в бумажку купюры, которые он получил час назад в книжном магазине. — Ну все, мы в расчете, — добавил Василий Иванович и двинулся к выходу.
— Не спеши, начальник, — остановил его уголовник. — Должок за тобой.
— Я же все отдал, — оторопело сказал Коробов.
— Все, да не все, — снова ухмыльнулся мужичок.
— Ах ты сучара!.. — выпалил Коробов и тут же осекся на полуслове.
— Ты на меня не тявкай, — с вызовом процедил уголовник. — Тут тебе не зона! Я здесь на рынке смотрящим поставлен; все барыги мне платят, и ты платить будешь!
— Мы же договорились… — упавшим голосом попытался возразить пенсионер.
— Как договорились, так и разговорились, — сказал бывший сиделец с откровенно глумливой интонацией. — Ты у меня во где! — уголовник вытянул вперед сжатую в кулак руку. — Не забыл солнечную Коми?.. Не ты там, что ли, зэкам дурь продавал?.. Или тебе напомнить, как ты парнишку приморил? Я все помню, — процедил он, прищурив глаза. — Даже то, что было синим по белому написано, — добавил он ни к селу ни к городу.
Коробов злобно смотрел на тщедушного мужичонку, в то же время испытывая перед этим сморчком неконтролируемый, тяжелый, почти что звериный страх.
— В общем, так, — сказал уголовник, — каждый месяц будешь засылать мне сотку бакинских. И чтоб сам, без напоминаний! До десятого числа — как штык! Ну что, вертухай, понял меня?
— Понял, — пробормотал Коробов.
На улицу Василий Иванович вышел, как оплеванный, но все же с чувством некоторого облегчения, избавившись от тяжелого разговора с нежданно-негаданно появившимся персонажем из его уже довольно далекого прошлого.
Однако неприятные встречи на сегодняшний день для Коробова еще не закончились. Прогулявшись пешком до метро и позвонив куда-то из полуживой таксофонной будки, Василий Иванович поехал в самый конец зеленой ветки метрополитена — в Рыбацкое. Там в крохотной квартирке одной из безликих панельных многоэтажек его ждал еще один старый знакомый, и если от бывшего сидельца-рецидивиста Константина Рываева можно было как-то откупиться, то от этого человека веяло чем-то по-настоящему зловещим, и даже мысль о том, чтобы его ослушаться вызывала у Василия Ивановича страх. Однако с Рываевым надо было что-то решать, поскольку его вымогательства стали выходить за разумные рамки, да и знал этот человек такие вещи, о которых сам Коробов лишний раз даже вспоминать боялся.
Так уж получилось, что семьи у Коробова не было, родственников и друзей — тоже, с бывшими сослуживцами он не общался, а те люди, с которыми Василий Иванович так или иначе вынужден был контактировать, вызывали у него исключительно негативные чувства: опасение, страх и так далее, вплоть до ужаса. В этом была его беда — проклятье, отравляющее всю его жизнь. Коробов жил страхом с младых ногтей и так и не смог избавиться от этого чувства к старости. Он рос в полной семье, что в послевоенные годы считалось удачей, и до смерти боялся отца — алкоголика и самодура, не раз колотившего с пьяных глаз его мать смертным боем. Боялся учителей в школе, офицеров и старослужащих в армии. Когда же Василий Иванович, оставшись на сверхсрочную, попал в конвойные войска, он стал бояться зэков, а выйдя на пенсию и третируя по мере сил и возможностей в отместку за все свои неудачи в жизни соседей по коммуналке, он втайне опасался, что кто-нибудь из них в конце концов найдет на него управу. Даже семьей Коробов так и не обзавелся из-за навязчивого страха оказаться под каблуком у будущей жены, которая наверняка еще и изменять ему будет направо и налево.
Квартира в Рыбацком, в которую приехал Коробов, производила странное впечатление. Несмотря на ее обжитой вид, создавалось такое ощущение, что на самом деле никто в ней не живет, а хозяин бывает здесь только для того, чтобы с кем-нибудь встретиться. Мебель, занавески, застеленная кровать, одежда на вешалке, сушилка с посудой на кухне и чайник на плите — все было на месте, но в то же время отсутствовали те мелочи, которые всегда попадаются на глаза в жилых помещениях. Коробов бывал здесь неоднократно, но никогда не видел фотографий, сувениров, безделушек; не было в этом жилище и забытых тут или там запонок, шпилек, сигаретных пачек, а на кухне никогда не пахло едой и даже крошки на столе отсутствовали.
Под стать квартире был и ее хозяин — худой, смуглолицый брюнет лет пятидесяти с копной волнистых, окрашенных в иссиня-черный цвет волос, тонкими чертами лица и неизменными очками с затененными линзами. Во время нечастых встреч с Коробовым одет он был вроде бы по-домашнему (и всегда одинаково): в красивый стеганый халат, но из-под халата выглядывали отутюженные брюки серого цвета, а на ногах красовались лакированные полуботинки. Очки знакомый Коробова не снимал никогда, но глаза этого человека и его пронзительный взгляд Василий Иванович запомнил раз и навсегда еще тогда — в конвойной части своей биографии.
Попав через незапертую дверь в прихожую, Коробов робко потоптался, не решаясь войти в комнату без приглашения, и громко поздоровался:
— Добрый день, Михаил Ильич!
— Здравствуйте, Коробов, — отозвался хозяин из глубины квартиры. — Проходите на кухню, я сейчас.
Василий Иванович снял обувь и прошел по узкому коридору в кухню, где и уселся на краешек табуретки. Пока на кухню не пришел хозяин квартиры, которого Коробов знал под именем Михаила Ильича Волгина, хотя и не был уверен в том, что это имя — настоящее, пенсионер, внутренне собравшись, складывал в уме слова и фразы, которыми собирался поведать о внезапно появившемся в его жизни рецидивисте.
Но начал Коробов все-таки не с рассказа о шантажировавшем его Рываеве.
— У нас в квартире появился странноватый тип, — сказал он появившемуся в кухне Михаилу Ильичу, — и похоже, это тот самый человек, которого вы ждали.
— Рассказывайте, — велел Волгин, усаживаясь напротив.
Василий Иванович в подробностях поведал ему о вчерашнем визите в их коммунальную квартиру назвавшегося Хайзаровым человека.
— Интересно, — бесстрастным голосом сказал Михаил Ильич по окончании коробовского рассказа. — И портсигар он сам выставил на всеобщее обозрение, говорите?
— Ну да, — кивнул Коробов.
— А в тайник он заглядывал?
— Нет.
— Вы уверены?..
— Точно не заглядывал; я с тайника глаз не спускал, пока он в квартире отирался.
— Ладно, разберемся, — немного подумав, сказал Михаил Ильич. — Вы вот что, Коробов: тайник проверяйте каждый день, если что — сразу звоните мне… и вообще, докладывайте мне ежедневно… обо всем… даже если ничего не произошло… Как, вы говорите, его зовут? — Волгин вытащил из кармана халата блокнотик и ручку.
— Хайзаров Викентий Львович, — подсказал Коробов, — если не врет, конечно.
— Еще что-нибудь расскажете?
— Все, вроде…
— Да ну, — усмехнулся Михаил Львович. — А что вам Горский по этому поводу сказал? — Василий Иванович при этих словах аж подпрыгнул на табурете. — Вы ведь наверняка ему доложили о визите этого Хайзарова, — продолжал Волгин. — Эх, Коробов, Коробов… Погубит вас жадность!
— Откуда… вы знаете?.. — заикаясь, выдавил из себя Василий Иванович.
— Не важно, — ответил Михаил Львович. — Конспираторы из вас обоих, как…
— Я больше не буду! Клянусь!
— Не торопитесь, Коробов. С искусствоведом этим контактов пока что не прекращайте — он может быть полезен, но и лишней информации ему не давайте. С этого дня будете ходить на встречи с Горским, предварительно получив от меня инструкции, — Василий Иванович с готовностью закивал, глядя на собеседника преданными глазами. — Про меня, я надеюсь, вы Горскому ничего не рассказывали?
— Нет, нет, что вы!
— А про тайник?
— Ни боже мой!
— Ладно, выкладывайте, что там у вас еще стряслось, — смилостивился Михаил Ильич, — и давайте, рассказывайте быстрее; у меня времени мало.
— Человечек тут один с зоны появился… — начал рассказывать Василий Иванович.
— Не мямлите, Коробов, — поторопил его Волгин.
— Я там в колонии через него наркоту, того… В общем, разыскал он меня и теперь деньги с меня тянет, сучара…
Пенсионер подробно, почти слово в слово рассказал о своей утренней беседе с уголовником Рываевым, после чего упавшим голосом спросил:
— Что мне теперь делать-то с ним?
— Это ваша проблема, Коробов, — строгим голосом отрезал Волгин. — Решайте ее как хотите, но чтоб об уголовнике этом я больше не слышал. Не хватало еще, чтобы он в наши дела влез.
— Тут такое дело, Михаил Ильич, — совсем уже упавшим голосом проговорил Коробов. — В общем, рецидивист этот застукал меня… ну тогда… когда я Лужёного грохнул.
— Вы понимаете, что вы натворили? — спросил Волгин сухим, деревянным голосом, от звука которого Василий Иванович похолодел. — И вы все эти годы молчали?..
— Виноват я, Михаил Ильич, — еле слышно пролепетал Коробов. — Не мог я тогда рассказать… Вы ж меня… за такое дело…
— Ладно, — остановил его Волгин, — с этим потом разберемся. Кто он такой, этот уголовник?
— Фамилия Рываев. Зовут Константин. Отчества не помню. Рецидивист. Сидел по сто сорок пятой. Ранее привлекался…
— Где его можно найти?
— Он целыми днями на Василеостровском рынке ошивается.
— Чем занимается?
— Сейчас вроде бы в какой-то бандитской группировке подвязан.
— Всерьез или как?
— Да какое там!.. Дань с торгашей собирает…
Михаил Ильич задумчиво побарабанил пальцами по кухонному столу, посмотрел сквозь темные стекла очков в глаза Коробову и будничным тоном произнес:
— Придется вам, Коробов, его устранить.
— Мне?! — побелев, воскликнул Василий Иванович. — Как же так?! Я же не… Не смогу я!..
— Не прибедняйтесь, — надменным тоном сказал Волгин. — Вам не привыкать…
— Христом богом!.. Михаил Ильич!..
— Ничего не попишешь. Вы наследили — вам и расхлебывать. Я подошлю человечка; он вам объяснит, что и как сделать. И смотрите, Коробов, если опять получится так же, как с Лужёным, — пеняйте на себя…
Василий Иванович попытался было что-то возразить, но Волгин, остановив его жестом, отрезал:
— Все, разговор окончен! Идите и не забудьте про Хайзарова и про тайник.
Пока Коробов добирался из Рыбацкого к себе домой, он несколько успокоился, и мрачная картина предстоящей расправы с сидевшим за грабеж Рываевым отошла на второй план обитающих в сознании пенсионера страхов. Войдя в квартиру, он застал Веру Фёдоровну за работой. Старушка, по просьбе своего племянника, занятого на работе, потихоньку перетаскивала свои и его вещи из бывшего жилища для прислуги в большую комнату. Когда Василий Иванович переступил порог квартиры, Вера Фёдоровна как раз волочила по коридору старомодный фанерный чемодан.
— Давайте подмогну, Вера Фёдоровна, — натужно улыбнувшись, предложил Коробов, взявшись за ручку чемодана.
— Благодарю вас, Василий, — суховатым тоном ответила старушка, немало удивленная внезапной любезностью соседа.
— Что это вы, переезд затеяли? — спросил Коробов, занося полупустой и совсем не тяжелый чемодан в комнату.
Хотя сосед, как обычно, совал нос не в свои дела, оставить без ответа его вопрос, после оказанной им по собственному почину помощи, было бы бестактным, и Вера Фёдоровна, немного помявшись, ответила:
— В маленькой комнате некоторое время родственник наш поживет… Вот — освобождаю ему жилплощадь.
— И когда же приедет этот ваш родственник?
— Завтра к вечеру собирался.
— Понятно, — кивнул Коробов. — Ну бог в помощь; обращайтесь, если что…
На этом соседи расстались. Василий Иванович пошел к себе в комнату, а притомившаяся Вера Фёдоровна прилегла отдохнуть. Поскольку в дневную пору большинство обитателей квартиры пребывали на работе, вскоре в коридоре стало тихо, если не считать отголосков работающего в комнате у Щегловых телевизора, ну и обычных коммунальных шумов. Как только в квартире установилась относительная тишина, дверь из комнаты Коробова бесшумно отворилась и неугомонный пенсионер, все еще одетый в уличную одежду, стараясь не шуметь, незаметно пробрался к дверям комнатки Витлицких, которую те освободили для жильца. Здесь Василий Иванович на секунду замер, прислушиваясь к хорошо знакомым квартирным звукам, после чего вынул из кармана согнутый хитрым образом кусок стальной проволоки и проделал с замком некие манипуляции. Дверь в бывшую комнату для прислуги, предательски скрипнув, отворилась, и Коробов шагнул внутрь.
Спустя полчаса собравшаяся сходить в гастроном Вера Фёдоровна снова повстречалась со своим соседом. На этот раз она столкнулась с Василием Ивановичем на пороге входной двери, и чем-то озабоченный пенсионер опять-таки возвращался домой с улицы, чем немало удивил старушку.
— Я вниз за газетами спускался… К почтовому ящику, — объяснил свое появление Коробов, хотя Вера Фёдоровна ни о чем его не спрашивала. — Не принесли еще, наверное, — добавил Василий Иванович, сообразив, что никаких газет у него в руках нет.
Вера Фёдоровна равнодушно пожала плечами, давая понять, что ей абсолютно не интересно, чем занимается ее сосед, и отправилась по своим делам. Коробов же, как только за соседкой захлопнулась дверь, вытащил из-за пазухи помятую жестяную коробку из-под печенья или из-под конфет с облупившейся краской и с удивительным для его комплекции проворством нырнул под некогда изящную, но за долгие годы сильно попорченную дубовую конторку, на которой в коридоре стоял общий телефонный аппарат. Под конторкой Василий Иванович подковырнул ногтем и вынул из паркетного пола несколько половиц, засунул жестянку в образовавшееся отверстие, после чего, вернув половицы на место, поспешил в свою комнату.
Смертельный патриотизм
В переполненный зал загородного ресторана «Вилла Родэ», опасливо озираясь по сторонам, вошел высокого роста худощавый молодой человек. Несмотря на то что он выделялся среди разодетой в пух и прах публики неброским, хотя и довольно дорогим костюмом, было заметно, что посетитель этот бывал здесь и раньше. Во всяком случае в павильоне, где располагалось сие развеселое заведение, ориентировался он довольно уверенно. Войдя в громадный, с высоченным потолком и просторной сценой зал, молодой человек сразу же ринулся к открытым настежь по случаю жаркой погоды дверям, ведущим на открытую веранду, сплошь заставленную столиками. Там он что-то шепнул подскочившему к нему метрдотелю, и тот сразу же проводил его обратно в основной зал, где и усадил за один из немногих свободных столиков.
Молодой человек присел за стол, с опаской поглядывая на шумных и довольно развязно державшихся посетителей модного кафешантана. У столика тут же появился официант и, застыв в почтительном полупоклоне, уставился на смущенного посетителя вопросительным взглядом.
— Я товарища ожидаю, — сказал молодой человек, — мы с ним позже закажем…
— Выпить что-нибудь, закусить желаете? — скороговоркой спросил официант.
— Да… Смирнова… и закуски…
— Сию минуту.
Официант исчез и через пять минут появился с подносом, на котором стоял хрустальный графинчик, стопки и несколько маленьких тарелочек с закусками.
Едва дождавшись, пока официант уйдет, молодой человек сам себе налил и тут же выпил залпом одну за другой три стопки водки, наугад поддев на вилку что-то из закусок.
В ресторанном зале и на открытой веранде между тем царило поистине безудержное веселье. Повсюду стоял шум и гам, перемежаемый звоном посуды, мужскими выкриками и женским хохотом. На сцене основного зала никого не было, но откуда-то из глубины ресторана слышалось пение цыганского хора. Одновременно на второй — летней — сцене около веранды выводил сладостные трели чей-то тенор под аккомпанемент венгерского оркестра. Гости ресторана веселились вовсю. Казалось, что у Родэ собрались все кутилы и любители застолий Петербурга. Кого здесь только не было! Прожигатели жизни из числа «золотой молодежи», титулованные аристократы, светские красавицы, богачи-промышленники, петербургская богема — все они отнюдь не считали для себя зазорным посещать слывшее чуть ли не развратным заведение обрусевшего француза.
Но все же в этой бесшабашной атмосфере разгульной жизни чувствовалось что-то зловещее, а сквозь веселые возгласы нет-нет да и проскакивали истерические нотки, и, несмотря на шумный праздник жизни, сквозило ощущение надвигающейся трагедии. Петербургская публика гуляла так, как последний раз в жизни. На дворе стоял июль 1914 года, и до начала большой войны оставались считаные дни.
Выпив водки, молодой человек немного расслабился, но все же посматривал по сторонам, ерзая на стуле, как на иголках. Наконец к столику в сопровождении вездесущего метрдотеля подошел человек, несколько похожий на ожидавшего его посетителя возрастом и сложением. Разве что его худая и долговязая фигура не казалась такой уж нескладной, как у сидящего за столиком молодого человека. Наоборот — все движения вновь прибывшего посетителя были резкими, но не размашистыми, а отточено выверенными.