Пустая вежливость не грела, скорее злила. Какого черта этот старый вор ведет себя как персонаж из «Крестного отца»?

– Хм, вы говорите о Григории Ильясовиче… дон?

Ильяс скрипуче рассмеялся.

– Ну мы же не на Сицилии, Дмитрий Владимирович. Просто – Ильяс Михайлович, Зиновьев Ильяс Михайлович. Не буду ходить кругами. Гоша – дебил. Избалованная сволочь. Жена – уже третья по счету – думает, что если потакать прихотям гаденыша, то можно втереться ко мне в доверие. И получить большую долю наследства. Гоша – садист, недоумок и развратник. Но девочку он не убивал. Более того, мне крайне любопытно, кто убивает в моем городе.

«В твоем городе, да? Не убивал, да? Правда? Честное воровское? И ты – закон?»

Наглость этого… интеллигента недобитого даже не удивляла, просто Дмитрий внезапно ощутил, каким же долгим и тяжелым был этот день. Ильяс, которого так заботили убийства, в свое время перебил столько подельников, конкурентов и просто тех, кто, например, не желал отдавать добро, что давно сбился со счета. В процессе своей преступной деятельности награбил столько, завел такие связи, что мог себе позволить роскошно жить и властвовать.

«Так, может, и правда его город?»

Даже сейчас он, следователь, майор МВД, пришел к этому вору и просит – да, именно просит! – возможности поговорить с садистом, недоумком и развратником. Даже не пришел – привезли, как к барину. И говорит этот Ильяс так, словно он и правда главный, словно только ради него Дмитрий ищет этого проклятого психа, чтобы, значит, воду не баламутил в любимом городе и не мешал убивать, грабить и что там еще дальше. Спасибочки, что сесть предложил. Идиотизм, невероятность, каким-то образом пробравшиеся в реальность, словно Дмитрий попал в королевство кривых зеркал, где все наоборот.

– Ильяс Михайлович, я рассчитывал, что буду говорить с вашим сыном. Именно он – свидетель, а не вы.

«А вы мне на хрен не уперлись, раз не разрешают трогать, но сидите ведь тут не зря. Могли бы вообще не разговаривать. Значит, готовы в чем-то уступить, но не просто так».

– Гоша – избалованная сволочь, – неторопливо повторил дон. – Которому в следующем году поступать в МГИМО. Не знаю уж, какой из него выйдет дипломат, но это и неважно. Главное – связи, место, репутация. Потом свадьба с дочерью кого-нибудь важного, партийного.

– Генерального? – холодно спросил Дмитрий. – Кажется, у него нет дочери, только любимая кошка. Ну и жена, разумеется. Любимая. Но, кажется, я понимаю, о чем вы говорите. Не очень понимаю разве что, ради чего мне соглашаться. Вы должны понимать, что если ваш отпрыск замешан намного больше, чем вам кажется, то от появления в суде в том или ином качестве его ничего не спасет.

Куда это все двигалось, не нравилось ему совершенно. Репутация – это значит не стоит появляться в суде и говорить что-нибудь вроде: «Ну, мы там пили водку, убивали и закапывали папиных конкурентов, а потом Аленка пошла во-он в ту сторону с тем человеком…»

А без этого суд задаст здравый вопрос: а откуда вы, товарищ следователь, знаете, что именно с тем человеком? Может, вовсе с другим? А может, вообще не в ту сторону, и в той стороне подозреваемого никто и не видел, а видел в другой?

Дон кивнул.

– Ваши доводы резонны, Дмитрий Владимирович. Более резонны, чем мои. Возможно, ему будет позволено выступить с причесанной и умытой версией их отношений с Аленой. Дескать, было, хотел образумить девочку, вернуть на путь сознательности, пытался отвлечь от ее недостойных развлечений. Это не повредит, дипломату надо уметь говорить правильно. Взамен я окажу вам помощь в поиске этой сволочи, что орудует в моем – да, Дмитрий Владимирович, – в моем городе.

«Дожили. А кто виноват? Органы, которые не нашли, на чем закрыть это все, пока оно не разрослось? Партия, которая крышует? Двадцать лет назад подумать вот о таком, что приходится договариваться с ворами… что сама система к этому вынудит?.. Жеглов бы партбилет на стол положил. А я не кладу – почему? Потому что сам уже не верю в светлое будущее, которое стало настоящим? Потому что тоже чую, что время уже новое? Но все это не о том. Это злость, а злиться тут нельзя».

Дмитрий прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, выдохнул. А когда снова взглянул на Ильяса по прозвищу Туз, тот изменился. Вместо дона Корлеоне владивостокского розлива перед Дмитрием сидел просто мерзнущий старик. Не могучий вор в законе, правящий городом, а мелкий функционер, бюрократ, озабоченный тем, как бы не потерять место у кормушки.

«Да он же сам не знает, виноват сын или нет. И боится. Руки-то подрагивают не от возраста. И эта пустая беседа… ему ведь нечего мне предложить на самом деле, кроме генеральского указа, на который я наплюю, стоит только найти что-нибудь важное. Нечем помешать. И это – именно это говорит о том, что город пока что не его. Мой».

– Помогать следствию – долг любого гражданина, Ильяс Михайлович, – мягко заметил он, поднимаясь из кресла. Заложил руки за спину. – Но, конечно, если показания вашего сына не пригодятся в суде, вызывать его туда нет никакого смысла. Вы не хуже меня понимаете, что сто косвенных свидетельств не заменят одного доказательства. И мне действительно нужно поговорить с ним об Алене и недостойных развлечениях. Сами по себе развлечения сейчас меня не волнуют. Понимаете? И он ведь где-то здесь, так? Ждет? Позовите, пожалуйста. А хотя, наверное, лучше я к нему. Молодежь. Ему проще будет.

То, что сын вора женится на дочери партийного, не волновало тоже, и это странным образом сняло груз с плеч.



Обратно его тоже отвезли, все те же вежливые парни с широкими плечами. Дмитрий не возражал: ему было о чем подумать.

Недоумок и развратник выглядел потрясенным и прибитым, смотрел в пол и говорил тихо и, насколько мог судить Дмитрий, искренне. И история оказалась простой и… противоречивой. То, что компания действительно ходила в промзону курить химку, не удивляло. То, что с моралью там все было не слишком хорошо, – тоже, этого стоило ожидать. Но по-настоящему важными были две вещи.

Во-первых, кроме курева молодежь время от времени развлекалась мерзким и поганым делом: мучила тех, кто не может дать отпор. То есть почти библейски побивали камнями бездомных. Или заваливали их в подвалах. Дмитрий мог только надеяться, что случившееся с Аленой заставит Гошу хоть о чем-то задуматься. Надежда была слабой, но как знать. В конце концов, гены что-то да значили и хоть какие-то мозги у этого парня должны были быть. Наверное. Как бы там ни было, в последнее время с охотой стало хуже – видимо, бомжи научились лучше прятаться. Естественный отбор, по Дарвину. Поэтому приходилось ограничиваться выпивкой, химкой и аморальщиной.

Во-вторых, Алена под химкой впадала в философское настроение и ее тянуло на диалоги. Компания ее не устраивала, потому что по большей части химка действовала просто: вгоняла в дремотную эйфорию. Поэтому Алена, накурившись и натрахавшись с Гошей, уходила в промку искать то огородников, то тех же бомжей – им она, судя по всему, рассказывала о том, как надо изменить жизнь, чтобы никто не охотился. Однажды, Гоша помнил, она добралась до трассы и уехала с каким-то дальнобойщиком в Уссурийск.

Поэтому, когда она быстро не вернулась, никто не встревожился, да и потом тоже. Обычное дело. Но Гоша даже через дурман мог сказать, где они курили, где потом уединялись и в какую сторону девушка убрела. Это давало точку отсчета, так что поездка уж точно прошла не зря. С этими данными можно было работать дальше.

Интерлюдия

Скульптор

Первое воспоминание Скульптора – как папа отвел его в Клуб моряков, где Приморский краевой театр юного зрителя ставил «Синюю птицу» Метерлинка.

Тогда он, разумеется, ничего не понял, просто смотрел, разинув рот, на причудливые платья и раскрашенные лица, вздрагивал от жестов. Как и все в зале, радовался, когда дети отдавали свою птицу… Скульптор помнил приглушенный свет, огромную шершавую ладонь отца, за которой, казалось, можно спрятаться. Помнил ощущение счастья, смешанного с неправильностью. Да, это он тоже понял гораздо позже.

Птица, бьющая крыльями в клетке. Сердце, бьющееся в груди и не выносящее света. Истина, которую нужно выпустить на волю и которую так трудно найти… Метерлинк был гением. Под слоем очевидных глупых истин про видение прекрасного вокруг, под пониманием своего места он спрятал еще более простое: люди по большей части не понимают, не видят истины ни в себе, ни в других. И тем более не готовы отдавать свою синюю птицу.

Да, тогда он еще ничего не понимал, только знал. Знал, что папа служит летчиком и поэтому его подолгу не бывает дома. Знал, что мама скучает. Что все те новые папы, которых мама порой приводила, – они не настоящие, потому что не водят в театр или в цирк. Они вообще были ночными папами и чаще всего уходили до восхода солнца, словно боялись солнечного света. А мама выходила в огород, полола, напевая что-то себе под нос. Светилась сама, как солнышко. Но почему тогда папы не боялись ее света? Тогда Скульптор не понимал, что этот свет был фальшивкой. Что в ее грудной клетке жила только пустота. Не метафора, не истина, а просто банальный орган, качающий кровь, и ничего больше.

Он не понимал, но ему было интересно. И когда один из пап предложил поиграть – он согласился. А потом начал понимать. Потом ушел из дома, от этой жуткой пустоты, пешком. Из Уссурийска во Владивосток, прямо по железнодорожным путям.

Вернулся, только когда уже все понял, – но мама к тому времени уже умерла.

Этого он ей простить так и не смог.

Глава 7

I. Организационное

С самого утра Дмитрий крутился как белка в колесе. Нужно было делать все, сразу и еще вчера.

Во-первых, разговор с Дедом. Полковник, конечно, явно посчитал психом его самого, но добро на сомнительные эксперименты дал, посетовав, правда, что, по сути, отделение остается с полутора экспертами. Двойная работа наживкой грозила отожрать у Ольги кучу времени – а еще ведь и спать когда-то надо. А еще ведь пришлось выбить несколько человек для слежки за панками… и еще сколько-то – на охрану Ольги во «внеприманочное» время.

Во-вторых, организовать газетное дело, как авантюру с объявлением окрестил Михаил. Это значило найти сотрудницу, готовую несколько часов каждый день сидеть на телефоне и стенографировать все звонки, одновременно поддерживая беседу хотя бы междометиями. Затем найти мастера, который сделает спарку телефонов, чтобы Дмитрий мог подключаться во время этих бесед из своего кабинета.

Наконец, поговорить с наживкой, которой предстояло ходить на перспективные свидания, – это оказалось сложнее всего. Пришлось ломать сопротивление кнутом в виде угроз и пряниками в виде обещания внеочередного отпуска после поимки убийцы. Время, время, снова время…

Сейчас он сидел и смотрел на составленное Ольгой объявление.

«Хрупкая темноволосая женщина двадцати пяти лет ищет идеального мужчину для создания идеальных отношений. Телефон такой-то, звонить тогда-то».

Самое обычное объявление, какое он и просил. Тут ни к чему было сильно выделяться, убийцу это могло насторожить. Но одновременно интуиция говорила, что чего-то тут не хватает, какой-то сущей мелочи. Индивидуальности. Что обобщало последних двух жертв? Фотография и мода, шмотничество, которым, по словам всех вокруг, жила Алена. Стекляшка, маяк… театральность.

Дмитрий взял ручку, вычеркнул слово «женщина» и вписал вместо него «художница». Минимально натаскать сотрудницу за этот предмет было несложно, зато фильтр получался отменным.

Кивнув сам себе, Дмитрий отправил заметку в газету с дежурным сержантом и со вздохом уставился на «в-третьих»: пачку отчетов с опросами, которые стекались в кабинет весь вчерашний день. Взял первый. Иван Таранд писал чисто – на письменную речь акцент не влиял.

«Кузьмин Савелий Иванович к разговору отнесся холодно, почти враждебно. Дважды повторил, что не верит в то, что мы действительно заинтересованы в том, чтобы найти убийцу его дочери. Тем не менее удалось подтвердить круг знакомств. Кроме того, девушка с подругами любила посещать кафе через улицу от дома. Разговоры с официантками ничего полезного не дали. Алену они, разумеется, помнят, в основном по одежде, но подозрительных личностей рядом с нею не замечали. Впрочем…»

Впрочем, это было нормально. Убийца вряд ли выглядел подозрительно, а его описание до сих пор оставалось слишком общим. Этот поганец был умен и в кабинете упорно не ловился. Если бы в отчетах было хоть что-то важное, необычное – ему бы сказали лично. Прочитать их в любом случае нужно было, но не сейчас.

«Подруги Зои ничего полезного не сказали. Потому что почти все поголовно были влюблены в Вахтанга, – писал Игорь, не утруждая себя официально-деловым стилем, – и не слишком умны. Никаких подозрительных личностей не видели, не напуганы, не слишком скорбят – больше заняты грядущими экзаменами».

Оставалось только гадать: или Игорь не может разговорить девушек, или убийца действительно начал вертеться вокруг Зои после того, как она отдалилась от подруг.

«Компанию Алены нужно колоть всерьез. Они слишком боятся пойти против Ильяса, поэтому молчат как рыбы. Признают походы на промку для развлечения, но и только, а в остальном ничего не видели и не слышали. Вызову в управление, поговорим всерьез».

Мир, в котором молодежь боится мафии… А впрочем, понять можно. Если эти парни и девушки считают Гошу убийцей, то еще бы его не бояться. А если не считают, то все равно получается, что закладывают, и кто тогда этого психа знает. Не того психа, другого, маленького. Да и как ни крути, у самих рыльце в пушку. Да, Михаил был прав, эту компанию стоило вызывать в управление и работать всерьез.

Просмотрев еще пару пустышек, Дмитрий со вздохом отложил стопку бумаг. Ничего он отсюда сейчас не вытянет, слишком чешутся ноги. Дело наконец хоть куда-то начало двигаться и тащило с собой, не давая спокойно сидеть в кресле. Значит, сейчас настало время для «в-четвертых». Зря, что ли, он в ночь беседовал с мафиози?

Город маньяку не нравился, в этом Дмитрий был почти уверен. Оставалось проверить, по душе ли ему промка.

II. Промзона

Впервые попавший на промку человек видел, пожалуй, только пустыри, заводские здания – то работающие, то нет – и заборы, просто бесконечное количество заборов, пересекающих огромную, с город, территорию вдоль, поперек и по диагонали. Непонятно, куда и как идти, куда выведет какая тропа-дорога, не тупик ли вон за той горой битого кирпича?

Огородники и рабочие видели чуть больше, но тоже узко: где в заборах дыры, где удобные, рядом с маршрутом, кустики, куда ведет пара нужных тропок через заросшие пустыри, где можно срезать, а где лучше не надо, потому что в такой травище могут и гадюки водиться.

Подростки явно видели воплощение рая с кучей укромных мест. Патрулировать промку – гиблое дело, уж больно велика и пуста.

Сам Дмитрий и бывал тут чаще, и смотрел на это все совершенно другими глазами, одновременно как опер и как охотник, хотя, в сущности, эти два понятия отличались, скорее, направлением мысли. Опера сковывали правила, охотника – только целесообразность. В остальном же… в остальном промка казалась раем. Заповедной зоной, где дичь непуганая и охотиться можно как угодно, на что угодно, лишь бы егерю не попасться.

За первый же час он нашел три точки, с которых было удобно наблюдать за киоском Зои так, чтобы не попасться на глаза тем, кто идет на остановку с завода или срезая путь от огородов. Одна вообще оказалась почти идеальной: за склоном кирпичного холмика, окруженного высоченными сорняками. Если надеть неброскую одежду и не шевелиться – никто и не заметил бы, если не приглядываться специально. Но кто будет приглядываться? Люди, которые идут и думают, когда там автобус? После смены или копания в земле? Там не до того. Вахтанг говорил, что Зоя что-то подозревала, но Дмитрий сомневался, что даже взгляд фотографа, привыкшего искать кадр, отыскал бы его здесь.

Ни в одной из точек он не обнаружил следов, но и неудивительно: твердая земля, камни, живучая зелень, которая, если не ломать, почти сразу распрямлялась. Да и времени прошло уже прилично. Он сидел здесь, скорее, затем, чтобы снова поймать то, городское чувство. Здесь или не здесь? Пожалуй, здесь, но азарта уже не было – новую продавщицу в киоск так и не нашли. Обычно с поиском работников не было проблем, но по городу уже начали расходиться слухи. За пустым киоском наблюдать было скучно, и Дмитрий соскользнул со склона, двинулся туда, где молодежь курила химку.

Как он и надеялся, место оказалось уединенным: долинка между брошенными как попало бетонными блоками, из которых торчала ржавая арматура. Рядом зияло пустыми окнами здание недостроенного общежития: возвести успели только два этажа, а потом планы изменились. Дорога шла мимо, а вот если свернуть правее, пройти через обломанные кусты, то как раз и попадаешь в тихий уголок. Дмитрий поколебался и повернул налево. Перепачкавшись, перелез через бетонный забор чуть выше его роста, поднялся на второй этаж и выглянул в окно. Да, долинку отсюда было видно как на ладони, со всем ее мусором, с черным кострищем и подпалинами на блоках. В гулкой комнате не было ничего, кроме вездесущей пыли, принесенной с сопок.

Хмыкнув, Дмитрий зашел в другую комнату и замер: у окна, в пыли виднелся смазанный отпечаток носка ботинка. Кто-то стоял здесь, а потом ушел. Шаркнул. Или этот кто-то был неуклюж, или торопился.

Других следов не обнаружилось ни в комнате, ни на лестнице. Человек был осторожен, старательно не наступал в грязь, оставил только случайный, торопливый след и не заметил его. Не вернулся, чтобы проверить.

«Ну, понятно, было не до того. Вот ублюдок».

Запомнив место, чтобы потом вызвать экспертов, он вернулся в первую комнату и вгляделся в долинку еще раз. Значит, молодежь гуляла здесь регулярно. И, глядя снизу вверх, на закате, это здание будет против солнца, то есть стоять в окне можно хоть в полный рост. Но мы все равно прячемся, конечно, и смотрим, как эти идиоты веселятся. А потом видим, как Гоша уводит Алену… нет, просто девушку, какое мне дело, как ее зовут, чуть дальше, вон к тому, видимо, блоку, на котором можно расстелить плед… а потом Гоша забывается в дурмане, а жертва уходит вот туда. Значит, надо поторопиться. Быстро вниз, потом вдоль забора с этой стороны – пока она идет с другой. Девушка под химкой, значит, пойдет медленно, будет шаркать ногами, может, даже говорить сама с собой. Потерять невозможно. А если она вдруг свернет куда-то? А куда? В глубину пустыря? Нет, скорее всего, она пойдет по прямой. А если даже нет, главное, чтобы вышла за пределы слышимости друзей. Пара сотен шагов, и я знаю, куда она пойдет, потому что следил за ней не раз и не два. И ломаный асфальт – это хорошо, на нем не остается следов.

Долинка расположена поодаль от обычных троп, поэтому, если даже она решит пойти в глубину пустыря, можно будет ее окликнуть. Гоша говорил, что ее тянуло поговорить под химкой? Идеально. К тому же, если говорить из-за забора, она не испугается. Она ведь не знает, что я заранее сложил вон там пирамидку из трех ящиков, с которых куда проще перелезть стену, если понадобится.

А можно дойти до пустого проема ворот. Он дальше, но удобнее: не надо прыгать, рискуя подвернуть ногу. Притаиться там, шагнуть из-за угла, одно резкое движение – и всё. Жертва никак не успеет отреагировать, даже если не одурманена. И слышно ее издали.

«Но, по правде говоря, я бы не стал совершать резких движений. Это нерационально, и из-за забора не видно, не идет ли еще кто в отдалении. Так что я бы действовал тише, аккуратнее. Привлек чем-то ее внимание, просто потому, что так интереснее. Устроил бы представление, одновременно оглядывая пустырь. А то и завел бы разговор, а потом попятился за забор, заставляя девушку невольно идти следом. Да, так лучше всего. Привлечь внимание. Скажем…»

Сбоку что-то грохнуло, и Дмитрий крутанулся на месте, выхватывая пистолет. Взгляд влево, вправо, ничего, только валяющийся на земле железный лист. Наконец движение у самой земли. Дмитрий выбрал слабину спускового крючка, но тут же опустил оружие: у стены съежился черный кот. Или кошка.

– Черт, – выдохнул Дмитрий, убирая пистолет обратно в кобуру. Присел, чтобы не пугать животину еще сильнее. – Жаль, тебя в свидетели не привлечь. Небось столько всего бы рассказал. Или рассказала. Ведь рассказала бы? По морде вижу, что да. Ну давай, говори: человек, значит, то есть дылда здоровая прямоходящая, крался вдоль стены, а потом ка-ак прыгнет! Не прыгнул? Покашлял немного?

Кот молчал. Поганец. А мог бы и ответить. Дмитрий снова повернулся к стене.

Вообще, будь он на месте убийцы, сделал бы еще кое-что. До ворот далеко, а контроль – штука важная. И вот эти ящики из-под фруктов – и правда, зачем они здесь поставлены один на другой посреди стены? До ворот не настолько уж далеко, чтобы тут хотелось прыгать, по другую сторону ничего интересного нет, чтобы надо было срезать. Разве что с другой стороны тоже лесенка, и тогда это просто еще одна тропа, которой пользуются.

Дмитрий схватился за верх забора, подтянулся и хмыкнул: с той стороны никаких лестниц не было. Кому-то хотелось иметь возможность выглянуть именно здесь. Выглянуть, оценить обстановку… опять же, если кто смотрит с другой стороны, его будет слепить закатное солнце.

«Надо, чтобы эксперты поглядели на предмет следов, – сам себе заметил Дмитрий. – Вдруг да найдутся. На отпечатки не надеюсь, хотя… стал бы я нападать в перчатках? Летом? Внимание-то привлекает, как ни крути. Значит, можно и верх стены проверить, хотя небось для того и ящики стоят. Крепкие, падлы, не качаются. Можно подняться как по лесенке, не придерживаясь за стену. Но проверить – проверить надо. В конце концов, если бы убийцы были настолько умными и предусмотрительными, черта с два мы бы их ловили. Впрочем, этот и правда уже начинает казаться каким-то гением. Но нет. Умный, предусмотрительный, а по сути все одно – просто чертов псих».

Сзади раздалось мяуканье, и Дмитрий обернулся. Кот – или кошка – был не весь черный, на груди у него виднелся белый треугольник. Сидело животное, обернув хвостом передние лапы, и смотрело так, словно Дмитрий был ему что-то должен, но платить упорно отказывался, а заставить было никак.

– Эк ты жалобно мяукаешь. Талоны на молоко с минтаем не выдали? Так это потому, что без прописки, – заметил Дмитрий, снова усаживаясь на корточки. – Вот и не выдают. Твое счастье, знал, куда иду и на сколько, запасся бутербродами. Не с минтаем, конечно, но от докторской, думаю, не откажешься?

Кот отнесся к колбасе более чем благосклонно: сожрал так, словно ее и не было. Подошел, потерся о колено Дмитрия и взглянул так, будто спрашивал: что дальше? Этого Дмитрий не знал и сам. Впрочем, нет, знал. Поднявшись, он в компании лезущего под ноги кота вышел за ворота, по сантиметру изучая асфальт. По отчету патологоанатома получалось, что Алена рассадила колено о твердую каменистую землю. У ворот следов крови Дмитрий не нашел, да и разбитый асфальт, даже грязный, на землю не тянул. Получалось, что убийца сначала увел ее куда-то, а уже там обездвижил. В руины общежития? Нет. Слишком близко к долинке, где отдыхали после химки подростки. По этой же причине не назад.

Значит, или вдоль забора дальше, или по одной из троп, или вовсе напрямик, через пустыри. Напрямик – это через высокую траву и кусты, тут девушка точно сопротивлялась бы. По дороге убийца вряд ли рискнул бы идти, там его могли увидеть. Оставались пересекающие пустырь тропы. Но как далеко они прошли по дороге прежде, чем свернуть?.. И в какую сторону?

Дмитрий снова попробовал поставить себя на место психа. Допустим, он смог заболтать девушку… нет, не допустим, точно смог. Это кредит доверия, который тает при резком изменении привычного маршрута. Значит, пока что пойдем как обычно.

«Значит, Алена доходила порой даже до шоссе. Что ж, это дает направление. Но слишком далеко я не пойду».

Кот, казалось, готов был идти с ним куда угодно.

Итак, повел вдоль забора, а потом вывел на тропинку, которая шла в сторону шоссе, но на самом деле нет. На закате, когда здесь лежала длинная тень от сопки, идти наверняка было неудобно: бурьян порой почти смыкался над головой. Если Дмитрий не ошибся с направлением, то это подтверждало, что Алена пока что шла сама: пронести или протащить тут девушку в бессознательном состоянии было бы трудно даже тяжелоатлету, а маньяк вряд ли был таким. Огромному мышцатому мужику тяжело втереться в доверие к девушке, а то и не к одной. Да и не помнился тот силуэт особенно широкоплечим. Вероятно, убийца и не слишком молод, такое тоже чаще вызвало бы опаску.

«Впрочем, я могу и ошибаться, а на самом деле они ушли еще куда-то. Или он дал девушке по голове, спрятал до ночи в общаге, а потом уже унес. Всю ту территорию надо обшарить по кирпичику…»

Он уже готов был сдаться, когда тропа вывела к заросшей травой старой разбитой дороге. Ничего особенного, на промке таких вот дорог, ведущих в никуда, построенных по незаконченным планам, хватало.

Только вот здесь, на самом краю тропы, где она переходила в дорогу, Дмитрий заметил сломанный хвощ, а рядом небольшое округлое углубление в земле, словно кто-то упал на колено всем весом. Кот принюхался, чихнул. Отошел в сторону и принялся умываться.

«Где дорога – там и машина. Где машина – там и следы шин. Теплее, господин маньяк, теплее».

Дорога уходила дальше между высоченным заводским забором и пустырем с развалинами, если, конечно, развалинами можно было назвать то, что так и не было построено. На свидетелей тут надеяться не приходилось, но порой и асфальт – свидетель. Особенно если эксперты успеют сюда до дождя.

Только вот ближайший телефон был на заводе, а ближайшие ворота на завод находились далеко.

Дмитрий опасливо бросил взгляд на небо, но внезапного ливня ничто не предвещало: в голубизне лениво плыли только отдельные пушистые облачка. И то хлеб. То есть кот. Кстати.

– Если ты решил, что у меня есть еще колбаса – увы, нету, – не без сожаления поведал Дмитрий коту. – Она есть только в холодильнике. Так что для колбасы придется ехать ко мне.

Кот вроде бы не возражал. По крайней мере, не поворачивался задницей и не уходил, гордо задрав хвост. Наоборот, подошел, снова мяукнул и потерся о джинсы, явно предлагая почесать за ушами, что Дмитрий и сделал. Он почесал его, кот замурлыкал, и майор принял решение.

– Значит, едешь со мной домой. Только сначала мне все равно нужно позвонить экспертам, а то погода у нас – сам небось лучше меня знаешь. То солнце, то ливень. А потом у тебя будет постоянная крыша над мохнатой башкой, миска… наверное, две миски? И еще…

Тут Дмитрий понял, что не знает, что нужно делать с котами дома. Наверное, нужен ветеринар? Мало ли, кот чем-то болеет, хотя выглядит здоровым. Кормить чем-то надо… хотя колбаса, наверное, подойдет? От нее пока что ни один опер не умер. Хотя, конечно, то опер, они и вовсе без еды и сна жить могут.

– Ладно, разберемся. Понемножку-помаленьку. Давай я тебя на руки возьму, что ли, а то до телефона пилить и пилить. Причем, пожалуй, вперед, а не назад, так ближе получится. К тому же как знать – идешь вот так, а там маньяк. А у тебя руки котом заняты, и пистолет не достать. Придется тебя и кинуть. Царапаться-то наверняка умеешь. Будет первый маньяк-убийца, задержанный котом.

Против ношения кот – все-таки кошка – тоже не возражал. Наоборот, устроился поудобнее, обнюхал лицо, а потом мирно заурчал.

III. Промбомж

Под кошачье урчание шагалось отменно. Ощущение было таким необычным, возвращающим в далекое детство не хуже пирожков, что Дмитрий чуть не пропустил мужчину, который шел по пустырю напрямик, справа от дороги. Шел себе и шел, тащил авоську – тяжелую, так что его аж перекашивало. Плюгавенький такой мужчинка, в телогрейке, несмотря на летнюю жару. Шел себе, шел, а потом пригнулся – и исчез.

Дмитрий даже остановился, пытаясь понять, не обман ли зрения.

«Нельзя столько ходить по жаре, да еще без кепки. Или это все отсутствие курева. Голова слишком легкая».

Загадка требовала разгадки, хотя бы для того, чтобы отвлечься от мыслей о пачке сигарет в заднем кармане. Вот пока не вспоминаешь о куреве – вроде и не хочется, а стоит подумать – так все, туши свет.

Старательно не думая о змеях, Дмитрий продрался через заросли высоченной сухой травы и каких-то сорняков с желтыми цветами и вышел на небольшую асфальтированную площадку. Здесь явно тоже планировалось что-то строить, но планы не ушли дальше фундамента и кусков стены. Растения медленно, но упорно взламывали асфальт и бетон, и стены поросли зеленью так, что вход в подвал вот так сразу было и не разглядеть. Идеальное убежище: не так далеко от дороги, а если не знать, что оно есть, – ни за что не найдешь.

За проемом кто-то шаркал и неразборчиво бормотал себе под нос; что-то ритмично звякало. Много чего-то.

«Что же, по крайней мере, это не псих, который притащил в авоське темноволосую карлицу и теперь режет на ней символы. Зато котом швыряться не придется. Этого он, кажется, не одобрил бы. Тьфу, она не одобрила бы.

Но интереса это не убавляло, скорее добавляло. Оглянувшись, Дмитрий понял, что дорога отсюда вполне просматривалась, да и то место, где она переходила в тропу, – тоже. А вот увидеть что-то с дороги в этих зарослях, да еще в сумерках, очень тяжело. И еще одно. Найти столько пустых бутылок, да еще в годы, когда население предпочитало сдавать их само, да еще не отнести на базу, а притащить домой и сортировать? Это граничило с фантастикой, а фантастику, особенно научную, Дмитрий любил.

Стучать тут можно было только в бетонную стену, поэтому он просто подошел к проему и сказал:

– Тук-тук! Есть кто дома?

Дома явно были. По крайней мере, звяканье стихло сразу, а через несколько секунд перед Дмитрием возникло бородатое опухшее лицо, изборожденное морщинами. Сложно было сказать, сколько мужику лет, но Дмитрий ставил на сороковник плюс еще двадцатку за счет водки и самогона. Один за полтора, стало быть. Жизнь в тяжелых условиях. Представитель уникального вида, которого официально в СССР не существовало: человек бездомный. Пережиток старого режима, который должен исчезнуть по завершении строительства социального государства. Государство в целом строилось, и уже десять лет как каждому советскому гражданину гарантировалось жилье, но стройка чем дальше, тем больше не успевала за нуждами, а кроме того, находились и убежденные бездомные тунеядцы.

– А?.. – начал было мужик, но Дмитрий не дал ему договорить.

– А добрый день! Не ваш котик потерялся? Так и думал, что не ваш. Мой будет. А что, одни дома? Друзья не заходят?

– Друзья? Да Витька, что ли, с Лерой?.. А вы откуда про них?..

– Да их все знают, – без запинки соврал Дмитрий, протискиваясь мимо мужика в дом. – Можно войти? Эх, какой вход узкий. Подвиньтесь, пожалуйста, вот так…

– Так Витька-то, – беспомощно выговорил мужик, хмурясь, – сгинул ведь. Как он зайдет? На Леркин день рождения и сгинул. Мы его ждали, всегда же приходил. Ждали, а его нет и нет. Ну, думали…

Подвал-землянка оказался невелик, но на диво вонюч. Перегар, застарелый пот, моча, какая-то гниль, гарь от тусклой масляной лампы… кошка завозилась на руках, фыркнула, а Дмитрий снова пожалел, что бросил курить. С тех пор запахи стали ярче, что сейчас было вовсе не с руки.

Но запахи или нет, а владелец подвала позаботился и об удобстве. В углу стояла узкая кровать, заваленная тряпками, а над ней висела полка с десятком потрепанных книг. Напротив примостился круглый столик, рядом с которым стояло кресло-качалка. Авоська лежала на кресле, а часть ее содержимого успела перекочевать на стол: четыре литровые бутылки из-под молока, заполненные мутной жидкостью.

Вот это было уже совсем интересно. Судя по сумке, там оставалось еще как минимум столько же, а то и вдвое больше, то есть десять-двенадцать литров чистого или не очень самогона.

– Думали?.. – переспросил Дмитрий, пытаясь понять, откуда бы у бездомного мужика столько денег. Не работал же он на огородах месяц, не разгибая спины, ради такого. – О чем?

– Так что болеет, – разъяснил мужик, который так и стоял у входа, словно не зная, что делать. – Слег, потому что осень холодная же выдалась. Он же, дурак, в лекарства не верит. Уж я ему объяснял, а он все нет да нет, верой, говорит, спасется. Да какой верой, когда даж кирха разваленной стоит. А он все: даже так она веру целительную излучает. Тьфу.

«Да, лечение верой, наверное, не очень хорошо работает».

– И что же, пошли проведать?

– Ну. Не сразу, конечно. А там и нет его. Ну… – Мужик бросил взгляд на кресло-качалку.

«Ну и вы прибрали, что было ценного. Но это – осень, а сейчас откуда?»

– А Лерка что же, тоже не заходит?

– А эта курва на юга подалась. – Мужик сплюнул в угол. – Говорила, говорила, да я думал, врет. А потом раз – и нету.

– Что именно говорила?

– Да что трясет ее, – удивился мужик. – Пробирает дескать всю, аж душа не на месте. Зима-то не лучше осени выдалась.

«Плохо стало на промке, – говорила Зоя… И замерзают или умирают от болезни обычно там, где и прихватило. И потом не уползают».

– А потом Витьку не искали?

– Да чего там, вернется.

– Так не вернулся?

– Ну…

«Ну и не ждали. После того как нору-то обнесли».

– Значит, и выпить не с кем теперь? – сочувственно спросил Дмитрий, кивая на бутылки. – К слову, а как вас зовут? Я вот Дмитрий Владимирович.

– Евстахий Аристархович, – с достоинством ответил мужик. – Доктор химических наук. Стаканчики под кроватью. Дайте я сам…

«Надо же, какие светила зря пропадают на промке».

– Выпить не с кем, – продолжил доктор Евстахий, – это вы верно сказали. Потому что самое главное – не питие, но обряд его. Компания, извольте понимать. И огороды полоть не с кем. Бывает, с Леркой-с выйдешь на огород к Шитиковым, вдвоем за день на распитие заработаешь.

– К Шитиковым? Это те, что на углу?

– Нет, это те, у которых кусты Rosa canina знатные. Это мелкий шиповник, из его ягод замечательнейшая настойка получается. Так вот, мои дорогие Шитиковы весьма любезно позволяют его собирать. К тому же кусты хоть и колючи, но отдохновение приносят в тени изрядное. Если бы не эта девица с темными кудрями, что под кайфом любит читать лекции о морали, жизнь и вовсе хороша была бы.

– Лекции?

– Да-с. Лекции-с, – вдохновенно сказал Аристархович. – Аленушкой ее звали. Звали – потому как сгинула во тьме, будто и не было, в руках темного демона на «жигулях». Я как раз в кустах в вечеру лежал, отведавши настойки на лимоннике. Забористая вещь, гусарская-с. Продирает до кончиков ботинок, а от них обратно.

Демоны на «жигулях» в чаяния Дмитрия не входили. Более того, «жигули», конечно, были адской машиной, но раньше оккультные персонажи предпочитали колесницы. Или, на худой конец, крылатых крокодилов.

– Демон, да еще на «жигулях»? Вы приукрашиваете, Евстахий Аристархович.

– Отнюдь, голубчик. Демонов я отличу от любых иных. Особенно от ангелов и белочек. А это был именно демоном – высокий, сутулый, в капюшоне, глаза горят алым и крылья. И «жигули» красные, адские.

– Ого. Ничего себе. Ну и ну. Ух ты.

«Набрался он знатно. Хорошо еще, если вспомнит что-то, когда протрезвеет, а то пользы от таких показаний – никакой, потому что веры в них нет. Ну допустим, крылья – полы кардигана, хотя это ж убиться, так по жаре ходить. Но горящие глаза, когда там хорошо, если силуэт видно было? Красные «жигули» против закатного солнца-то?»

– И взглянул он на деву очами огненными, и сомлела она, – нараспев вещал тем временем бомж – доктор наук. – И утащил он ее в свою колесницу, лишь перстень на земле остался. И нашел тот перстень я, и пью теперь за упокой души ее!

Дмитрий, хоть стакан и взял, пить не стал. Во-первых, было боязно за здоровье. Во-вторых, ситуация получилась уж очень сюрреалистичной: майор МВД пьет нелегальный самогон, купленный на незаконно обретенный перстень, который еще и является уликой в деле о маньяке-убийце и который в силу этого предстояло изъять, делая самогон вдвойне мошенническим.

Сам самогон, таким образом, тоже можно было приобщить к делу, и участие в распитии придавало совершенно новый смысл понятию «уничтожение улик».

«Перстень», без сомнения, был кольцом-маркизой, популярным после фильмов по роману Анн и Сержа Голон об Анжелике. Такие носили почти все женщины, девушки и бабушки.

– И куда вы дели этот перстень?

– Отдал безвозмездно за самогон Машке, – гордо сказал Аристархович. – Только тсс! Машка говорит, что сие не самогон, а вода живая! С секретным ингредиентом, хотя между нами – чего там секретного. Что я, аcorus calamus[3] не узнаю? Узнаю. Узнал. Вот и сейчас узнаю, в процессе употребления. Эмпирически.

– Ничего себе! – повторил майор. – А где Машка живет? Мне позарез святой воды надо.

– Там, – неопределенно махнул рукой Евстахий, – возле киоска.

– Ага, – неопределенно отозвался Дмитрий, поглаживая кошку, которая, учуяв самогон, явно испытывала желание сбежать куда подальше. – А модель колесницы не разобрали, Евстахий Аристархович? Всегда было интересно, на чем советские демоны раскатывают.

– Римская, – без колебаний сообщил бомж. – С крыльями Гермеса!

«С закрылками, что ли. Или вообще «Волга»?»

Понятно было, что с этим свидетелем каши не сваришь. По крайней мере, пока. И список дел, казавшийся до выхода из управления таким простым и понятным, рос, как оползень.

Профессора нужно было отправить в вытрезвитель, а потом в больницу под охрану, чтобы не сбежал, – еще потребуются люди, которых и так нет!.. – экспертов вызвать, следы с дороги снять, котенка занести домой, не забыв по дороге заскочить в магазин хотя бы за молоком. Найти Машку у киоска и изъять перстень для опознания в надежде, что она его еще никуда не сбагрила. Хотя бы звонков по объявлению можно было не ждать до завтра, когда выйдут газеты. И еще отчеты, так и оставшиеся недочитанными. А где взять столько времени?

Дмитрий словно наяву услышал голос Деда: «Начальник должен руководить, а не носиться, как мышь безголовая».

Так, увы, у него не получалось.

«А еще пообещал вечером помочь Ольге с переездом. И не просто пообещал, а сам предложил».

Переезд получался вместо работы… но не совсем, потому что любое время, проведенное с Ольгой на людях, получалось работой, причем важной. А значит, на завтра, скорее, стоило перенести именно отчеты. Именно и исключительно поэтому, а вовсе не потому, что хотелось ведьминской компании.

«Ну да. А маньяк ездит на римской колеснице с крылышками».

По дороге, уже совсем близко от шоссе, он заметил в стороне высокий, в три этажа, остов здания, приткнувшегося к склону сопки. Фронтоны, колонны, розетки, остатки красной – или розовой? – краски. Необычная заброшка. Величественная, даже в таком облезлом виде: легко можно было представить, как она выглядела когда-то давно, когда тут проводили службы. Высоченная, сияющая свежей краской, сияющая стеклами огромных, в пол, окон. Сейчас от этого величия осталась только тень. К розовому зданию сзади было пристроено другое, белое, одноэтажное, со стрельчатыми башенками.

«Та самая кирха, что ли? Да, тут вряд ли осталось много веры, которой можно лечиться. Зайти, что ли? Даже не знал, что тут такое есть, и при этом выглядит как-то знакомо. А! Точно же! Она была на одной из фотографий Зои, только ракурс другой!»

Дмитрий бросил взгляд на небо. Тучки, которых только что, казалось, вовсе не было, явно собирались в дождевой фронт, чтобы объявить войну не на жизнь, а на смерть. Этнографическому и фотографическому интересу явно следовало подождать. После ливня эксперты не нарыли бы на дороге вообще ничего.

Вздохнув, Дмитрий перешел на трусцу: до телефонной будки оставался еще добрый километр, а там пока вызванные приедут…

IV. Переезд

Как и полагалось ведьме, Ольга жила под самой крышей – видимо, чтобы удобнее было летать на шабаши. Общежитие обходилось без лифта, поэтому с коробками приходилось бегать по лестницам на пятый этаж и обратно. Дмитрий в целом не возражал, тем более что и вещей у Ольги оказалось не так уж много: пара сумок с бельем, три чемодана с одеждой, пальто, шуба, четыре коробки с обувью, сундучок с украшениями, книги в сумках, книги в связках, книги россыпью… подумаешь, всего несколько ходок.

Хуже было то, что сама Ольга в это время подписывала бумаги у коменданта и прощалась, так что компанию составлял только неизвестно откуда взявшийся Шабалин. Точнее, известно откуда: «Помочь надо, да и как вы дорогу найдете? Олечка ведь без машины ездила, а из автобуса улицы иначе выглядят». На здравое замечание Дмитрия, что адрес остается адресом даже из окна автобуса, Шабалин просто ушел наверх, за, как оказалось, коробкой с украшениями.

В общем, компания могла бы оказаться и лучше.

«Лучше бы без помощи».

– А вот видите, Дмитрий, – нудел Шабалин, пристроившись рядом со стопкой книг, перевязанных бечевкой. – Киплинг в оригинале? Моя книга, одолжил Оленьке почитать. Переводы – они ведь всегда искажают образ, даже если переводчик хороший. И раз Оленька может читать на английском, и с удовольствием, замечу, это делает, то пришлось настоять, чтобы хотя бы Киплинга она читала именно так. Ох, скольких трудов стоило достать, вы не представляете. Два года охотился.

Дмитрий тоже мог читать хоть Киплинга на английском, хоть Сенеку на латыни, но дома у него жили только переводы. Ими так вот хвастаться не получилось бы при всем желании.

«И как у него дыхания на болтовню хватает?»

Количество ходок наверх внезапно стало казаться слишком большим.

– И вы заметили, насколько налегке путешествует наша Оленька? – Не унимался Шабалин. – Для иной женщины пришлось бы грузовик искать, а то и два, а здесь, смотрите – одно пальто, одна куртка… м-м, хорошее шерстяное пальто, вы пощупайте, как пальцам приятно! – так вот, больше ведь даже в нашем климате не нужно, больше и нет. Ровно все, что необходимо, не более, а что есть – качественное, это важнее всего.

«Или наша Оленька уезжала из Москвы в большой спешке, а здесь не успела обзавестись ничем, кроме самого необходимого, – размышлял Дмитрий, поднимаясь по лестнице за чемоданом. – Или и правда минималистка? Нет, решено: завтра же вспоминаю, кто в Москве мне должен сплетню-другую, и звоню. Тайны тайнами, а следователь я или где? А то даже эксперт больше знает про Олю, чем я».

Мысленное замечание было крайне несправедливым, и сам Дмитрий это прекрасно понимал. Почему бы Шабалину не знать гораздо больше про младшего эксперта, когда они работают вместе? Нипочему. Он и знает. Глупой ревности это ничуть не мешало.

– А вы, Сергей Саныч, любите Киплинга? А что именно?

Шабалин улыбнулся.

– Вообще – «Сказки старой Англии» и стихи. Но в частностях… Tisn’t beauty, so to speak, nor good talk necessarily. It’s just it. Some women’ll stay in a man’s memory, if they once walked down a street[4].

Может, у Дмитрия и не было дома собрания Киплинга в оригинале, но английский он все же знал.

«Тонко. Иронично даже. Нет, я не поддамся на подначку, не поддамся…»

Но старший эксперт еще не закончил.

– Но знаете, Дмитрий, мне больше нравятся произведения лорда Байрона. Истинный гений темного романтизма, не находите?

– Интересные вкусы. Да вы прям эрудит. В папу? Или в маму? Впрочем, учитывая отношения лорда с матерью…

Черт знает, что его заставило сказать именно так. Отношения Байрона с матерью, если верить ему самому, были те еще и доходили чуть не до поножовщины, но реплика получилась совершенно ребяческой и ничем не оправданной. Тем более что и говорил-то эксперт без такого уж превосходства, не так, словно учит темного следователя чему-то там. А если и рисовался немного, так это не порок.

«Нет, так никуда не годится. Надо взять себя в руки».

Шабалин заметно вздрогнул.

– Моя матушка, – сурово заметил он, – была лучом света в темном царстве…

«Или к черту это взятие себя в руки».

– Добролюбов о Катерине, – соглашаясь, кивнул Дмитрий, – не знал, что вашей бабушкой была Кабаниха.

Блистать интеллектом могли не только старшие эксперты.

– Ты не осуждай постарше себя! Они больше твоего знают. – К Шабалину вернулась уверенность, он даже улыбнулся, явно с удовольствием цитируя старуху из «Грозы». – У старых людей на все приметы есть. Старый человек на ветер слова не скажет.

«Интересные метаморфозы. И снова тонкие намеки, хотя не настолько он меня и старше. Нет, ну правда, словно два барана, которые за первое место в стаде бодаются. Хорошо еще, Ольга не видит».

– Пора бы уж вам, сударь, своим умом жить, – невозмутимо, все из той же «Грозы», процитировал Дмитрий. – Знаете, а мой любимый писатель Чехов. Он так замечательно однажды сказал: «Ничто не может нагнать такого уныния, как один человек, когда он сидит, говорит и неизвестно, когда уйдет».

После полутемного подъезда свет резанул по глазам, и у Дмитрия ушла доля секунды, чтобы понять, что Ольга уже как раз видит. Девушка стояла у его «жигулей», опершись на капот и подставив лицо солнцу, словно это было самой естественной вещью на свете.

Дмитрий подошел, открыл багажник и, крякнув, опустил чемодан поверх предшественника.

«Что у нее там, кирпичи, что ли. Так вроде их из Москвы везти не нужно, своих хватает».

Шабалин пристроил рядом пухлую сумку с одеждой – последнюю, и Дмитрий захлопнул багажник.

– Сергей Саныч, на переднее сиденье или заднее? С переднего рулить удобнее. Оля, а как насчет завтра по набережной погулять?

– Завтра я… – начала было Ольга, но ей не дал договорить Шабалин.

Он выпрямился и возмущенно глянул на Дмитрия.

– Как же это – погулять? Как можно вот так, беспечно, неужели одной жертвы мало? А я-то считал вас, Дмитрий, разумным человеком.

«Ага, значит, Ольга ничего не сказала. Это хорошо».

– Да бросьте вы, Сергей Саныч, – миролюбиво ответил Дмитрий, открывая Ольге заднюю дверь. – Это ведь было просто совпадение, не нужно придавать ему такого значения. Или вы в психологии разбираетесь еще лучше, чем в букинистике и литературе?

– Нет, но… – Шабалин выглядел каким-то растерянным, и Дмитрию на миг стало его жаль.

«Вот такая у нас поганая работа, когда даже от своих сплошные секреты».

– Но это ведь подставляет Оленьку под удар. Вы сами ведь знаете, как оперативник… следователь. Что же вы делаете?

– Знаю, – уже всерьез кивнул Дмитрий, заводя машину. – Я-то знаю, что делаю. А вы, Сергей Саныч, не очень. Вы ведь не полевой работник.

«О да, я знаю. И очень надеюсь, что за это не придется заплатить слишком дорого. Но тебя, старший эксперт, и правда жаль. Ведь видно, что об Оле ты переживаешь искренне, всей душой. Да и я тоже. Если бы еще был другой выбор!»

– Но я ведь в органах уже…

– А завтра я свободна. – На этот раз Ольга оборвала Шабалина. – И с удовольствием прогуляюсь. А вы, Сергей Александрович, не переживайте так. Что теперь, если псих по городу ходит – не жить вовсе? Самой на кладбище отползти и зарезаться? Так ведь ему это только в радость будет, наверное.

– Вряд ли, – вставил Дмитрий. – Грубо говоря, у больного человека стоять – прости, Оля, – будет, только если он режет сам. Если кто-то за него – все не то. Разве что это уже совсем странный случай. Уникальный. Исключать такое нельзя, но все же вряд ли. Но жить и правда нужно продолжать. Не переживайте, Сергей Саныч, уж за Олей-то мы присмотрим. Да и вот, переезжает поближе к работе и к вам тоже, все безопаснее, верно? К слову, а куда ехать-то? Если уж выбрали роль штурмана – так ведите!

«Хотя лучше бы Ольга переезжала ко мне, разумеется. У меня тоже есть свободная комната! И машина на ходу. И вообще. Нет только Киплинга в оригинале. Но ведь есть в переводе, пусть даже он и правда что-то да искажает!»



Вернувшись домой, Дмитрий немедленно, едва зайдя в прихожую, обнаружил, что теперь у него есть еще и лужа на линолеуме. А пройдя в гостиную – что есть еще и слегка подранный когтями диван.

Кошка опасливо смотрела из-под журнального столика, сверкая зелеными глазами, и Дмитрий только вздохнул, наполняя ведро водой. Кошка была не виновата, что ее забрали из знакомого места и бросили в пустой квартире. Кошку надо было приучать к лотку, кошку надо было отвезти к ветеринару, на всякий случай. Где бы взять на это время?

Вытирая лужу тряпкой, Дмитрий думал о том, что это всего лишь кошка. Маленькая. А если бы он жену вот так на день оставил без присмотра? Вообще небось от квартиры ничего не осталось бы.

Интерлюдия

Скульптор

Понимание пришло спустя несколько лет, когда он уже прочно обосновался во Владивостоке. Отучился на медицинском, прошел ординатуру, удачно и быстро, как молодой специалист, получил квартиру – небольшую, но все же свою, в новом доме, с раздельным санузлом.

Понимание приехало поездом Уссурийск – Владивосток. Предварительно позвонило, договорилось, что его встретят на перроне. Скульптор ненавидел поезда за то, что те почти никогда не приходили строго по расписанию. Это заставляло приезжать заранее, а потом ждать – иногда дольше, чем планировалось, потому что поезд мог и опоздать. Тогда он был еще глуп и не понимал разницы между недостатками, которые можно исправить, и теми, с которыми можно только смириться.

Понимание спрыгнуло с подножки, тонкое, с вьющимися черными волосами, разметанными по плечам. Мать тоже никогда их не заплетала, только стягивала в хвост, когда занималась уборкой или стиркой, чтобы не лезли в глаза. Копия, даже больше чем копия, потому что моложе. Отродье одного из фальшивых пап. Тогда он еще не понял. Но уже начал понимать, с быстротой мысли: «Она такая же красивая. Она такая же развратная?»



Понимание, болтая о чем-то пустом – кажется, о погоде и о том, как странно смотрятся сопки из окна вагона, – сунуло ему в руки сумку, и Скульптор повел ее к машине. Машину он ненавидел тоже, за обман. Предполагалось, что машина дает тебе власть над расстояниями и временем, но на самом деле она делает тебя рабом. Начинает контролировать твою жизнь. Специально ломается, не заводится, глохнет. Тогда он еще не мог так красиво сформулировать мысль, но мысль была.

Понимание вошло в его – ЕГО! – квартиру и тут же сделало ее своей.

На столе поселилась вязаная салфеточка. «Мама вязала, смотри, как ровно!»

На полке с пластинками словно сама собой оказалась подаренная шкатулочка для писем, словно ему нужны были письма. За ней теперь было плохо видно названия на корешках и неудобно их доставать.

На диване и креслах беспорядочно валялась одежда, коврик в прихожей заняли туфли на низком квадратном каблуке, из кухни теперь доносились странные запахи, потому что: «Да разве же мужчина должен готовить, когда в доме есть женщина?! Брысь! Я тебе пирожков напеку, точно таких, как мама делает!»

Какие-то сувенирные ракушки, которые должны были упаковать для отправки домой, но «они же так красиво смотрятся на телевизоре!».

Понимание, кажется, не умело говорить не восклицаниями, и в какой-то момент – кажется, дело было на кухне – Скульптор осознал, что не слушает, а просто смотрит, как шевелятся губы, намазанные вульгарной, слишком красной помадой.

В следующий миг губы исчезли. Скульптор помнил, как стоял несколько секунд, не понимая, почему болит сжатый кулак, что это за груда цветастого тряпья у его ног. Помнил только, что потом руки действовали словно сами по себе. Сами ударили еще раз, для верности и чтобы прекратить это жалкое повизгивание. Сами сняли со шлюхи платье, сами отнесли ее в ванную и разделали. Сами упаковали в клеенку, отвезли на море, привязали груз, сложили в лодку. Сами выбросили за борт.

Пожалуй, только трахал Понимание именно Скульптор, молча, стараясь даже не стонать, хотя в голове и мутилось от наслаждения. И руки, чувствуя это, резали почти нежно, ласково.

Он был ей благодарен. Теперь он понимал. Теперь он был свободен.

Он – Скульптор, ему нужен контроль.



В милицию об исчезновении Понимания он, разумеется, сообщил первым.

Глава 8

I. Опознание

Для большинства нормальных людей в понедельник наступало начало рабочей недели. Дмитрий разницы не ощущал вообще – разве что на дорогах стало больше машин, а на тротуарах за окном – меньше праздно шатающихся людей. А так – рабочий день и рабочий. Вчера, что ли, другой был или позавчера?

В кабинете он был не один. Напротив сидел вызванный накануне Савелий Иванович, отец второй жертвы, выставленной напоказ у маяка. На столе между ними лежала коробка с пятью кольцами а-ля Анжелика, отличающимися формой, материалом и цветом камней.

– Узнаёте какое-нибудь из них? – спросил Дмитрий, не сомневаясь в ответе. Таких совпадений просто не бывало.

Савелий Иванович, едва взглянув, ткнул пальцем во второе слева, серебряное с янтарем.

– Вот это. Хахаль ейный подарил в марте, так Алена и не снимала. Так что, значит, арестовали его все же и нашли? С трупа снял, потому что подарок зажмотил?

Дмитрий вздохнул. Упрямства в этом охотнике-рыболове было на десятерых. И тревожных звоночков от него много исходило. Мужчина выглядел сделанным из камня, словно его ничего не трогало. Даже обвинения звучали ровно, безэмоционально, как у робота. А ведь при первой встрече было не так. Тогда эмоции были.

– Савелий Иванович, я не могу ответить на этот вопрос, независимо от того, так это или не так. Пока идет следствие, все это – тайна… Значит, вы уверены, что именно это кольцо носила Алена? Только по цвету камня или были еще какие-то особенности?

– Там должна быть вмятинка, на внутренней стороне. Дурища наша его и правда не снимала, ну так вот противень доставала, ну и прижала сильнее, чем нужно. Я-то выправил, но не до конца. Руки под это не заточены, да и правду сказать, противно его в руки брать было. Надеялся, такое вот носить перестанет, ан нет. Отдадите? В гроб брошу. Пусть и там носит, раз так дорого.

Дмитрий взял кольцо – и действительно, оно было немного вмято с одной стороны. Значит, все догадки и правда подтверждались, и тем ценнее было свидетельство бомжа, который лежал сейчас в стационаре. Будет ценнее, потому что врачи давали минимум три дня, чтобы привести его в разумное состояние.

«И это еще при условии, что он вспомнит, как все было, без колесниц…»

– Что же, Савелий Иванович, все так, – подтвердил Дмитрий вслух, но подниматься из кресла, давая знать, что дела закончены, не стал. – Скажите, я приглашал вас с женой, но вы пришли один. Что-то случилось?

Мужчина пожал плечами.

– А чего ей тут делать? Я сам могу на все вопросы ответить, а Софья пусть дома сидит. К тому же у ней там подружки с работы собрались, утешают.

«Ага, ее, значит, утешают пусть подружки, не муж, а у вас поддержка есть, Савелий Иванович? Кроме собаки? Или и ту, может, во двор выгнали? И забавно, что про желания жены ничего не сказано, только про свои. Любопытная семья».

– А вы на работу уже вышли? – поинтересовался Дмитрий.

Снова пожатие плечами.

– Больничный еще на несколько дней. Как раз хватит…

– На что, если не секрет?

Чем дальше, тем меньше нравилась ситуация. Дмитрий помнил себя в первые дни после убийства матери. Искушение закрыться в себе было велико. Если бы не сокурсники и знания, которые твердили, что замыкаться нельзя… А то, глядишь, натворил бы дел похлеще, чем переход в милицию.

Уже ставшее привычным пожатие плечами.

– Я хочу взглянуть на тело.

– Я бы… не советовал, – искренне сказал Дмитрий, все еще размышляя о том, на какие дела мужчине нужны еще несколько дней одиночества. – Опознания по фотографиям в таких случаях вполне хватит.

– Это запрещено?

– Нет, запретить это я вам не могу, – признал Дмитрий. – Но…

– Я хочу ее увидеть.

– Что ж, – вздохнул Дмитрий. – Морг находится не здесь. Я могу выписать вам разрешение… а, впрочем, нет. Если вы не против отправиться прямо сейчас, я сам вас отвезу. Тем более что и сам собирался.



Дмитрий видел тело Алены на маяке, видел его на фотографиях. В холодном помещении морга, лежавшее на металлическом столе под грубой простыней, оно выглядело иначе. Не представлением, как на маяке, не просто объектом для съемки, как на фотографиях. Чем-то, что еще недавно жило, а теперь умерло по прихоти какого-то больного ублюдка. Прикрытым не потому, что такие правила, а потому, что сам мир стыдился того, что в нем произошло что-то подобное. Прикрытая простыней, белая и холодная, Алена не казалась спящей, не была умиротворенной – она была мертвой.