Там, куда показал командир, по склону быстро карабкались трое солдат с длинноствольными автоматическими винтовками. «Американские М-16,— машинально определил Мигель.— Если им удастся зайти во фланг на гребне, долго здесь не продержаться». Он поймал на мушку шедшего впереди и спустил курок. Словно споткнувшись, тот дернулся всем телом и покатился вниз. Двое других бросились за камни. Как только кто-то из них пытался продвинуться вперед, Мигель тут же загонял его обратно в укрытие. Стрелять вверх по склону, не видя противника, они даже не пытались, понимая, что толку от этого не будет.
Иван Захарыч мерно посапывал под фуги и прелюдии, не открывая глаза ни на монотонного Антона, ни на запыхавшуюся Зою, ни еще на десяток гнесинских студентов. Филизуг его не тревожил. Сайгонский поднял веки, когда душный зал прорвало ностальгическое виолончельное глиссандо Костика.
Тем временем бой в центре разгорелся всерьез. Наткнувшись на плотный огонь двух десятков автоматов, солдаты залегли. В свою очередь, пулеметные расчеты у околицы деревни не давали поднять головы находившимся на гребне. Но бесконечно так продолжаться не могло. Рано или поздно каратели вызовут на помощь вертолеты. А это гибель...
– Талантливый парень, – шепнул он Филиппу Андреевичу. – Но сопьется, умрет в канаве.
– Откуда знаешь?
Мигель окинул тоскливым взглядом каменистую полоску земли с невысокой травой и редкими кустиками, которой суждено стать местом его последнего боя. Внизу в полукилометре солнце безмятежно заливало своими лучами черепичные крыши и глиняные стены затерянной в горах деревни. Пенья Бланко — Белый Камень, да, видно, не зря в ее названии было что-то кладбищенское.
– Я их сотнями видел. Они всегда играют как в последний раз.
Зал долго не отпускал Костика. Он растрогался, сыграл на бис кружева «Вариаций на тему рококо» Чайковского. Потом поклонился в пояс, как посыльный перед царем-батюшкой. Его бабочка на обвисшей резинке достала до пупка, и первые ряды загоготали, утирая слезы.
Какое-то движение совсем рядом заставило Мигеля скосить глаза. Это был паренек-проводник. Рубаха на плече пропиталась кровью, одна рука безжизненно повисла вдоль тела, зато на лице сияла радостная улыбка.
– Ей-богу, прекрасен, шут гороховый, – умилялся вспотевший Иван Захарыч. – Ну ладно, разбуди, когда твой лабать начнет.
– Да ты и сам проснешься, Ваня. Из гроба встанешь, – вальяжно развалившись в кресле, заверил Филизуг.
— Она на месте! — крикнул он обернувшемуся Ипсинто.
– Джузеппе Тартини. «Дьявольские трели». Соната для скрипки с оркестром. В роли оркестра – наша незабвенная пианистка Клавдия Ивановна. – Студент-конферансье волновался, заглядывая в бумажку. – Партию скрипки исполняет Ярослав Кречет.
Командир облегченно вздохнул и торопливо поднес к губам висевший на шее свисток. В трескотню выстрелов ворвалась пронзительная трель.
Филизуг вздрогнул. Он не ожидал, что Славочка возьмет псевдоним, даже не обсудив с ним варианты. Новое имя хлестнуло Филиппа по сердцу, он вдруг почувствовал, что самый близкий человек проходит через него, не оборачиваясь, как сквозь застиранное белье на веревках, мешающее видеть солнце.
— За мной,— коротко приказал он Мигелю, ящерицей отползая с гребня...
Зал замолчал. Первое же вибрато в Славочкиных пальцах вплелось в оглушительную тишину бархатным бутоном, который плавно, волнующе, пульсируя и дрожа, начал раскрываться бесстыжим, порочным бордовым цветком. Не сорвать, не измять его в руках было невозможно. Зрителям стало тяжело дышать. Он трогал не струны. Он кончиками пальцев касался запретных мыслей, фантазий, чувств. Филизуг закрыл лицо ладонями. Этим невозможно было делиться со всеми. Это было лично его. Выбрано, выпестовано, отогрето, вылеплено руками. Смотреть на киношную Славочкину красоту казалось невыносимым. Его будто выбрали из миллионного кастинга на роль лучшего скрипача Вселенной. Филипп застонал, резко повернулся к Сайгонскому. Иван Захарыч сидел бледный с застывшим и изумленным взглядом. Его губы двигались, руки дрожали. С последней нотой он вскочил, потеряв дорогой плетеный портфель, и, не стесняясь отбить вместе со всеми ладони, закричал на весь зал: «Ты мой, сукин сын!»
В зеленом гроте прямо на камнях устало прилегли трое партизан. Четвертый, Херонимо, склонился над чем-то маленьким, завернутым в выгоревшие солдатские куртки. «Откуда взялся ребенок?» — удивился про себя Мигель. Когда он заглянул через плечо командира, волосы у него встали дыбом. Совсем еще юное лицо, по-детски припухлый рот, густые длинные ресницы опущенных век. И заливающие щеки чернотой огромные синяки. А голова, которую бережно поддерживал Херонимо, вся седая.
Глава 18
Антон бежал по перрону, поезд уже стоял, потоки пассажиров текли ему навстречу. У последнего вагона виднелись две женские фигуры. Антон выдохнул, запыхавшись, затормозил перед ними на покрытом ледком асфальте.
— Негодяй,— сквозь зубы выдавил Ипсинто, добавив крепкое ругательство в адрес наконец-то нашедшего свою могилу майора Кортеса.
– Дарья Сергеевна, Катя?
– Мы. А где Славочка?
— Мы затаились под скалой, слушая, как, постепенно отдаляясь в горах, затихает перестрелка. Херонимо рассказал о гибели Хосе. Он отходил последним, прикрывая остальных, и подорвал себя гранатой, когда из кустов на него внезапно навалились чучос. С рассветом двинулись домой. Идти Камила не могла, и мы по очереди несли ее на самодельных носилках. В лагере командир перед строем похвалил меня. Сказал, что я меткий стрелок.— Мигель немного помолчал, а потом добавил извиняющимся тоном: — С тех пор меня и зовут «Тиро Фихо».
– У нас отчетный концерт идет прямо сейчас. Я уже отыграл, пойдемте, провожу вас в общежитие. Давайте меняться.
— А как же ранение?
Антон передал Катюше футляр со скрипкой и взял ее чемодан. Дарья Сергеевна вручила ему одну из сумок.
– Как здесь красиво! – Катюша улыбалась. Падал снег, в ямочку на ее щеке опустилась ювелирная снежинка. – Просто волшебство какое-то!
— Ну, это был уже другой бой...
Антон пожал плечами, он не видел ничего волшебного в заплеванном перроне, воняющем мазутом, грязными матрасами и недочищенными туалетами из вагонов.
– Здание вокзала словно замок. В каком году его построили? – Катюша не унималась.
А. Макаров
– Не знаю. – Антону не приходило в голову интересоваться историей вокзалов.
– Катя, смотри же под ноги, – одернула дочь Дарья Сергеевна.
Чтить труды и борения ...
Они спустились в метро, час пик уже миновал, но сидячих мест в вагонах не было. Антон стиснул зубы, Дарья Сергеевна цепко ухватила поручень. Катюша очарованно оглядывалась – в Н-ске только начинали строить первую ветку метро. Вдруг закрыв лицо руками, будто увидела НЛО, она шепнула на ухо Антону:
– Смотрите, живые панки, с ирокезами! Какие модные, я никогда не видела панков своими глазами. Правда, что они здесь так в институт ходят?
– В наш – нет. А вообще – да. – Антон был поражен способностью старшеклассницы восторгаться обыденными вещами.
— Да там и нет ничего интересного, — сказала Олив. — Ничегошеньки не видать. Ой, смотрите, кто это там?
Дидиш поглядел вдаль:
С самого детства его ничего не удивляло. Родившись, Антон принял этот мир весьма равнодушно, будто был знаком с ним давно и даже участвовал в его создании. На фотографиях с детсадовских утренников среди веселой ребятни Антон стоял понурым отрешенным зайцем. На школьных концертах – переросшим унылым ботаном с непропорционально маленькой скрипочкой, на которой учился играть без энтузиазма, но и без трагедии, свойственной одногодкам. Он не причинял хлопот родителям, хотя и не давал повода для гордости. Поэтому они были рады пристроить сына в столичный институт, как только он вырос, подальше от родного города.
— Похоже, велосипедист.
— Я поехал, — сказал Жуйживьом. — Прощайте, дети. Он еще раз поцеловал Олив. Она охотно позволяла это делать, если ее целовали нежно.
Пока дошли до общаги, началась метель, и Катюша восхищалась заснеженной Москвой, будто попала в сказку Андерсена на этапе счастливого финала. Она так радушно заулыбалась вахтеру, что тот забыл гаркнуть: «Куда, вашу мать?» – и пропустил троицу к лифтам. Перед заляпанной дверью в комнату она остановилась, прижав ладони к губам, словно именно оттуда должна была выпорхнуть птица счастья. Вместо птицы под ноги гостям нырнул заспанный Варфоломей, и Катюша засмеялась от восторга, подняв его за подмышки на руки.
Оживший мотор визгливо завыл; профессор с места врубил скорость. У подножия дюны машина фыркнула и разом махнула через хребет. Теперь Жуйживьом не менял направления. Уверенной рукой он сжимал руль, нога упрямо давила на газ. Ему казалось, что он мчится прямо на стену. Черная зона приближалась и росла, загораживая собою все. Внезапно машину накрыл тяжелый ледяной мрак. В том месте, где это произошло, в черной стене осталась вмятина, мало-помалу затянувшаяся. Как смятая резина медленно принимает изначальную форму, так и непроницаемая стена постепенно восстановила свою ровную и гладкую поверхность. Только двойной след шин напоминал о том, что здесь только что проехал доктор Жуйживьом.
– Ладно, пристройте Катю ночевать, а я поехала к Шадгизу, он обещал мне сдать какое-то жилье, – устало сказала Дарья Сергеевна, окинув взглядом упрощенную обстановку общежитской комнаты. – Поцелуйте от меня Славочку, увидимся завтра.
Велосипедист соскочил на землю в нескольких метрах от детей, следивших за его приближением, и подошел, ведя велосипед за руль. Колеса увязали в песке по самые ободья, и никелированные детали успели отшлифоваться до ослепительного блеска.
Она чмокнула Катюшу в лоб, переложила из чемодана в свою авоську собственноручно закрученные соления с бутылкой водки и попрощалась.
— Здравствуйте, дети, — сказал инспектор.
Антон вышел на кухню и вернулся с горячим чайником и открытой банкой сгущенки. Они сели пить чай. Катюша попыталась налить сгущенку каждому в блюдце.
— Здравствуйте, месье, — ответил Дидиш.
Олив придвинулась ближе к мальчику. Ей не понравилась фуражка велосипедиста.
– Зачем? – удивился Антон. – Придется же мыть лишнюю посуду. Из банки вкуснее.
— Вы тут не видели человека по имени Жуйживьом?
Варфоломей прыгнул на колени Антону и стал загребать лапой по столу, требуя свой порции сгущенного молока. Антон дал облизать коту свою ложку, а потом задумчиво положил ее себе в рот.
— Видели, — сказал мальчик, но Олив пихнула его локтем.
Катюша залилась смехом:
— Сегодня — не видели, — сказала она.
Дидиш открыл было рот, но Олив опередила его:
– Какой вы чудесный! Зачем же после кота?
— Он уехал вчера, чтобы сесть на автобус.
Антон растерялся. Понял, что выглядит придурком. Покраснел. Попытался сбросить Варфоломея, но тот, уцепившись когтем, повис на концертных брюках. Катюша непрерывно смеялась, наполняя воздух сотней колокольчиков. Антон не выдержал, отодрал кота и тоже захохотал. Вытирая слезы, он не мог оторвать взгляда от влажных глаз и ямочки на щеке, такой нежной и глубокой, что там, казалось, могла бы застрять ночная звезда. На мир вдруг вылилась огромная банка краски, будто через компьютерную программу пропустили старый черно-белый фильм, и он стал трехмерным, выпуклым, горячим.
— Не городи ерунду, — сказал инспектор. — С вами только что был человек. У него машина.
– Это чей смех? – Славочка с Костиком застыли перед дверью в комнате. Они вернулись с концерта, поддав по пути в честь окончания учебного года и предложения Славочке сотрудничать с крупнейшим продюсером и импресарио.
— А, это молочник, — сказала Олив.
– Антон? – предположил Костик в недоумении.
— Хочешь сесть в тюрьму за вранье? — спросил инспектор.
– Разве он смеется? Ты слышал, чтобы он когда-нибудь смеялся? – Славочка толкнул дверь, замерев от удивления.
— Я не хочу с вами разговаривать, — сказала Олив. — И ничего я не вру.
– Господи, он влюбился, – выдохнул Костик, ставя виолончель в угол комнаты.
— А ну говори, кто это был, — повернулся инспектор к Дидишу. — Если скажешь, подарю тебе мой велосипед.
Катюша бросилась на шею Славочке, они с нежностью расцеловались. Парни отвернулись, засмущавшись.
Дидиш посмотрел на Олив, потом на велосипед. Олив выглядела недовольной, но велосипед так заманчиво блестел.
– Моя любимая сестренка, – представил Славочка.
— Это был... — начал Дидиш.
– Мы уже поняли, – резюмировал Костик, целуя девушке руки.
— Это был один из инженеров, — выпалила Олив. — Тот, у которого собачье имя.
– Ты так оброс, и ты пьяный! Как же я скучала. И папа. Он тоже так скучал! – Катюша не выдержала накала эмоций и заплакала.
– Нереальная милота, чудо какое-то, – задумчиво произнес Костик, заглатывая остатки сгущенки. – Если бы не вы, пацаны, я б женился на ней сию секунду.
— Вот как? — сказал инспектор. — У которого собачье имя, правда? — С грозным видом он подступил к Олив. — Я только что видел его в гостинице, маленькая дрянь.
Глава 19
— А вот и нет! Это был он! — заупрямилась Олив. Инспектор поднял руку, будто собирался ее ударить, и девочка инстинктивно заслонилась локтем. От этого жеста выступили вперед ее маленькие круглые грудки, а у инспектора было хорошее зрение.
Мне повезло: в семнадцать лет я исколесил Томск вдоль и поперек. Такая уж у меня была работа — погрузить, а в нужном месте выгрузить кирпич или бумажные подушки, набитые цементом, но чаще фляги со сметаной или бочки с сухим молоком. Днем работал, а вечером слушал лекции в университете.
— Ну что ж, я знаю другой способ, — сказал он.
Новый год встречали в коммуналке у Филизуга. Антон в последний момент сдал билет домой в Питер, пытаясь надышаться одним воздухом с Катюшей. Дарья Сергеевна наготовила салатов и зажарила курицу, Славочка помыл в коммуналке пол, Филипп Андреевич купил шампанского и развесил гирлянду на ковре и шторах. Костик собирался к Машке и даже втащил елку в ее квартиру на Кутузовском, но, напившись раньше времени, был изгнан за пару часов до боя курантов. С горя позвонил Славочке и получил четкие инструкции, как добраться до Староконюшенного переулка на метро. В чехле его виолончели – он собрался посвятить Машке «Испанскую серенаду» Глазунова – был припрятан костюм Деда Мороза для ролевых, как ему мечталось, игр. Красный кафтан, шапку и бороду Костик прихватил под шумок в Союзе ветеранов, где накануне выступал в праздничном концерте. На заработанные деньги купил Машке две бутылки хереса, которые в итоге и прикончил, засмотревшись на ее тонкие лодыжки, пока в коротком платье от Шервино она развешивала шары на елке.
— Вы мне надоели, — сказала Олив. — Все равно это был один из инженеров.
Фургоны я не любил — в них темно и сыро, как в подземелье, другое дело — бортовая машина. Закоченеешь в морозы (они тогда были ого-го-го), зато столько разного увидишь.
Инспектор придвинулся ближе.
Все уже сидели за накрытым столом, когда он вошел. Утирая капли пота под красной шапкой и отплевываясь от ватной бороды, Костик хрипло продекламировал:
— Держи мой велосипед, — сказал он Дидишу. — Можешь покататься.
А посмотреть было на что: Томск, куда я приехал учиться из Восточного Казахстана,— город старинный, теремной, каждый дом в нем поставлен наособицу. Чего только нет — и дворцы с колоннами, и хоромы из лиственницы и кедра с кружевными подзорами, наличниками, пилястрами, и строения из необлицованного красного кирпича, настенные украсы которых выложены под деревянную резьбу, и особняки из одномерных бревен на кирпичных цоколях...
Залез Костян на табуретку,И тут заходит Дед Мороз.Пришлось прочесть стишок про зиму,А с суицидом подождать.
Дидиш посмотрел на Олив. Вид у нее был испуганный.
Парни оживились, засмеялись, женщины недоуменно переглянулись. Костика усадили между Дарьей Сергеевной и Катюшей. Он жадно набросился на салаты, пропихивая ложку в узкий разрез между усами и бородой. Дарья Сергеевна брезгливо отодвинулась, вспоминая вечно пьяного на всех праздниках мужа. Катюша сердечно сняла с него скоморошьи доспехи и налила шампанского. Костик с благодарностью кинулся ее целовать, за что получил от Антона крепкий подзатыльник.
— Оставьте ее в покое. Не трогайте ее, — сказал мальчик, оттолкнув велосипед, который инспектор успел сунуть ему в руки. — Я не хочу, чтобы вы дотрагивались до нее. Все лезут потрогать ее и поцеловать. Мне это уже осточертело. Это моя подружка, а не ваша, в конце концов, и если вы начнете к ней приставать, я сломаю ваш велосипед.
А что за крыши у этих домов! Не крыши, а шатры — то островерхие с чешуйчатыми кровлями, то округлые, похожие на купола. С одной горделиво устремился в небо шпиль, с другой — резной деревянный фонарь, с третьей — фантастические коньки и драконы. Неожиданно промелькнет затейливое слуховое окно, или круглый парапет с солнечной розеткой в углублении, или темный жестяной наголовник водосточной трубы, похожий на диковинный цветок...
— Ишь ты, — сказал инспектор. — Ты тоже захотел в тюрьму?
– Друзья, – поднялся Филизуг. – В новом году каждый пройдет свой путь. Для кого-то это будет путь к славе, для кого-то – дорога к забвению. Одни расстанутся со своими страхами, другие – со своей любовью. Так выпьем за то, чтобы навсегда запомнить этот миг, когда мы, молодые и красивые, сидим за одним столом и имеем счастье видеть друг друга, слышать друг друга, восхищаться друг другом!
...Смотри, постигай, сопоставляй!
— Ну был у нас тут профессор, — решился Дидиш. — Теперь я вам все сказал. Оставьте Олив в покое.
– Филипп, ну за упокой, ей-богу, – пробурчала Дарья Сергеевна, поднимая со всеми бокалы. – Просто будем здоровы и счастливы!
И я постигал.
— Я оставлю ее в покое, если сочту это нужным, — сказал инспектор. — Она заслужила того, чтобы сесть за решетку. — И он схватил Олив за плечи.
Все чокнулись, зашумели, в телевизоре появилось румяное лицо президента. Он тоже пожелал счастья. Когда пробили куранты, Филизуг надел красную шапку Костикова Деда Мороза, взял большой целлофановый пакет с Памелой Андерсон и начал торжественно доставать подарки. Дарье Сергеевне вручил шелковый платок к зеленому платью, Катюше с Антоном – упаковку шоколадных сникерсов, Славочке – дорогое кожаное портмоне. Костик в планах на подарки не значился. Но не обиделся, поскольку к этому времени мерно храпел, откинувшись на спинку дивана.
Дидиш размахнулся ногой и изо всех сил пнул колесо в то место, откуда расходятся спицы. Лязгнуло железо.
Уже через месяца два-три почувствовал, что более или менее изучил не только достопримечательности Томска, но и его рельеф, географию — взвозы и спуски, мощеные тракты и немощеные улицы с чудными названиями — Эуштинская, Тояновская, Татарская, Басандайская, Обруб, первый и второй Кузнечные взвозы, Лагерный сад, Соляная и Конная площади, Юрточный переулок, Каштак... В каждом тайна, требующая разгадки.
– И у меня для тебя есть подарок, Филипп, – встала Дарья Сергеевна.
— Пустите ее, — повторил мальчик, — или я вам тоже пинков надаю.
– Ну что вы, не надо, – сконфузился Филизуг.
Инспектор выпустил Олив и стал от гнева, весь красный. Он сунул руку в карман и вытащил оттуда здоровенный эгализатор.
Томск открывался мне то парадной, то будничной стороной. К парадной относилась прежде всего его вузовская часть. Здания здесь, как правило, величавые и вместе с тем академически строгие, старомодные. Иное дело — примыкающие к ней районы. До революции в них жительствовали золотопромышленники, основавшие бывшую Миллионную улицу, и купцы. Они любили роскошество и витиеватость, а потому дома свои, а заодно лавки и магазины, торговые склады и мастерские, конторы и постоялые дворы с каретниками стремились возвести так, чтобы поразить воображение сограждан. При всем несходстве эти две части Томска сливались воедино, образуя запоминающийся ансамбль.
Дарья Сергеевна нырнула в сумку рядом с диваном и вытащила бархатный черный чехол для смычка на длинной «молнии».
— Если ты не перестанешь, я выстрелю, — предупредил он.
— А мне плевать, — сказал мальчик.
– Чтобы ты, Филипп, продолжил свой путь как талантливый педагог и музыкант. Сама сшила. Не обессудь.
А рядом сосуществовала еще одна сторона, возведенная в начале века ремесленниками, служащими, неимущим рабочим людом. Она не столь узорна и богата, но тоже по-своему интересна. Дома здесь рубленые, окна не по-сибирски просторные, резьба простая, но выразительная. Одно плохо: многие строения обветшали, скособочились; крыши латаны-перелатаны, деревянные кружева порушены, ставни на одном и том же доме покрашены в две, а то и три разные краски — по числу хозяев. О заборах и говорить нечего — покосились, стали щербатыми, того и гляди завалятся.
Олив бросилась между инспектором и Дидишем.
Филизуг остолбенел. Он и правда как-то упоминал, что в музыкальные магазины не завозят футляры для смычков. Но не ожидал, что эта толстокожая женщина способна слышать хоть кого-то, кроме собственного сыночки. Чехол был элегантный, двуслойный, с вышитой золотыми нитками виньеткой «Ф.А.И.» Филипп Андреевич обнял Дарью Сергеевну. На глаза навернулись крупные слезы.
— Если вы застрелите его, — закричала она, — я подниму такой шум, что вы умрете. Оставьте нас в покое, мерзкий старый шпик! Убирайтесь вон с вашей идиотской фуражкой! Вы гадкий, гнусный, вы не посмеете меня тронуть. Попробуйте только суньтесь, я искусаю вас.
«Хозяев много, потому, наверное, и нет хозяйского догляда,— думал я, подпрыгивая на мешках с цементом.— Обидно. Музей же...»
– Спасибо, мама.
— Тогда вот что я сделаю, — сказал инспектор, — я застрелю вас обоих, а потом буду трогать тебя, сколько захочу.
– Ну что ты, сынок… все будет хорошо. – Она погладила его по волосам широкой и натруженной ладонью.
— Ах вы поганый старый фараон! — вскричала Олив. — Это так-то вы выполняете свой долг! Вашей жене и дочери нечем гордиться. Только и умеете вы, полицейские, что в людей стрелять. Все, на что вы способны, это старушек и детей через улицу переводить. Или раздавленную собачку с мостовой подобрать. Но со всеми вашими эгализаторами и фуражками вы не можете сами арестовать одного несчастного профессора Жуйживьома!
Однако вскоре я стал замечать, что в Томске началось наступление на ветхость. В разных концах города почти одновременно было снесено десятка три развалюх. Затем настала очередь заборов. К удивлению моему, вместе с неприглядными загородками рухнули наземь и добротные ограды, железные решетки и даже резные ворота. К счастью, не все. Но те, что остались, торчали теперь в провалах обнажившихся дворов сиротливо и неприютно.
Славочка опять почувствовал себя неловко. Загруженный репетициями и концертами, он снова не успел никому приготовить подарки.
Инспектор задумался, сунул эгализатор обратно в карман и отвернулся. Постояв с минуту, он поднял велосипед. Переднее колесо уже не крутилось. Оно было все искорежено. Инспектор ухватился за руль и оглядел песок под ногами. На нем явственно отпечатались следы профессорской машины. Инспектор покачал головой и посмотрел на детей. Вид у него был смущенный. Мгновение спустя он уже шел в том направлении, где исчез профессор.
– А давайте сыграйте квартетом, – вдруг предложил он. – «Зиму» Вивальди! Костян, вставай, обормот пьяный!
Вот тогда и задумался я впервые о том, что архитектура прошлого имеет свои законы, что ее так просто, лишь отсекая отжившее, мешающее взгляду, к сегодняшнему времени не приспособишь. Те же заборы взять. Возводились они прежде всего с практической целью: охранить дом, отгородить его от внешнего мира... Но ведь была и другая надобность в них. Именно заборы скрывали неприглядность дворовых построек. Заборы же придавали улице непрерывность, заставляя вспомнить линию крепостной стены. А так как практически все сибирские города начинались с крепостей, то становилась понятной именно такая застройка.
Олив и Дидиш остались на прежнем месте. Оба были сильно напуганы. Они провожали глазами инспектора, который удалялся от них, взбираясь на холмы, спускаясь в низины и таща за собой ненужный велосипед; он все уменьшался. Шел он ровным шагом, не сбавляя скорости, никуда не сворачивая с двойной колеи, проложенной профессором; потом глубоко вздохнул и вошел в черную зону. Красное стеклышко на крыле велосипеда мелькнуло напоследок и потухло, точно глаз, припечатанный ударом кулака.
В каком-то эпическом порыве все вскочили, набросили на себя одежду, взяли инструменты и шумной компанией двинулись на Арбат. Возле театра Вахтангова было людно, группа акробатов на ковре показывала номера. Мужчины выстроились, сверили инструменты, подтянули Костику под попу ящик из-под шампанского, что-то обговорили под руководством Филизуга и вступили. С первых нот вокруг играющей четверки появились парочки, потом компании, и через несколько минут музыкантов обступила толпа, завороженная глубоким и симфоническим звучанием Вивальди. Горели фонари, шел снег, Дарья Сергеевна безуспешно пыталась прикрыть шарфом расхристанного Славочку. Катюша, замерев, зажав губами кусочек пушистой варежки, смотрела, как взлетают смычки, как рдеют щеки и мечется на ветру отросшая шевелюра ее брата, как вдохновенно запрокидывает голову и прикрывает глаза Антон, как уходит в себя и становится абсолютно отрешенным Костик в шутовском кафтане Деда Мороза, как учитель со странной кличкой Филизуг дирижирует головой и одновременно скользит по грифу изящными и покрасневшими от мороза пальцами. Как толпа взрывается аплодисментами и восторженными криками, требует на бис, не отпускает, окружает в кольцо, и новогодняя выходка превращается в полноценный часовой концерт.
Олив сорвалась с места и бросилась к отелю, Дидиш побежал следом. Он звал ее, но она плакала и не обращала внимания. Коричневая корзина с копошащимися в ней люмитками осталась стоять на песке. Олив часто спотыкалась, потому что глаза ее не видели и думали о другом.
Томская крепость поставлена была в начале семнадцатого века на одном из глинистых холмов при слиянии рек Ушайки и Томи. Конечно, ничего из построек того времени здесь не сохранилось да и вряд ли могло сохраниться: даже смолистое дерево служит не более ста пятидесяти лет, к тому же трудно уберечь деревянный город от опустошительных пожаров. И все же крепость исчезла не безвозвратно. В областном краеведческом музее я увидел ее макет, созданный по архивным документам: ряды заостренных кверху бревен над Обрубом (обрубленный и сделанный неприступным склон); пять сторожевых башен, а также складские и жилые избы, встроенные в замкнутую стену, составленную из городен (двухэтажный сруб о две стены, каждый длиною до четырех метров); посредине — трехъярусная деревянная церковь Бориса и Глеба.
– Всем срочно водки! – командовал протрезвевший Костик, когда они, хохоча и подпрыгивая, возвращались домой. Напоследок он успел пробежаться вокруг зрителей с красной шапкой и собрать неплохой гонорар.
XIII
– Это мой самый счастливый Новый год, – шепнула Катюша Антону.
Историю создания крепости я узнал там же, в музее. Она оказалась весьма примечательной. В январе 1604 года князь татарского племени эушта Тоян отправился в Москву к Борису Годунову просить защиты от степняков, разорявших его мирные юрты. Русский царь принял его приветливо, и не где-нибудь, а в Грановитой палате, велел отрядить с ним разведчиков. Те и отыскали удобный для крепости холм в низовьях Томи, сделали план местности и доставили его в приказ Казанского и Мещерского дворца. А по весне, как только сошел лед, из Тюмени, Сургута, Тобольска, Пелыма под началом казацкого головы Гаврилы Писемского и письменного головы Василия Тыркова прибыли на грузовых дощаниках в земли Тояна двести русских служилых людей. Всего за лето вместе с эуштинцами и людьми остяцкого князя Онжи Алачева они и построили Томскую крепость.
Аббат Грыжан и Анжель ждали под крышей Атанагоровской палатки. Археолог оставил их ненадолго, а сам отправился на поиски бронзовой девушки.
– И мой, – ответил он. – Выходи за меня замуж.
– Я же школьница. – Она засмеялась.
Первым спокойствие нарушил Грыжан.
Вскоре возле нее вырос посад, появились пашни. В 1623 году кузнец Федор Еремеев неподалеку от крепости (район Лагерного сада) нашел железную руду, построил домницу и начал выплавлять сыродутное железо, делать из него пушки. Появились кузнечные и другие ремесленные ряды. Постепенно начал складываться «нижний» город, главным занятием которого на долгое время стали извоз и торговля. И неудивительно, что его облик многое позаимствовал от давшей ему жизнь крепости.
— Вы все еще пребываете в своем дурацком умонастроении? — спросил он. — В сексуальном смысле, я хочу сказать.
– Я дождусь. – Он незаметно для Дарьи Сергеевны нагнулся и чмокнул ее в ямочку на щеке.
— О, вы бесконечно правы, что жаждете дать мне хорошего пинка, — сказал Анжель. — То, чего я хотел, — отвратно. Но я в самом деле хотел этого, потому что моей физической оболочке теперь нужна женщина.
– Я все видел, – погрозил Славочка.
Даже на самых неказистых окраинных улицах Томска, по-деревенски тихих, поросших лопухами и крапивой, загроможденных штабелями дров или кучами золы, а зимою заметенных снегом, ощущал я отголосок той далекой «крепостной» архитектуры. Она давала о себе знать то скрещенными копьями на чердачном окне, то верхними оконцами, похожими на бойницы, то строениями без окон, сложенными наподобие городен...
— В добрый час! — сказал аббат. — Вот это я понимаю. Нет ничего проще: займитесь малышкой, которая сейчас придет.
– Прошу руки твоей сестры, – парировал Антон.
— Да-да, займусь, — сказал Анжель. — Просто в моей жизни был момент, когда я этого не мог. Я непременно хотел любить женщину, с которой в первый раз лягу в постель.
Удивительное дело, без заборов улицы многое потеряли, враз стали какими-то неприбранными, разворошенными. И теперь я смотрел на них с жалостью и сочувствием.
– Братан, ты – единственный в этом мире, кому я могу ее доверить, – серьезно сказал Славочка, и они обнялись, хлопая друг друга по спинам.
— И вам это удалось?
Однажды машина наша заглохла на Большой Подгорной, как раз под семиглавой церковью на Воскресенской горе, переименованной вскоре в Октябрьскую.
Дома пили горячий чай вперемешку с водкой.
— Удалось, — сказал Анжель, — только я не вполне уверен, потому что у меня дважды создавалось такое впечатление с тех пор, как я люблю Рошель.
– Ты заметил, как он вывел стаккато, какая пошла вибрация, как ожили арпеджио, – шепнул Славочка Костику, кивая в сторону Антона.
Чтобы скоротать время, пока водитель будет чинить мотор, я по привычке начал приглядываться к строениям вокруг. Мое внимание привлек трехэтажный дом, врезанный в склон задней стеной первого этажа, сложенного из кирпича и хорошо оштукатуренного. В верхние этажи с двух сторон вели крутые лестничные пролеты с огородками и тесовыми тамбурами. Но самое интересное было на крыше — деревянная беседка на шести столбах с выгнутыми скатами кровли и шпилем.
— Какое впечатление? — спросил Грыжан.
– Жаль, что Варфоломей не слышал, – задумчиво ответил Костик. – Интересно, что бы он сказал?
Ноги сами устремились к дому.
— Впечатление, что я знаю, — сказал Анжель, — что я уверен. Что я уверен в том, что надо делать. Что я знаю, зачем живу.
Под утро Антон с Костиком уехали в общагу, Дарья Сергеевна с Катюшей ушли на квартиру, которую сдал им на неделю Шадгиз, Славочка остался у Филизуга.
— Кого ищешь, сынок? — неожиданно окликнул меня по-домашнему одетый человек преклонных лет с ведром угля в руке.
— И зачем же вы живете? — спросил Грыжан.
– В этом году ты покинешь меня, – констатировал Филипп Андреевич.
— Никого,— замялся я.— Смотрю, и все... А это у вас что на крыше? Как наблюдательная вышка.
— Я не в состоянии это объяснить. Это очень трудно выразить, если не привык выражаться словами.
– Фил, что за бред? Что за декадентские настроения? Просто ты привык держать меня на поводке. А я уже не щенок, – ответил Славочка, сладко растягиваясь на заваленном подарками диване.
— Можно сказать, и вышка. А вообще-то веранда.
— Вернемся к началу, — предложил Грыжан. — Вы меня вконец запутали, и я, признаться, потерял нить. Это совсем мне не свойственно. Или, может, я не Грыжан? Итак?..
— Разве веранды на крыше бывают? — усомнился я.
Глава 20
— Дело в том, — начал Анжель, — что я любил одну женщину. Для нас обоих это было впервые. Тогда у меня все получилось, я вам уже говорил. Теперь я люблю Рошель. Не так давно. А она... Она ко мне бесчувственна...
— А чего ж не бывать? Ведь стоит...
В новом году Филизугу дали квартиру. Он набрал больше учеников, чтобы обставить ее и произвести на Славочку впечатление. Но с каждым днем чувствовал, что теряет силы. Лечиться Филипп Андреевич не любил, полагал, что это возрастное недомогание, и со временем все пройдет. Иван Захарыч организовал репетиции Славочки с московским симфоническим оркестром. Филизуг позвонил Сайгонскому и попросил официально назначить его Славочкиным педагогом.
— Не употребляйте столь тоскливых оборотов, — сказал Грыжан. — Вы не можете этого знать.
Слово за слово, и вот уже вслед за ним я несу по скрипучей лестнице ведро угля на третий этаж. Затем мы поднимаемся на веранду. Взгляду открывается неожиданно широкая панорама. Неподалеку, по улице Розы Люксембург, мимо желтого каменного здания с круглой башней, деловито тарахтит трамвай. Дальше зубчатыми линиями тянутся Ленинский проспект, улица Карла Маркса, набережная Томи...
— Но она спит с Анной. Он ее изнашивает. Он ее корежит. Он ее разрушает. Он это делает с ее согласия и вовсе не преднамеренно. Только что это меняет?
– Ты что, хочешь поссорить меня с дирижером? – возмущался Иван Захарыч. – Знаешь, чего мне стоило убедить их начать работать с неизвестным музыкантом? Пацаном, студентом? Учи его сколько влезет вне официальных репетиций, зачем лезть на рожон?
Немало увидел я с той веранды, еще больше узнал.
— Это многое меняет, — сказал Грыжан. — Ведь вы не злитесь из-за этого на Анну?
— Это хорошо, сынок, что ты не только под ноги, но и наверх заглядываешь,— сказал мне на прощанье новый знакомый.— Так и надо. Интересное под ногами не валяется — за ним полазить надо, поспрашивать, вдуматься. Будет время, на улицу Карла Маркса забеги, где архив. Там раньше ломбард был. А на ломбарде герб Томска есть. Он один в городе и сохранился. Посмотри, не пожалеешь.
— Нет, не злюсь, и все же постепенно перестаю его любить. Он слишком долго ею пользуется, а вначале говорил, что ему на нее плевать.
Но Славочка уже стал неуловимым. Не выходил на связь, не являлся в условленное место, не звонил. Осенью Филизуг встретился с бывшим своим поклонником, врачом-гематологом. Тот встревоженно покачал головой и положил музыканта на обследование в кремлевскую больницу. У Филиппа Андреевича диагностировали рак крови четвертой степени. Потянулись невыносимые месяцы химиотерапии. Славочка не давал о себе знать, Филизуг рискнул позвонить в Н-ск. Дарья Сергеевна приехала через три дня. Пришла в больницу с полными сумками лоточков, баночек, пакетиков с едой, сладостями, соленьями. Филипп Андреевич дал ей ключ от новой квартиры в Крылатском. Она ездила к нему каждый день, меняла белье, покупала фрукты, кормила с ложечки. Филизуг угасал.
— Знакомая история, — сказал аббат. — А потом они берут да и женятся на них.
Водитель все еще возился с мотором, и я, не мешкая, отправился к зданию областного архива, благо оно почти рядом.
– Мама, я хочу увидеть Славика, – повторял он бесцветными губами.
— Он уже не женится на ней. В общем, она меня не любит, а я ее люблю, но вижу, что ее песенка спета.
Разгоряченный быстрой ходьбой и нетерпением, остановился под массивными стенами бывшего ломбарда, стал искать глазами герб, но что за чертовщина? — его нигде не было. Пометавшись туда-сюда, догадался наконец перейти на противоположную сторону. И сразу заметил под крышей выразительную лепнину: вздыбленный конь на гербовом щите.
– Филипп, через две недели его первый сольный концерт. Ну афиши уже по всей столице. Хочешь, чтобы он сорвался? Я даже не звоню ему и не говорю, что живу в Москве. Зачем беспокоить? Отыграет, и тут же ему сообщу, даю слово.
— Да нет, она еще ничего. Несмотря на ваши тошнотворные описания.
К тому времени мне уже приходилось видеть гербы различных сибирских городов, и вот что я подметил: на гербах Кузнецка, Красноярска и некоторых других в нижней части гарцевал все тот же скакун. Только там он занимал нижнюю часть рисунка, а здесь — весь щит.
– Этого концерта не было бы без меня… – стонал Филизуг.
— Этого недостаточно. Мне все равно, что когда-то, до нашей встречи, она была лучше. Невыносимо видеть теперешнюю ее деградацию, которая происходит без моего участия.
«Маленький конь — отражение большого»,— подумалось мне.
– Ты много дал ему, Филипп, это правда. Но и взял сполна, чего уж там. – Голос Дарьи Сергеевны стал железным.
— Помилуйте, но ведь и с вашим участием эта деградация непременно произошла бы.
Еще подумалось, что скакун, изображенный на гербе старинного Томска, очень похож на мифического Пегаса. Правда, крыльев у него не было, зато грива развивалась крылато и вдохновенно. Именно таким, по моему разумению, и должен быть герб города, давным-давно снискавшего славу сибирских Афин.
– Я хочу его послушать. Достаньте мне билет, пригласительный. Сайгонский, гадина, игнорирует, не берет трубку.
— Нет, не произошла бы. Я ведь не монстр какой-нибудь. Я бы отпустил ее, не доведя до разрушения. И сделал бы это не для себя — для нее. Чтобы она могла найти себе еще кого-нибудь. Ведь у женщин нет ничего, кроме формы, чтобы сцапать мужчину.
— Ох, вы меня сегодня уморите, — сказал аббат. — Цапают людей только крокодилы.
Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что конь на щите Томска символизирует вовсе не творческое вдохновение, не знание и молодость, а всего-навсего... торговый извоз.
— Крокодилиц я не беру в расчет. Видите ли, — сказал Анжель, — если я говорю «женщина», то имею в виду красивую женщину. Остальные, то есть крокодилицы, обитают за пределами этого мира.
Дарья Сергеевна не выполнила обещание. На концерт Славочка выслал всей семье приглашения в Н-ск, отец с Катюшей приехали в день выступления. С Дарьей Сергеевной они пересеклись прямо на ступенях филармонии. В зале не было свободных мест, Иван Захарыч знал толк в пиаре. Славочка блистал, оркестр полюбил его за божий дар и редкое трудолюбие, программа была составлена из популярной классики, концерт вызвал большой резонанс. Дарья Сергеевна хотела было сообщить сыну печальную новость после выступления, но побоялась испортить всеобщий праздник. В следующие дни Славочку приглашали в эфир нескольких телевизионных каналов, на фотосъемки для глянцевых журналов, и она вновь решила, что весть о трагедии будет неуместной. Лишь через неделю, когда они всей семьей отмечали начало блистательной карьеры в ресторане, Славочка спросил:
— Но как эти несчастные находят себе мужчин?
«Но кто мешает тебе считать этого скакуна Пегасом?» — задал я себе резонный вопрос.
– А что сказал Фил? Я не заметил его в зале? Он же был? Он, наверное, обиделся на меня, я так замотался, не звонил ему…
— Так же, как расходятся рекомендуемые врачами медикаменты. Никакой рекламы, лишь совет лечащего доктора. Эти товары иначе не продашь; кто-то кому-то шепнет на ухо, вот и все. Дурнушки выходят замуж только за тех, кто их хорошо знает. Или, возможно, могут свести с ума своим запахом. Или чем-то в этом роде. А может, лентяй какой на них позарится.