Сеньора Лучана совершенно не знала русский, тем не менее сразу вручила Зое бутылку воды.

– Спасибо! Грасиас! – зачастила Зоя, тем самым лишь зря обнадежила хозяев дома, но они быстро сообразили, что испанским девушка не владеет.

– Паула! – осенило тещу Франциско Даниэля, и она рысью бросилась из дома.

Вернулась сеньора в компании суховатой женщины с осанкой царицы и высоко зачесанными седыми волосами. В расчете на русские корни Паулы ее пригласили в качестве переводчицы.

Как выяснилось, по-русски Паула знала всего пару слов, зато ее зоркий глаз сразу запеленговал на столике небрежно брошенные бусы.

– Аметисты. Это ее? – она кивнула на Зою.

– А бог знает! Франциско в море нашел. Только и делает, что целыми днями в воде болтается. Дайвер del diablo! Лучше бы рыбачил! – выдала наболевшее сеньора Лучана. Зятя она недолюбливала.

– Твое? – сеньора Ксимена горсткой сгребла бусы и предъявила Зое.

– Грасиас, грасиас! – просияла девушка.

Она не могла поверить своему счастью: мамины бусы нашлись, и вот они, перед ней!

– Порваны. Если камни пропали, быть беде, – задумчиво произнесла сеньора Паула. – Сколько было аметистов? – обратилась она к Зое, но та ее не поняла, лишь продолжала благодарить, блаженно улыбаясь.

– Спик инглиш? – поинтересовалась Зоя.

Повисла пауза. Никто, кроме гостьи, английским не владел.

Тишину нарушил звук входной двери и бойкий топот ног.

– Энрике! – воскликнул Франциско Даниэль, услышав шаги вернувшегося из школы сына. – У них в классе преподают английский!

Теперь семья возложила надежды на подрастающее поколение. Кроме получения практической пользы родителям захотелось возгордиться знаниями чада.

Войдя в курс дела, подрастающее поколение решило проблему с завидной элегантностью: Энрике пощелкал в своем планшете и протянул его гостье:

– Говорите! – произнес по-русски автоматический голос.

С электронным переводчиком дело пошло веселее.

– Пятьдесят один! – не задумываясь, отчеканила Зоя. – В моих бусах пятьдесят один аметист.

– Так я и думала! Пресвятая дева! Так я и думала! – сокрушалась соседка.

Быстрый ответ Зои не оставлял никаких сомнений: эти камни отнюдь не безобидны.

– А теперь их пятьдесят! Я подсчитала. Быть беде, быть беде… – запричитала сеньора Паула.

Зоя побледнела: она давно заметила странную закономерность – потеря камня всегда предшествует чьей-то смерти. Но ведь она не утонула! Может, на этот раз все обойдется?

– Что ты каркаешь, старая ведьма! – цыкнула на кликушу сеньора Лучана. – Совсем сдурела со своим храмом!

– Сами убедитесь, быть беде! – продолжала гнуть свою линию сеньора Паула. – Вот, послушайте.

Рассказ сеньоры Паулы про Лиловую деву

В семье идальго Теодора родилась дочь Анна с редкой красоты лиловыми глазами, и отец подарил ей бусы из аметистов. Анна часто перебирала бусины, разговаривала с ними, как с живыми.

Однажды тяжело заболел гранд. Жрецы, знахари ничем не могли ему помочь. Даже королевский лекарь не мог его вылечить – гранд был обречен. Теодор попросил привести свою пятнадцатилетнюю дочь – Анна умела снимать боль.

Девушка шептала на бусы, и через несколько дней гранд пошел на поправку. Он велел щедро наградить семью идальго Теодора, но жрецы были недовольны тем, что какая-то девица смогла сделать то, что недоступно им. Они объявили Анну ведьмой, отобрали бусы и отправили на суд инквизиции. В то время главенствовала церковь, и гранд, несмотря на свое высокое положение, как ни пытался, ничем помочь своей спасительнице не смог. Инквизиция приговорила бедную девушку к сожжению на костре.

В ночь перед казнью Анне удалось бежать. В доме, в котором находились жрецы, случился пожар, и они погибли.

Анна скиталась по деревням, пока не нашла пристанище в долине, где теперь расположен Каньельес. Анна постоянно молилась за безвременно умерших жрецов и стала находить в долине аметисты – точно такие же, какие были в ее бусах.

Анна собрала из найденных аметистов бусы и с их помощью стала заниматься целительством. Весть о деве с лиловыми глазами, которая избавляет от недугов, облетела всю Каталонию. К ней потянулись люди за помощью. Анна помогала всем, а особо обездоленным давала аметисты.

Позже на месте, где жила Анна, построили храм и в ее честь назвали его храмом Лиловой девы. Тем, кто искренне молится, Лиловая дева дарит аметисты. Люди до сих пор находят фиолетовые самоцветы около Каньельеса.



– Аметист из Лиловой долины – камень непростой, пользоваться им надо с осторожностью. Он может как помочь, так и навредить. У меня есть несколько аметистов от Лиловой девы. Один из них, так уж и быть, дам. Со своего браслета сниму, – сказала сеньора Паула Зое. – Вставишь его в бусы, тем самым отведешь беду.

– Бросьте! – беспечно махнул рукой глава семьи. – Это всего лишь легенда для привлечения туристов.

– Умоляю! Покажите мне этот монастырь! – попросила Зоя.

– Что я и говорил! – рассмеялся Франциско Даниэль.

– Мне очень надо! – вместо того чтобы озаботиться возвращением в отель, Зоя загорелась идеей во что бы то ни стало побывать в храме Лиловой девы.

– Я бы и сама съездила к Лиловой деве поблагодарить за чудесной спасение, но сегодня Педро до вечера не будет дома, и он не сможет нас свозить в монастырь.

– А это далеко? Я пешком пойду.

– Эти русские ненормальные, – иронично заметила сеньора Ксимена. – Дорогой, отвези их с сеньорой Паулой в монастырь, – обратилась она к мужу.

Франциско Даниэль Мендес охотно отозвался на просьбу жены, которая преследовала свою выгоду – изящно выпроводить свалившуюся на ее голову сеньориту. Пусть дальше сеньора Паула с ней возится.

Серафима

Серафиме Суок никогда не требовалось прибегать к ухищрениям, чтобы привлечь мужчину. Никакого жеманства, томных взглядов и, боже упаси, инсценировок, чтобы как будто бы случайно оказаться перед нужным мужчиной в выигрышной ситуации. Симочка всегда оставалась собой: легкой, смешливой, обольстительной, настоящей.

Круг общения, в который она попала в юности, сопровождал ее в течение всей дальнейшей жизни и всегда приносил новые интересные знакомства.

«Будете дружить с дворниками, и вся ваша жизнь сложится вокруг дворницкой», – так им с сестрами в детстве говорила маман.

Сима общалась с литераторами.

Когда арестовали Нарбута, Серафима отчетливо осознала, что ей нужно немедленно развестись и спрятаться за новым мужем. Чтобы гроза миновала наверняка, муж должен иметь безупречную репутацию и вес в обществе.

Таковой быстро нашелся. Им оказался знакомый по Одессе писатель и литературовед Николай Харджиев. Николай, как и многие южане, в неспокойном двадцатом году переехал в Москву. Он дружил с Ахматовой и Заболоцким, сблизился с Малевичем, пока еще был жив Эдуард, часто гостил у Багрицких.

Симой он очаровался давно, и ей стоило лишь обмолвиться о своем разводе, как Николай принялся за ней ухаживать.

О своем новом замужестве Серафима Густавовна решила бывшего мужа не оповещать, чтобы не добить его окончательно. Что бы ни болтали злые языки, Серафима Суок имела доброе сердце. Она продолжала отвечать на редкие письма Нарбута, а когда письма прекратились, поняла, что Владимира больше нет. Он сгинул в Магаданском крае в кровавом тридцать седьмом.

Харджиев занимался переводами, редактировал сценарии для Эйзенштейна – словом, принадлежал к творческой элите и жил относительно неплохо.

Серафима поселилась с мужем в его комнате в Марьиной роще, стала рисовать декорации для «Мосфильма», где работал Харджиев. К ним в гости приходили актеры, художники, писатели. Захаживал Виктор Шкловский, писатель, сценарист, литературный критик. Он был обласкан властью и награжден Орденом Трудового Красного Знамени. Лысый, с лукавыми, умными глазами, всегда со вкусом одетый, это был импозантный мужчина, своим поведением и мягкими движениями напоминающий вальяжного домашнего кота.

При виде Серафимы глаз его заиграл. Он произнес витиеватый комплимент, в котором сам же запутался, отчего смутился.

Сима засмеялась искристым смехом. Новый знакомый ей нравился.

Харджиев, на глазах у которого происходила эта недвусмысленная сцена, оставался невозмутимым. Несмотря на свои армянские корни, он считал ревность низменным для его возвышенной натуры мещанством. Николай терпел даже Юрия, когда тот без приглашения являлся в их дом.

Олеша писал мало и постепенно спивался. Ольга смиренно тащила на себе крест и даже, казалось, была счастлива. Он все еще любил Симу и не скрывал этого. Сима его жалела в память об их любви.

Выглядел Юрий Карлович неважно: в заношенном костюме и в растоптанных туфлях со стертыми каблуками, с серым, рано постаревшим лицом. Прежними у Юры оставались глаза и гордая стать польского шляхтича. Он даже деньги, которые одалживала ему Сима, принимал со снисхождением, словно это он ее выручал, а не наоборот.

Ольга не смела ревновать к сестре. Ведь он гений, а гению позволительно все.

Когда-то давно. Кириши

У Птенчика было имя. Обычное имя, каким в то время называли очень многих мальчиков, – Сергей. Но кто об этом хотел знать? В их классе кроме него было еще два Сергея, поэтому Птенчик, и точка.

Больше всего Сергей Акимов не терпел несправедливость и собственное бессилие. Особенно его раздражало, когда ситуация касалась его самого, а он ничего не мог сделать. Да хотя бы с этим дурацким «Птенчиком», который прилепился к нему с первого класса.

Распределяли роли в школьном спектакле, и ему как самому щуплому и низкорослому досталась роль птенца. Он вообще не хотел участвовать ни в каком спектакле – больно надо! Оставаться после уроков на репетиции, а потом выступать перед всеми, нарядившись в пыльно-цыплячий замызганный костюм, оставшийся еще со времен основания школы.

Но, вне зависимости от его согласия или несогласия, прозвище уже подхватили.

– Птенчик! Птенчик! – прокатились смешки по классу.

Спасибо, Альбина Альбертовна, удружили!

Училка лишь улыбалась своей мерзкой улыбочкой и даже не пыталась присмирить класс, как это она обычно делала, когда начинался шум.

Акимов ничуть не сомневался, что Альба знала, к чему приведет ее распределение ролей, не могла не знать. Оттого мерзко вдвойне. Педагог, вместо того чтобы создавать благоприятный микроклимат в классе, его сознательно ухудшала.

Много позже, приехав на студенческие каникулы в родные Кириши, Сергей Акимов в одном из баров с удивлением узнал в компании молодящих подвыпивших женщин педагогов школы, в которой учился.

Они громко и развязно смеялись, разговаривали тоже громко, натренированными на уроках зычными голосами. Альбина Альбертовна, самая пьяная из них, жаловалась на мужчин и на жизнь в целом. Говорила, что мечтала стать актрисой, а поступить смогла лишь в педагогический, и что ей до оскомины надоела школа и особенно дети, у которых есть перспективы, в отличие от нее.

Подруги с ней соглашались: они тоже мечтали, тоже подавали надежды, но судьба сложилась иначе, и они вынуждены прозябать в провинции, впустую распинаясь перед ничего не хотящими бездельниками.

К седьмому классу Сергей вытянулся, благодаря серьезному занятию карате приобрел спортивную фигуру и вообще преобразился до неузнаваемости: это был уже хоть и худощавый, но высокий и жилистый подросток с коротко стриженым ежиком серых волос в пику тогдашней мальчишеской моде на длинные до носа челки.

От спортивного парня исходила волна уверенности и силы, но, несмотря на это, кличка никуда не делась. В классе Сергей более-менее общался только с Ромкой Основиным. У них вообще класс был недружным: сплошные ссоры, подлянки и дикие игры, словно это были не школьники, а зверята.

Параллельный класс мало чем отличался: там тоже царила вечная грызня. И ведь школа была не какой-нибудь неблагополучной, а вполне себе нормальной, расположенной практически в центре. Девяностые годы наложили негативный отпечаток на общество, школа являла собой микрокопию страны с ее первобытными порядками.

О том, чтобы сменить школу, Акимов не думал. Город у них маленький, в новой школе о его кличке непременно узнают. Выйдет шило на мыло.

Сергей привык обходиться без друзей. Приходил в класс со звонком, со звонком же и уходил, нисколько не желая задерживаться в «зверинце», как он про себя называл школу. На переменах он предпочитал слушать плеер или читать.

Его круг общения был на тренировках. Там подобрались отличные ребята, которым было некогда заниматься глупостями и не было нужды самоутверждаться за чужой счет.

Чем дольше Акимов занимался каратэ, тем больше его отрывало от школьного коллектива. В течение года он часто уезжал на соревнования, после которых являлся в класс, словно на другую планету: все события проходили без него, о чем он ничуть не сожалел и о чем не хотел знать, но все равно невольно был посвящен в них задним числом.

Петя Пономарёв из параллельного «А» класса физкультурой занимался отдельно, в специальной группе, а на урок со всеми приходил только на зачеты. Для него был облегченный вариант комплекса упражнений, с которым он справлялся едва. Все считали, что Пономарёв филонит, картинно возмущались несправедливости и издевались над ним, когда он извивался на перекладине или в семи потах бежал свою сокращенную дистанцию. Затем под улюлюканье и смешки Петя ходил взад и вперед и шумно восстанавливал дыхание.

Во время одного из таких зачетов Воронин подослал к Пете Лыкова – одного из своих шестерок. Тот сильно толкнул Пономарёва в спину. Петя плашмя грохнулся, издав звук упавшего шкафа. Уже утих продолжительный хохот, а Петя все лежал.

– Да ладно, вставай! – струсил Вовчик. Он опасливо посмотрел на «слепоглухонемых» учителей – Наталью Петровну и Вадима Владимировича, которые на лавочке заполняли журнал.

Короткий свисток.

– Пономарёв! Все в порядке? – «прозрел» физрук.

Ученик не вставал. Вадим Владимирович забеспокоился, к нему на подмогу подскочила коллега. Педагоги знали: случись чего, с них спустят три шкуры.

Нехотя Вадим Владимирович все-таки согласился послать в медпункт за медсестрой. Медсестра кое-как привела ученика в чувство, и вроде бы все обошлось.

Как физрук ни пускал вход самые обаятельные свои улыбки, ни опутывал топорной лестью и однообразными комплиментами, медсестра не пошла на нарушение инструкции и доложила о случившемся школьной администрации.

Вадиму Владимировичу влепили выговор, он выместил злобу на подопечных: всем парням «А» класса выставил за зачет двойки. Парни, воронинские гопники, сочли своим долгом наказать виновного.

Вечером, когда Пономарики возвращались с факультатива по математике, им преградила путь толпа одноклассников.

– Че так поздно из школы? – начал Воронин миролюбиво.

– У нас дополнительные занятия по математике, – ответил Петя, понимая, что встреча ничего хорошего не предвещает.

Его друг Ваня Моряков это понял еще раньше, едва хулиганы появились в поле его зрения. Но, во-первых, деваться было некуда – место глухое, рядом стройка и гаражи, а до оживленной улицы не добежать, – во-вторых, он понадеялся, что все обойдется, Воронинская компашка, как обычно, словесно поглумится и оставит их в покое.

– Математику, значит, любишь, – сплюнул им под ноги Вовчик. – А физра, значит, по боку!

– У нас из-за тебя пары! – угрожающе оскалился Валерка Лыков.

Компания его поддержала шумными выдохами и междометиями.

– Сейчас он за всех будет сдавать зачет! – сообщил вожак.

– Но я не могу. У меня сердце… – растерянно стал оправдываться Петя.

– Не можешь – научим! Упор лежа!

Пономарёв стоял истуканом, его товарищ втянул шею в воротник болоньевой куртки, ища глазами прохожих.

Бакин толкнул Петю, и тот рухнул в траву.

– Упор лежа, я сказал! – повторил Воронин.



Школа очень не любит выносить сор из избы. Родителей Пономарёва, витающих в облаках бесхребетных интеллигентов, директору удалось убедить не обращаться с жалобами в инстанции по поводу произошедшего с их сыном.

После того случая Петя надолго загремел в отделение кардиологии, вернулся в класс лишь к концу года. Когда надо, администрация школы умеет работать: Воронину и его шайке так накрутили хвосты, что до окончания девятого класса о существовании Пономариков хулиганы забыли. А дальше, как выразилась классная дама, вся шелуха отсеялась: самые проблемные ученики разбрелись – кто в никуда, кто в средние специальные учебные заведения.

Акимова это взбесило. Как, ну как можно всем кагалом на одного?! (Молчаливую тень Морякова он в расчет не брал.)

Но после драки кулаками не машут – с того случая прошло уже много времени. Учителя, по обыкновению, историю с Пономарёвым замяли, показательно пропесочили причастных, тем и ограничились. Ни тебе постановки на учет в милицию, ни ходатайства о переводе в специнтернат. Ничего!

Спустя годы стало известно, что Пономарёв страдал от врожденного порока сердца. От которого он и умер, не дожив до тридцати лет.

Дядя Сергея Акимова работал в полиции, и логично было бы с таким обостренным чувством справедливости стать полицейским и ему. Мальчик часто слышал разговоры в семье о системе. Система давит, система ломает, система не отпускает. В этих разговорах он в силу возраста не участвовал, поэтому не совсем понимал их смысл, лишь интуитивно догадывался.

Сергей часто замечал, как дядя Гена, хороший, в общем-то, мужик, из веселого балагура порой превращался в следователя из кино с сюжетом времен репрессий.

Происходило это внезапно, из-за пустяковых ситуаций. Например, дядя Гена устроил выволочку своей дочери из-за прогула урока музыки. Было ощущение, что дядя Гена разговаривает не с третьеклашкой, а с малолетней преступницей. Или с ровного места вдруг становился резким и мог наговорить неприятных слов. Правда, дядю Гену быстро отпускало, и он снова превращался в душку.

Жена дяди Гены, тетя Римма, работала адвокатом. Она хорошо зарабатывала, модно одевалась и выглядела успешной дамой: прическа, макияж, холеное лицо и руки, дорогая одежда и украшения. Всякий мог бы позавидовать ее умению держаться – холодная вежливость, минимум слов и эмоций.

Однажды тетя Римма с грустью сказала, что счастливые люди к адвокатам не обращаются. На ее красивом лице хорошо проглядывался отпечаток системы: женщина ежедневно варилась в чужих дрязгах, так что выходило, что и ее саму вряд ли можно было бы считать счастливой.

Поминки Павла Киселёва

Время уже перевалило за полночь, а в дачном доме Киселёвых гости и не думали расходиться.

Алла за хлопотами совсем вымоталась: с муторными и бестолковыми беседами в полиции, подготовкой к похоронам и поминкам.

Из-за следствия хоронить Павла пришлось поздно, его тело долго держали в морге, и вот Алле позвонили и дали добро.

Суета отвлекла вдову от черных мыслей. Алла с головой погрузилась в дела, ведь поминки надо справить так, чтобы все было, как у людей. Дом подготовила для приема гостей – это столько работы! Он у них, хоть и небольшой, всего полтораста квадратных метров, да все надо вымыть, одних окон восемь штук. Паша любил, чтобы солнца было много. А двор, а огород! Их тоже следовало привести в порядок, чтобы перед людьми не краснеть.

Алла сначала хотела устроить поминки в городе, но, прикинув, во сколько обойдется кафе, планы поменяла. В квартиру такая толпа не поместится, хотя там, конечно, ей как хозяйке было бы сподручнее. Паша был общительным, вон сколько народу откликнулось! В квартире стольких не разместить. Хорошо, что Ромка приехал, помог управляться. В отличие от некоторых!

Золовку Полю Алла не любила. Высокомерная и себе на уме, вся такая фу ты ну ты. Даже на кладбище не приехала. Некогда ей, видите ли. Двойняшка называется! Да бог ей судья. Брат у нее хоть и двоюродный, и видятся они редко, но порой выручает здорово.

К слову, это через Ромку они с Пашей познакомились. Брат с ее Пашей в одной параллели учился. Ромка гостей лучше ее знает, потому как она их если и видела раньше, то все как-то мельком: они в основном классом собирались. Вот такой у Паши дружный класс, до сих пор встречаются. Сейчас это редкость.

Из всех Пашиных одноклассников Алла Киселёва сблизилась лишь с Катей Быстровой, которая теперь Бобкова. Катерина ей понравилась сразу: приветливая и обходительная. При мимолетной встрече проявила к ней, к Алле, внимание и выказала желание продолжить знакомство. Они общались нечасто, но всегда душевно. Алла делилась со своей новой знакомой тревогами и маленькими радостями, а та участливо слушала.

Сегодня Катя раньше других к ней приехала, чтобы помочь.

Пожелав спокойной ночи гостям, хозяйка дома позволила себе, наконец, отдых. Лежа на втором этаже под пахнущим ромашковой отдушкой одеялом, Алла не без удовлетворения думала, что поминки прошли неплохо. Правильнее, конечно, было бы остаться с гостями, но силы у нее уже иссякли. С другой стороны, она их не бросила одних – с ними Ромка. Она на правах родства передала ему вахту. Пусть занимается гостями, раз вызвался помочь.

Роман Основин угрюмо допивал приторно-сладкий кагор. Весь вечер, перешедший в ночь, он откровенно скучал. Днем за обычными по такому случаю делами скучать было некогда: привезти-отвезти старших родственников, таскать мебель, продукты, помочь с готовкой – да много всего.

Родня разъехалась рано, Роман тоже бы уехал, но не мог бросить сестру одну. Сам он с Павлом не дружил, и вообще Кисель ему никогда не нравился. Оставалось только гадать, что в нем нашла сестрица. Что касается собравшейся компании одноклассников, с ними он и в школьные годы практически не контактировал, а теперь и подавно. В детстве он и со своим классом мало общался, все по шахматным турнирам разъезжал. Дружил разве только с Серегой Акимовым, с которым до сих пор продолжал поддерживать приятельские отношения. Аким с Киселем не знался и, естественно, на дачу к нему не поехал. А жаль, а то тут и словом перекинуться не с кем.

На ночь из всей компании остались самые беззаботные и пьяные: Сазонов, Фролова, Быстрова, Смагина, Мозгляков, Чунарев и храпящий на диване Гостихин. Кто в разводе, как Фролова, кто холостяковал; у Марины супруг в отъезде, дочь с бабушкой, у Быстровой пацаны выросли.

– Ну, земля пухом! – поднял очередную рюмку изрядно захмелевший Чунарев.

Тосты первого говоруна класса Кольки Чунаря стали совсем короткими. Он обвел мутным взглядом стол, вдруг остановил его на обмотанной нитью сиреневых пластиковых бусинок свече и изрек:

– Я так и не въехал, что там Алка про бусы сегодня втирала. Типа Кисель искал бусы? Ну нашел их и че? Чтобы теперь их к свечке прицепить?

– Это ритуал, дебил! – шикнула на него Марина. – Мы все-таки покойного поминаем, а не просто бухаем.

– Понятно, что ритуал. Только я не догоняю, на кой Киселю сдались эти бусы?

– Не эти. Другие. Ему нужны были бусы из аметистов! – просветили Кольку.

– А что аметисты? – допытывался Чунарев.

– Когда, сжигая синеву,Багряный день растет неистов,Как часто сумрак я зову,Холодный сумрак аметистов, —

продекларировал Вениамин.

В прошлом они с Чунарем боролись за место классного спикера. Развязный Николай брал дерзостью и нахрапом, что у интеллигентного и трусоватого Сазонова отсутствовало. Зато отличник Веня имел широкий кругозор вместе с хорошо подвешенным языком. Эти качества стали цениться в коллективе лишь ближе к окончанию школы, и потому большую часть школьных лет первенство было за Чунарем.

Вениамин бросил короткий взгляд на Марину, та жеманно хлопнула острыми ресницами.

– Пойду воздухом подышу, – поднялась она с места.

Сазонов ринулся, чтобы составить Марине компанию, но его остановил звонкий смех Ларисы Фроловой.

– Смагина до ветру пошла! – во весь голос объявила Ларка с целью пояснить Сазонову, что его сопровождение в данном случае лишнее.

Все дружно заржали, кроме сконфуженного Вени.

– Вы можете нормально объяснить?! – рассердился Чунарь, когда хохот стих.

Коля снова потянулся за бутылкой.

– А чего объяснять? – выдохнула Фролова. – Пашке зачем-то понадобились бусы из аметистов.

– Алла считает, что бусы должны были помочь уладить дела, но они пропали. Может, из-за них Киселёв и погиб, – предположил Мозгляков.

– Как это?

– Никак. Вдова умом тронулась, – нахмурилась Катя.

Беседа стала уходить в нежелательное русло.

– Вы полегче! – вступился за сестру молчавший до этого Основин.

Пьяная компания ему изрядно надоела, но он, соблюдая приличия, продолжал держаться.

– Такое бывает, – попыталась оправдать Катерину Фролова. – Моя тетя после похорон тоже сама не своя была, заговариваться стала. А потом прошло. Врачи говорили, из-за стресса.

– Может, на самом деле в смерти Киселёва замешаны бусы, если они дорогие, – принялся рассуждать Николай.

– Вряд ли, – авторитетно заявил Сазонов. – Аметист – камень дешевый. Считай, стекляшка.

– Так то не просто бусы из аметистов, а которые принадлежали Серафиме Суок, – пояснил всезнающий Мозгляков.

– Тогда да! – поддакнул Колька. Он был рад щелкнуть по носу зазнайку Сазона. – Если эти стекляшки принадлежали кому-то знаменитому, то они могут очень дорого стоить. Суок, Суок… что-то знакомое, – наморщил лоб Чунарев. – Стойте! Я уже слышал про бусы Суок! Только не помню где.

– В нашем классе девчонка была с бусами Суок, – подсказал Мозгляков.

– Точно! Зоська Сапожникова. С дурацкими фиолетовыми бусами.

– А где она теперь? Кто-нибудь слышал о Сапожниковой? – как можно равнодушнее спросил Сазонов.

Он не хотел, чтобы заметили его интерес к Зосе. Но от Мозглякова такого рода вещи никогда не ускользали. Кирилл вообще был наблюдательным. Будь он умнее и деликатнее, продвинулся бы куда дальше мастера-механика в метрополитене.

– Вроде тоже в Питер переехала, – насмешливо произнес Мозгляков. – Она тебе нравится?

– Да ну! – с пренебрежением отмахнулся Вениамин. – Что там может нравиться? – он это произнес как можно равнодушнее, но Кирилл еще в школе просек симпатию Сазона к странной однокласснице.

Зося Сазонову нравилась. Даже очень. Тонкая, беззащитная, своими порывистыми движениями походившая на быструю птичку, всегда немодно одетая, молчаливая и недоступная. Неразгаданная тайна. В том, что за ее молчанием скрывается целый мир, Веня не сомневался. Он давно понял, что Зося совсем не такая, какой ее привыкли воспринимать в классе, не замкнутая и скучная кулема. Какая она на самом деле, Вениамин сказать не мог.

Сазонов с Зосей никогда не разговаривал, даже ни разу не сказал ей дежурного «привет» или «пока». Не доводилось.

С Зосей никто не общался, а он – как все. С детского сада Веня усвоил: против коллектива идти нельзя. Лучше, если удастся окружить себя друзьями. Если ты один, каким бы ты охренительным ни был, тебя сожрут. Охренительного сожрут скорее, чем посредственного. Посредственный не представляет угрозы для лидера, для него он не конкурент. На охренительного одиночку лидер сразу делает стойку, как охотничий пес. Охренительный – прямой соперник, потому что способен затмить своими качествами любого лидера, и он сильнее, так как не нуждается в поддержке толпы. В этом его ошибка. Против толпы не выстоять никому, даже Косте Цзю. Завалить-то Костя всех завалит, и никто не осмелится против него выступить. С ним будут считаться, как считаются с танком на автотрассе, – будут держаться на расстоянии, да и только.

Вениамин не был хлюпиком: спортивный, крепко сложенный, но, увы, до чемпиона по борьбе ему было далеко, а посему Веня боялся остаться без соратников, чтобы не отмутузила толпа гопников. Благодаря своему подвешенному языку Сазонов еще в детском саду сколотил себе группу поддержки, с которой, не без участия матери-педагога, попал в один класс.

Сапожникова, как он узнал от матери, из неблагополучной семьи. Этим все и объяснялось: и ее странное поведение, и малообщительность, и неуравновешенная психика.

Эх, если бы у Зои была нормальная семья, все было бы иначе. Он бы еще в школе стал с ней дружить, и, вполне возможно, они сейчас были бы вместе.

Тогда, в школе, водиться с белой вороной значило самому ею же стать, чего Вениамин никак не хотел.

В качестве предмета воздыхания он выбрал Смагину – привлекательную и благополучную, но обычную, в которой все предсказуемо. Если Зою можно сравнить с многотомным бестселлером в неяркой обложке, то Марина – одна лишь обложка, нарядная, глянцевая, модная, под которой, увы, лишь название и тираж.

Сазонов презирал себя за то, что не смел защитить понравившуюся девочку от задиристых одноклассников, ненавидел Зою за это и одновременно восхищался ею.

– Это точно! – не без удовольствия согласилась с ним Быстрова. – Ни кожи ни рожи. Вешалка на ходулях!

– Ты видела Сапожникову? – переключился на Катю Мозгляков.

Ему было важно знать подробности. Кирилл любил быть в курсе происходящего, он и на дачу Киселёвых напросился, чтобы удовлетворить свое любопытство.

– Видели мы Зоську! – ответила за нее Фролова. – В фитнес-центре стриптиз танцует.

– Да ладно?! – не поверил Чунарев. – Вот вам и тихоня с бусами! Я бы позырил.

– Она в бусах танцует. В тех самых, фиолетовых, – делилась наблюдениями Лариса. – Но выглядит секси.

– В бусах?! – изумилась Катя. – Когда ты ее видела в последний раз?

– Так в субботу. Я в бассейн шла, а у нее занятия в зале со стеклянной стенкой. Стоит такая в босоножках на платформе, трико в обтяжку и в этих своих бусах.

– Стриптиз в бабушачьих бусах?! – нервно хохотнула Быстрова. – Как была чокнутой, так и осталась.

– Раньше Сапожникова танцевала без бус, а в последнее время только в них, – пожала плечами Лариса. – Но двигается она классно. И бусы смотрятся гармонично. Винтаж.

– Старье! – не согласилась Катя.

Полученная информация ее озадачила: бусы у Зоськи?! Ведь Кисель их у нее забрал! Похвастался, как у него все ловко получилось, слова спрашивал для заклинания. Или так и не смог сделать дело и про все наврал?

– А что, эти бусы реально Суок? – обнаружил себя Гостихин, продирая глаза на диване, что стоял в дальнем углу. Пошатываясь, Жора подошел к столу и потянулся за водой. – Сушняк, – пояснил он. – Вроде почти не пил, а колбасит не по-детски.

– Что еще за Суок? Не слышала о таком бренде. Какой-нибудь очередной хендмейд, – вернулась с воздуха Смагина.

Кажется, разговор зашел на ее тему. Марина демонстративно поправила свою подвеску с лазуритами «Raganella princess».

– Суок – так звали куклу из «Трех толстяков», балда! – громко в голос засмеялась Фролова.

Она не упустила случая поддеть Смагину-Рассохину. Строит из себя светскую львицу на том лишь основании, что какой-то там троюродный родственник ее мужа футбольный арбитр. Илья Рассохин! Может, просто однофамилец, а про родство Маринка выдумала, чтобы добавить себе очков. Задирать нос она любила всегда.

– «Три толстяка» – это сказка. В таком случае «бусы Суок» звучит как «бусы Красной Шапочки»! – поспешила реабилитироваться Марина, снисходительно фыркнув, что значило: «Не тупее тебя, Фролиха!»

– У сказочных персонажей тоже могут быть прототипы, – не удержался от комментария Вениамин. – В основе «Трех толстяков» лежат переживания автора. Кукла Суок – это возлюбленная Олеши.

– Сапожникова говорила, что ее бусы раньше принадлежали той самой кукле Суок, – подтвердил Мозгляков.

– Алёши, куклы… Вы че, недоперепили? – икнул Гостинин. – Харэ разводить заумные разговоры! Башка должна отдыхать!

– А у тебя она и так не переутомляется.

– Да ну вас! – оскорбился Жора. – Как в библиотеку зашел! – Он прихватил со стола ломтик сыра и отчалил на свой диван.

– Было такое! Зоська еще шептала на них что-то, – вспомнил Чунарь.

– Ага! Колдовала, – с сарказмом сказала Маринка. – Смешная она. Рассказывала, что, если бусам пожаловаться, они все устроят.

– Кому рассказывала? Тебе, что ли? – усмехнулась Фролова. – Ты же с ней не дружила.

– С Сапожниковой никто не дружил, – согласилась Быстрова. – Мутная она. У себя на уме. С такими никому не интересно.

– Да, я с ней не дружила, – не стала отрицать Марина. – Не мой уровень. Зоська Светке Хлудковой рассказывала, а Светка мне. Так вот, Сапожникова уверяла, что через эти бусы у нее связь с потусторонним миром.

– Ну не дурочка ли? – Катя манерно передернула плечиком. – Зоська пыталась придать себе значимости, вот и выдумала небылицу. Она всегда была никем, никем и осталась! – И, желая замять тему, предложила: – Давайте уже выпьем! Мальчики, у меня давно опустел бокал!

Катя приняла позу королевы бала: она протянула пустой бокал, манерно оттопырив мизинчик; глаза полузакрыты, подбородок высоко поднят так, что выбившийся из пучка локон упал на нарочно оголенное плечо.

К ней со всех сторон потянулись наливать спиртное. Смагина ревниво отвернулась: она тоже была не прочь оказаться в центре мужского внимания, но вовремя не сообразила провернуть старый дешевый трюк с опустевшей тарой.

– Нет, нет! Водку не надо! – кокетливо запротестовала Быстрова. – Налейте мартини!

– Мартини закончилось. Давай коньячку, – предложил альтернативу Николай.

– А давай! – задорно махнула рукой Катерина.

В эту ночь ей хотелось забыться и хоть здесь почувствовать себя прежней Катей Быстровой: яркой, веселой, пленительной, задающей тон в коллективе.



Ближе к утру все стали разбредаться по дому, чтобы прикорнуть кто где. Алла загодя позаботилась, чтобы всем хватило спальных мест. Она была родом из поморского поселка, где традиции прежде всего, главная из них – не упасть в грязь лицом перед людьми.

Кате не спалось. Изрядно набравшись, она вышла на террасу. Бледной грушей желтела луна, ветер гнал за горизонт рваные облака.

Закурила. Струйка дыма разбавила прозрачную свежесть предрассветных сумерек. Сигарета облегчения не принесла, напротив, во рту появился противный привкус.

В последний раз Катя курила в колледже, когда нервничала перед экзаменами. Экзамены она тогда провалила и из колледжа вылетела. И вот с недавних пор начала курить снова.

– Придурок! Какой же этот Кисель придурок! Ничего поручить нельзя! – Быстрова гневно затушила недокуренную сигарету и вернулась в дом.

Катя

Опять этот придурок накосячил! Ни на что не способный козел. Кисель – он и есть кисель. Прости господи, нехорошо так о покойниках. Только языком трепать горазд.

«Я все решил. Бусы у меня».

Решил он. Решала. Ага, у него бусы, а то как же! Не надо было вообще с ним связываться!

С другой стороны, к кому же ей было обращаться с таким специфическим предложением? Ни один нормальный человек не повелся бы на этот бред: магические бусы! А Кисель повелся. Потому что дебил.

Кисель всегда был таким – тупым и упертым. Учился на дохлые тройки, фанатично во все верил. В пятом классе все ржали, когда Кисель на полном серьезе утверждал, что пейджер ему подарил Дед Мороз, что не мешало всему классу этот пейджер «брать поносить». За это Киселёва в коллективе и принимали – за модные, дорогие вещи, которыми его снабжали родители-стоматологи.

Рыхлый коротышка Паша Киселёв не пользовался успехом у девочек, отчего он, похоже, нисколько не страдал, ввиду своего отставания в развитии. Мальчики в свои игры его не принимали – не дорос.

В начальных классах Киселёв визжал, как девчонка, бывало, ревел из-за двоек и замечаний в дневнике. Упрашивал учителей, чтобы ничего туда не писали, иначе дома его накажут.

Киселёв рос плохо, его рост остановился на слишком низком для мужчины метре шестидесяти пяти. При всех своих недостатках Павел мнил себя ни больше ни меньше – суперменом. Он и ник себе взял из кино про бандитов – Данила.

Кате предложил назваться Дашей, киношной подружкой Данилы Багрова.

Быстрова только посмеялась: Даша так Даша, ей не жалко. Так даже лучше. Для конспирации.

Катерина связывалась с Киселём, используя специально добытую для этой цели сим-карту, которую оформил на себя случайный алкаш за бутылку. А Кисель писал ей со своей. Если подзалетит – его проблемы, она не при делах. Кто ему мешал сделать то же самое?

Киселёв мертв, а другой кандидатуры для исполнения задуманного у нее нет. По правде говоря, посвящать кого бы то ни было в столь деликатное дело рискованно. Поэтому действовать теперь придется самой. Так надежнее.

Катя не могла не признать: тренер леди-дэнс, Зоя Сапожникова, действительно хороша. Длинные, тонкие ноги с рельефом мышц, изящные руки, пластичные движения. Летящие в такт музыки рыжие волосы, на лебединой шее фиалкового цвета бусы. Хрупкость и страсть – вот что бросалось в глаза при взгляде на Сапожникову. Как бы ни было неприятно, а соперница ее превосходила.

Катя украдкой наблюдала за Зоей из коридора. Чтобы бывшая одноклассница ее не узнала, Бобкова не маячила, наблюдала за Зоей из укрытия.

Когда Катя объявила мужу о своем намерении заняться спортом, он ответил: «Зачем?» Это можно было трактовать как комплимент, но Катя услышала в этом насмешку, мол, спорт тебе не поможет.

– Хочу привести себя в форму, – пояснила Катя, – а то толстеть начала.

Артём спорить не стал, что выглядело откровенным хамством. Он даже не попытался отговорить ее от посещения «Фаворита», клуба, в котором занимался он сам и в котором работала Сапожникова.

Последнее озадачивало: не считает нужным скрывать любовницу? Совсем охренел!

Она Артёму тогда так и сказала:

– Бобков! Ты совсем охренел!

– С чего это? – осторожно спросил Артём.

В тот раз, когда он покорно вытер ноги о подаренную Адой футболку, выяснения отношений удалось избежать. Катя почему-то больше не возвращалась к этой теме, а он, чтобы не будить лихо, старался не провоцировать жену.

Катя смотрела немигающим взглядом гремучей змеи – вот-вот набросится и выпустит яд. Где-то он прокололся. Но где? Телефон у него с паролем, да и Катя его телефон принципиально не проверяет – считает ниже своего достоинства шарить и вынюхивать. Королева.

При этих мыслях самолюбие Бобкова закровоточило: сам он не гнушался шпионить за женой. Выходит, Катя его нравственней. Артём сам себе не мог признаться, что всегда и во всем мысленно соревнуется с супругой. Ему важно ее превосходить. И опять Катя оказалась лучше его.

– С того! – фыркнула Катерина и ушла собирать сумку в фитнес-центр.

Новая Катя Быстрова была не из тех, кто размазывает сопли и впадает в депрессию. Ее мстительная натура требовала действий, чтобы навсегда избавиться от соперницы.

Катя не планировала заниматься спортом, по крайней мере сейчас: не до этого.

Придя в «Фаворит», она убедилась: бусы остались при Зосе.

У Быстровой выстроился новый план.

* * *

Внизу, переливаясь огнями, шумел оживленный Каменоостровский проспект. С террасы последнего этажа старинного здания с лепниной и колонами, где расположился пафосный бар «Элегия», открывался красивейший вид на крыши.

Внутри уютная, подобранная со вкусом обстановка, тихая музыка, приятный мягкий свет. Публика вся сплошь респектабельная – посетители с низкими доходами в этот бар не заходят: заоблачный ценник им не по карману.

Ромка Основин, владелец логистической фирмы, может себе позволить ужин в подобном заведении. Он, Серёга Акимов, тоже не голь перекатная. Вообще-то он не любитель барствовать, но Ромка позвонил, давно не виделись, свободный вечер – почему бы нет.

За соседним столиком расположились две девушки. Одна из них, в полном боевом вооружении от приклеенных ресниц и отутюженных длинных волос до высоченных каблуков, бросала в их сторону призывные взгляды. Ее подруга выглядела скромнее в своем бежевом брючном костюме и удобных кроссовках; ее внимание было направлено куда угодно, только не на них. Мужчины ей были до лампочки.

На первый взгляд могло показаться, что девушкам лет по двадцать пять и они пришли в этот бар отдохнуть.

Акимов, в силу своей профессии, мог точно сказать, что обеим за тридцать. У той, что в бежевом костюме, личная жизнь устроена, а ее подруга в активном поиске. В очень активном, судя по прикиду и поведению.

Роман вырядился в своем стиле: какой-то брендовый полувер, дорогие туфли, часы от «Картье», на носу очки в золотой оправе.

Акимов явился в том, во что привык одеваться всегда, – в джинсах и рубашке. Тоже не масс-маркет, но непосвященные не разберут.

Девица, что перед ними выгибалась, похоже, в таких вещах ориентировалась поверхностно, и потому ее больше интересовал тщедушный, но с кричащими своей дороговизной аксессуарами очкарик Основин, а не атлетически сложенный Сергей.

Серёгу отнюдь не задевало такое избирательное внимание не к его персоне. Более того, ему было неудобно за так откровенно навязывающую себя девушку.

– Сеструха считает, что ее мужа убили, – задумчиво произнес Роман, цедя абсент.

– Почему она так считает? – в Сергее тут же проснулся сыщик.

Он был в курсе, что родственница Ромки недавно овдовела.

– Очень вовремя скончался. Сердце подвело, при том что на сердце Пашка никогда не жаловался.

– Не жаловаться и быть здоровым – вещи разные. Сердце – штука такая: в любой момент может крякнуть.

– И ты туда же! – насупился Основин. – Внезапно сердце не крякает. У тебя мать кардиолог, спроси у нее.

– Спрошу, – не стал спорить Сергей.

Он усмехнулся, наблюдая, как старается обратить на себя внимание охотница за соседним столиком. Вместо того чтобы спокойно отдыхать, она принимает неестественные позы.

– Салон у него хотели отжать под предлогом, что в нем творятся непотребства! – повторил слова сестры Роман. Алла не раз ему жаловалась на произвол местной администрации.

– А на самом деле никаких непотребств?

– Все добровольно и никакого криминала. Девушки хотят заработать, собственник им такую возможность предоставляет.

– Вот видишь, – развел руками Акимов. – Тот случай, когда чиновники трудятся на благо горожан.

– Если бы помещение салона не приглянулось ресторатору Прохорову, его тесть Сафонов пальцем бы не пошевелил. «Рыбу» он там хочет открыть.

– Хороший ресторан, – проявил осведомленность Сергей.

Роману показалось, что Акимов издевается. На лице появилась испарина. Он снял очки и принялся протирать стекла салфеткой.

– Окей, бро. Я проверю, – серьезно сказал Сергей.

– Спасибо. Я заплачу сколько скажешь.