Роберт Мур
Мне пришлось беседовать с двумя необычными субъектами, из-за которых я утратил душевный покой. Едва ли будет преувеличением сказать, что они заразили меня чрезвычайно странными и неприятными мыслями. Мне хочется поделиться с вами тем, что я от них услышал, мне это нужно самому, чтобы как-то разобраться в путанице своих переживаний. То, что они рассказали, фантастично и несуразно, но если я изложу это на бумаге, у меня будет легче на душе. Более того, мне хочется изложить все это связно, по порядку — тогда, быть может, кто-нибудь из доброжелательных читателей сможет убедить меня, что история, рассказанная мне этими двумя субъектами, — сплошная выдумка.
Я сидел и смотрел на хайкеров, которые цепочкой медленно поднимались на вершину скалы. Оказавшись наверху, они направились по более живописному маршруту на юг. Видя, с каким трудом они тащат тяжелые рюкзаки, я почувствовал полную уверенность в своих силах. Я поднялся, и держа карту с компасом в руках, двинулся на север. Ничего сложного, думал я. Всего шестнадцать миль.
Вскоре от былой уверенности не осталось и следа. Кто-то может подумать, что человек, привыкший всю жизнь ходить по четко оформленным маршрутам, – например, по лесным тропинкам или траволаторам в аэропортах, должен был бы по достоинству оценить возможность идти куда глаза глядят. Ничего подобного. Кровь бешено стучала в висках, мешая сосредоточиться. Я был абсолютно один и не имел никаких средств связи, за исключением выданного сотрудниками парка радио-маячка, похожего на большую пластиковую таблетку с торчащим из нее проводком. Меня заверили, что если я вовремя не вернусь назад или не дам о себе знать, то через двадцать четыре часа рейнджеры парка обязательно начнут искать меня по его сигналу. Похоже, это устройство было предназначено для поиска трупов, а не заблудившихся туристов.
Это было нечто вроде истории о привидениях. Но история не совсем обычная. Тут гораздо больше реалистических подробностей, поэтому она не забывается и волнует несравненно больше, чем прочие россказни такого рода. Это не сказка о каком-нибудь доме с привидениями, или о кладбище с призраками, или о чем-нибудь столь же ничтожном. Привидение, о котором мне рассказали, было куда страшнее: под его властью находилась целая округа; началось со смутного беспокойства, которое сменилось страхом; мало-помалу это ощущение становилось все сильней и неотвязней. Оно непрерывно росло. И наконец перешло в сплошной, беспросветный ужас. Не по душе мне эти духи, которые распространяются и хотят заполонить все вокруг, пусть даже это одно воображение. Но, пожалуй, лучше мне начать сначала и рассказать все по порядку, как я это слышал сам.
Однако больше всего изматывала необходимость принимать на каждом шагу неочевидные решения. Даже имея примерное представление о своем местонахождении, я постоянно задавался вопросом, а что делать дальше: идти в гору или под гору? наступать на эту кочку или на ту (а вдруг они обе не выдержат мой вес и я провалюсь в болото)? прыгать по камням вдоль озера или продираться через кустарник? В каждом случае существовало множество вариантов прохождения маршрута, вот только одни решения, как в математике, были элегантными и потому правильными, а другие – нет.
Мои навигационные проблемы многократно усугублялись тем, что жители Ньюфаундленда называют tuckamore – рощами низкорослых, искривленных сильными ветрами елей и пихт. Издалека эти деревья похожи на сборище горбатых, покрытых колючками ведьм. Как и большинство других эльфийских деревьев, они могут расти сотни лет и не доставать вам даже до подбородка. Низкий рост они компенсируют невероятной жесткостью.
Прежде всего несколько слов о себе. Конечно, я предпочел бы не говорить о себе, но без этого вы вряд ли поймете мою роль. Я, пожалуй, один из лучших крокетистов нашего времени и могу сказать это без ложной скромности. Кроме того, я первоклассный стрелок из лука. Тем и другим может быть лишь человек дисциплинированный и уравновешенный. Многие считают меня — я это знаю — несколько смешным и изнеженным по той причине, что моя любимая игра — крокет; это говорят у меня за спиной, а иногда и прямо в глаза; и, должен сказать, бывали минуты, когда я сам готов был с этим согласиться. Однако многие меня любят, все ласково называют меня Джорджи, и в общем я себе нравлюсь. Каких только людей нет на свете, и я не нахожу нужным прикидываться человеком обычным, когда в действительности я не таков. В определенном смысле я, без сомнения, неженка; однако я умею сохранять хладнокровие и присутствие духа во время игры, и деревянный шар у меня похож на дрессированное животное. А на теннисном корте я привожу в слепую ярость самых свирепых игроков. К тому же я не хуже любого профессионала проделываю фокусы, требующие ловкости рук, известной смелости и полного самообладания.
За время похода эти рощи вставали на моем пути бесчисленное множество раз. Обычно я бросал взгляд на часы и прикидывал, что прохождение займет минут десять, не больше. Я делал глубокий вдох и входил в густые зеленые заросли. Это было похоже на ночной кошмар. Внезапно мир мгновенно погружался во тьму, пространство хаотично искривлялось. Пока я яростно, шаг за шагом продирался вперед, ветки царапали меня до крови и вырывали бутылки с водой из карманов рюкзака. В отчаянии я пытался топтать и ломать ветки, чтобы хоть как-то отомстить им, но всё безрезультатно; они как ни в чем не бывало каждый раз снова разгибались. То тут, то там встречались следы карибу или лосей, но протоптанные ими узкие тропинки быстро исчезали или уходили в сторону. Увидев слева в просвете деревьев тонкий луч солнечного света, я менял направление и шел в его сторону только для того, чтобы упереться в очередную непроходимую лужу грязи. Это было похоже на блуждание по лабиринту. Мне не оставалось ничего иного, кроме как время от времени наклоняться и продолжать пробиваться сквозь стены.
В конце концов, окровавленный и обессиленный, я выбирался из очередной западни и смотрел на часы, которые показывали, что последние пятьдесят метров я прошел ровно за час.
В сущности говоря, многие спортивные знаменитости, рекордсмены, азартные игроки и прочие гораздо больше мне сродни, чем они могли бы подумать. В их притязаниях на мужественность немало лицемерия. В глубине души они такие же смирные, ручные зверьки, как и я. Они прячутся от жизни. Я допускаю, что хоккей больше сродни гладиаторским боям, чем мой излюбленный спорт, что авиация и автомобилизм представляют больше опасностей, а карточная игра больше волнует; но, по-моему, все эти виды спорта так же далеки от действительности, как мой крокет. Ведь риск лежит за пределами действительности. И эти люди, подобно мне, всю жизнь занимаются делом безобидным и бесплодным.
Со временем, внимательно наблюдая за поведением лосей, я научился быстро находить самый простой выход из зеленых лабиринтов. Одна из лосиных хитростей заключается в том, чтобы двигаться вдоль ручьев и рек. Да, там больше грязи, но часто это оказывается самым удобным способом выбраться из чащи. Кроме того, при ходьбе лоси высоко задирают ноги, чтобы придавливать ветки к земле. Совершенствуя эту технику, я сделал невероятное открытие: ближе к концу похода я обнаружил, что когда вопреки здравому смыслу я наступал на самые толстые ветки елей и пихт, они подпружинивали и поднимали меня вверх, благодаря чему я мог идти по кронам деревьев, словно воин из китайского фэнтези уся.
К концу второго дня я все еще был в двух милях от цели. Я потратил на день больше, чем планировал, чтобы пройти всего-навсего шестнадцать миль, и уже не в первый раз ночевал под открытым небом.
Нельзя не признать, что моя жизнь была исключительно бедна событиями. Я родился слишком поздно, чтобы принять участие в мировой войне, и жил спокойно, окруженный комфортом. Воспитывала меня тетка, сестра отца, мисс Фробишер — та самая мисс Фробишер, активная участница всемирного женского гуманистического движения, и лишь взрослым я понял, что воспитание мое было — как это ни парадоксально звучит — в высшей степени банальным. Моя жизнь состояла из запретов и ограничений. Меня приучили сохранять спокойствие, быть учтивым и не выказывать своих чувств при всякого рода неожиданностях. А главное — считаться только с тем, что общепризнано, и соблюдать приличия.
Всю ночь моросил дождь. Ближе к рассвету я проснулся в своем бивуаке на вершине хребта и увидел в небе широкую, гиацинтового цвета полосу. Я подумал, что это долгожданный разрыв в облаках, а значит, погода скоро наладится, и попытался снова заснуть. Но, поворачиваясь в спальном мешке, я краем глаза заметил на фоне пурпурной полосы тонкие вспышки молний. Это было не ясное небо, понял я, а гигантское грозовое облако, полностью заслонившее горизонт. Прогрохотал гром.
Через полчаса небеса разверзлись. Дождь лил как из ведра. Опасаясь попадания молнии, я проворно выбрался сначала из мешка, потом из-под брезентового навеса и перебежал в самую нижнюю точку, которую только смог найти. Вокруг непрерывно сверкали молнии, а я, промокший насквозь, скрючившись и накрыв голову руками, сидел на спальном коврике и дрожал от холода.
Тетка взяла меня к себе трехлетним ребенком, когда мои родители разошлись, и с той поры уже не расставалась со мной. Эта женщина, надо откровенно сказать, глубоко ненавидит и презирает все, что связано со взаимоотношениями между мужчиной и женщиной; дурной поступок моих родителей — газеты в ту пору печатали подробные отчеты о бракоразводных процессах, — а также некоторые подробности этого дела до крайности ее шокировали. Когда я поступил в школу в Гартоне, она поселилась поблизости, чтобы я мог жить дома, так же поступила она и позже, когда я учился в Кибле. Вероятно, у меня от природы были задатки неженки, и благодаря такому воспитанию они развивались.
У меня был почти час на то, чтобы, содрогаясь от оглушительных раскатов грома, пересмотреть свои взгляды на хайкинг. Лишенная романтического ореола, дикая природа внезапно перестала меня восхищать; как оказалось, прекрасное и чудовищное разделяет очень тонкая грань. Жак Картье, посетив остров в 1534 году, сказал, что он «склонен думать, что эти земли Господь даровал Каину». Он был прав. Это было мрачное гиблое место. Кажущаяся красота острова была всего лишь приманкой, призванной завести наивного человека в смертельную ловушку. Я поклялся, что если вернусь оттуда живым, то никогда в жизни не буду ходить в походы.
Не только я, многие другие авторы также испытывали разочарование и даже считали себя обманутыми, увидев истинную брутальную сущность природы. В полуавтобиографическом рассказе «Шлюпка в открытом море» Стивена Крейна есть леденящий душу эпизод, в котором жертва кораблекрушения осознает, что природа «безразлична, совершенно безразлична». Однажды, увидев как гигантский водяной клоп пожирает лягушку, Энни Диллард допустила, что «породившая нас Вселенная – это монстр, которому все равно, живы мы или мертвы». Гёте пошел еще дальше, назвав Вселенную «ужасающим монстром, вечно пожирающим своих детей». Кант, Ницще и Торо называли природу не матерью, а «приемной матерью», намекая на злодейку из немецкого фольклора.
У меня мягкие руки и слабая воля. Я предпочитаю избегать важных решений. Тетушка никогда со мной не расставалась, она на каждом шагу окружала меня безграничной материнской любовью, избаловала меня и не приучила к самостоятельности. Впрочем, я не осуждаю ее и даже не слишком об этом жалею. Такими уж мы созданы. Она была богата, всю жизнь могла делать что хотела и помыкать другими, я благодаря ей чувствовал себя обеспеченным и мог ни о чем не заботиться. До поры до времени нам жилось легко. Подобно большинству знатных и богатых людей, мы принимали как должное и свое привилегированное положение, и подобострастие слуг, и всеобщую благосклонность. Вероятно, многие сотни тысяч людей, так же обеспеченных материальными благами, как мы, принимают это как нечто само собою разумеющееся.
Английский писатель Олдос Хаксли пришел к этой мысли на острове Борнео. Он очень требовательно относился к своему жилью и до смерти боялся каннибалов, поэтому всегда предпочитал идти по «проторенной дорожке». Но однажды, в одиннадцати милях от Сандакана, мощенная дорога, по которой шел Хаксли, внезапно оборвалась, и ему пришлось идти через джунгли. «Внутри кита Ионы вряд ли было более жарко, темно или влажно», – писал он. В надвигавшихся сумерках он вздрагивал даже от крика птиц, поскольку не сомневался, что это страшные аборигены перекрикиваются между собой. «С чувством глубочайшего облегчения я выбрался из зеленой утробы джунглей и залез в ожидавшую меня машину… Я благодарил Бога за паровые катки и Генри Форда».
«Чем бы нам заняться? — спрашиваем мы. — Куда бы поехать?» Мы вольны поступать, как нам нравится. Мы сливки человечества.
Опираясь на пережитый опыт, Хаксли обрушился с нападками на романтичную любовь к дикой природе. Культ природы, писал он, это «современное, искусственное и довольно сомнительное изобретение утонченных умов». Байрон и Вордсворт могли воспевать природу только потому, что английская глубинка была давным-давно «порабощена» человеком. В тропиках, отметил Хаксли, где леса пропитаны ядом и опутаны лианами, поэтов-романтиков нет. Обитатели тропиков знали что-то такое, чего не знали англичане. «Природа, – писал Хаксли, – всегда чужда, бесчеловечна и иногда демонична». Он имел в виду буквально всегда: гуляя по тихим лесах Вестермейна, романтики приписывали природе гуманизм и по своей наивности не понимали, что она в любой момент способна ударом молнии или внезапным заморозком равнодушно забрать их жизни. Проведя три дня в еловых и пихтовых зарослях, я был склонен с согласиться с Хаксли.
Когда дождь закончился, я стряхнул воду с навеса, собрал вещи и начал ходить, чтобы согреться. Я поймал себя на мысли, что по-новому, даже с восхищением смотрю на ели и пихты, которые совершенно не пострадали от непогоды. Эти кривые сформированные ветром и прочно укоренившиеся в земле деревья идеально вписались в свою нишу, тогда как я был плохо экипированным, потерянным и неприспособленным к окружающей среде вечным странником.
У нас собственный дом на Аппер-Бимиш-стрит, в скромном местечке в Хэмпшире, и мы частенько путешествуем. Моя тетушка, как известно многим, женщина весьма темпераментная — конечно, отнюдь не в предосудительном смысле, — и порой мы воспламеняемся энтузиазмом ко всемирному женскому гуманистическому движению (я, впрочем, никогда толком не понимал, что это за движение) и разъезжаем по всему земному шару, где только есть в гостиницах номера с ванной, на чем тетка всегда настаивала, «устанавливая контакты» до тех пор, пока у тетушки не произойдет каких-нибудь неприятностей на почве выборов в комитет; после этого на год или на два мы забываем о всемирном женском гуманистическом движении и гоняем шары по крокетным площадкам в обществе чемпионов или же завоевываем почетные значки искусной стрельбой из лука. Мы оба очень сильны в этом искусстве, и художник Уилмердингс даже изобразил мою тетушку в образе Дианы. Но особенно сильны мы в крокете. Мы, наверное, были бы чемпионами, если бы не гнушались рекламы и вульгарности. Кроме того, мы неплохо играем в теннис, а в гольф, пожалуй, похуже; но в теннисе теперь разбираются решительно все, так что мы не любим, когда зрители смотрят на нашу игру; гольф же дает возможность общаться с самыми разнообразными людьми. Иногда мы просто отдыхаем. Недавно мы отдыхали в Ле Нупэ после крайне неприятного съезда представительниц женского гуманистического движения в Чикаго. (Чем меньше мы скажем об этих американских делегатках, тем лучше; но тетка моя вполне им под стать.)
Через три часа, пережив ряд злоключений (я напрасно спускался в ущелье и едва не угодил в водопад), я все-таки вышел к конечной точке своего маршрута – собранной из камней пирамиде, которая обозначала начало тропы, ведущей обратно в Снаг-Харбор. Я хохотал и кричал от счастья. Думаю, те же чувства испытывал Хаксли, когда увидел своего водителя. Тропа, пусть и тернистая, в конце концов вывела меня к людям. Вырвавшись из хаоса, я вскоре позабыл пережитый ужас, заново влюбился в дикую природу и снова захотел обойти всю планету пешком.
Полагаю, что теперь вы получили достаточно ясное представление обо мне и о моем образе жизни. В Ле Нупэ были две прекрасные площадки для гольфа, и, кроме того, мы нашли отличного секретаря-стенографистку, которая вела обширную корреспонденцию тетки, связанную с женским движением, а главное — с процессом против миссис Глайко-Хэрриман, допустившей против нее клеветнические выпады; утром секретарша стенографировала, днем переписывала это на машинке, а после чая приносила письма для просмотра. Там нашлось несколько довольно милых людей, с которыми приятно было непринужденно поболтать. До завтрака, а иногда и после завтрака — крокет, в восемь вечера — обед. В бридж мы играем только после обеда, это — наше нерушимое правило.
На Ньюфаундленде я оказался вовсе не для того, чтобы бороться с деревьями. Сам по себе поход имел второстепенное значение; я пошел в него для разнообразия.
У меня была другая, гораздо более загадочная и недостижимая цель – далёкое прошлое. На каменистой южной оконечности острова я планировал посмотреть на самые древние следы животных на Земле.
Таким образом, у меня оставалось немало свободного времени, пока тетка писала свои письма, заносчивые и саркастические, как могло бы показаться человеку, не знающему ее нрава; с утра я отправлялся на прогулку, поднимался на гору, к источникам Пероны, где я пил воды не столько для здоровья, сколько для развлечения, а потом сидел, предаваясь блаженной праздности, на террасе отеля «Источник», стараясь заглушить чернильный привкус лечебной воды различными прохладительными напитками. Моя тетушка — убежденная трезвенница; но за последние годы я понял, что, если я стану в таких делах следовать своим собственным вкусам, это будет и приятней и полезней для нас обоих. Я хочу сказать, что тогда я делаюсь общительнее.
Думаю, что я достаточно подробно рассказал о себе, и теперь, с вашего разрешения, отступаю, так сказать, на задний план — или, вернее, удаляюсь в тень, — чтобы познакомить вас с первым из двух чудаков, с которыми я встретился на террасе отеля в Пероне.
Эти следы появились примерно 565 миллионов лет назад. Окаменевшие и едва различимые, не более сантиметра в ширину, они чем-то напоминали мне смазанные отпечатки пальцев, случайно оставленные на не успевшем высохнуть глиняном горшке. Я много читал про них и очень хотел к ним прикоснуться. Я очень надеялся, что, увидев их вблизи, смогу найти ответ на давно мучавшие меня вопросы: почему мы, все животные, предпочли движение величавой неподвижности деревьев? Почему нас так и тянет сорваться с насиженного места и отправиться туда, где нас никто не ждет? Почему нас манит всё неизвестное?
2. Страхи на Каиновом болоте
Старейшие в мире следы ископаемых животных были открыты в 2008 году оксфордским исследователем Алексом Лю (Alex Liu). Он вместе с помощником искал новые окаменелости на скалах знаменитого мыса Мистейкен-Поинт, где богатые окаменелостями пласты очень хорошо видны со стороны Атлантического океана. В ходе осмотра Лю обратил внимание на небольшой выступ аргиллита, покрытого красной пленкой. Это была ржавчина – оксид железного колчедана, который часто встречается в местных докембрийских отложениях. Ученые спустились со скалы, чтобы изучить выступ. Внизу Лю увидел то, на что другие палеонтологи почему-то никогда не обращали внимания: серию извилистых дорожек, которые, как считается, были оставлены организмами эдиакарской биоты – самыми первыми известными нам многоклеточными животными.
Представители эдиакарской фауны, вымершие примерно 541 миллион лет назад, были очень странными существами. Мягкотелые, в основном сидячие, лишенные рта и ануса организмы могли иметь форму диска, стеганного матраса или листа папоротника, а один из них часто описывается как мешок с грязью.
Я впервые увидел доктора Финчэттона на террасе, где, жуя булочку, потягивал безобидный вермут с сельтерской водой. Доктор Финчэттон сидел через столик от меня и яростно расправлялся с книгами, взятыми из местной библиотеки. Он раскрывал их одну за другой, прочитывал несколько страниц, потом, что-то сердито бормоча, швырял книгу наземь с пылкостью, которая привела бы библиотекарей в отчаяние. Подняв голову, он встретил мой укоризненный взгляд. Он посмотрел на меня, потом улыбнулся.
Мы имеем очень смутное представление о них. Палеонтологи не знают, какого цвета они были, как долго жили, как размножались и чем питались. Мы не знаем, почему и зачем они начали ползать – возможно они искали пищу, спасались от загадочных хищников или делали что-то совершенно другое. Несмотря на все неопределенности, открытые Лю дорожки бесспорно доказывают, что 565 миллионов лет на Земле произошло беспрецедентное по своей важности событие – живое существо вздрогнуло, набухло, потянулось вперед, сжалось и очень медленно начало двигаться по морскому дну, оставляя за собой первую тропу на планете.
— Десятки книг, — проговорил он, — сотни книг — и ни одной стоящей! Все они никуда не годятся!
Чтобы добраться до ископаемых троп на мысе Мистейкен-Поинт, я сначала прилетел в город Дир-Лейк, а затем автостопом проехал почти семьсот миль, специально выбирая самые замысловатые маршруты, чтобы побывать во всех уголках острова. По пути я поднимался на горы, плавал в реках, изучал айсберги, ночевал под открытым небом и спал на чужих диванах. Ньюфаундленд идеально приспособлен для беззаботной жизни; там самый низкий в мире уровень самоубийств; там живут прекрасные и доброжелательные люди, каждый из которых, как мне показалось, владеет большой машиной. Мало-помалу я добрался до юго-восточной оконечности острова.
В его негодовании было что-то комическое.
Однако, добравшись наконец до входа в парк, я получил от ворот поворот. Бдительный рейнджер – смотритель парка, – запретил мне даже приближаться к окаменелым тропам, потому что у меня отсутствовало необходимое для этого разрешение. Их местонахождение, как оказалось, было строго засекречено из-за постоянно растущего числа так называемых палеопиратов, которые извлекают из скал наиболее заметные окаменелости и продают их коллекционерам.
Неудача не смутила меня. Через год я получил специальное разрешение и вернулся в парк во всеоружии. Милая пара, с которой я познакомился годом ранее, любезно встретила меня в аэропорту и подбросила до городка Трепасси, прозванного местными жителями «гаванью мертвых» за то, что в его прибрежных водах из-за частых туманов затонуло множество кораблей. Там, в посредственном ресторанчике мотеля «Трепасси», я наконец-то познакомился с Алексом Лю.
— Зачем же вы их читаете? — спросил я. — Чтение засоряет память и мешает думать.
Зная его только по вырезкам из газет и журналов, я представлял себе Лю типичным, как мне тогда казалось, палеонтологом: седовласым мужчиной с усталыми глазами и надвинутыми на нос очками Сэвилл-Роу, который дни напролет рассматривает под палящим солнцем разные находки. Каково же было мое удивление, когда в дверях ресторана появился приятный черноволосый молодой человек со скромной улыбкой, которому не исполнилось и тридцати лет. Вместе с ним на встречу пришли два его ассистента: Джо Стюарт, симпатичный коротко стриженый мужчина, похожий на игрока в регби, и Джек Мэтьюс, самый молодой член команды, который на какое-то мгновение прямо у меня на глазах превратился из озорного мальчишки в эксцентричного и блестящего профессора.
— Это как раз мне и нужно! Я приехал сюда для того, чтобы перестать думать — и забыть. Да вот никак не могу! — В голосе его, чистом и звонком, послышались гневные нотки. — Одни из этих книг скучны, другие раздражают. А иные даже напоминают мне о том, что я стараюсь забыть!
Мы пожали друг другу руки, заняли места за столиком и заказали пиво с жареной рыбой. Они ели с большим аппетитом. Из-за нехватки денег молодые люди две из трех ночей спали в палатках, разбитых в заброшенном трейлерном парке, а каждую третью ночь проводили в мотеле, где отмывались и стирали вещи. Не только журналисты, заверили они меня, располагают ограниченными финансовыми ресурсами. Университеты и правительство, сказал Лю, смущенно улыбнувшись, постоянно сокращают бюджеты на палеонтологические исследования. «То, что я делаю, крайне важно для понимания того, откуда мы произошли, – сказал он. – Но все это не считается социально значимым делом. Раскопки не решают проблему изменения климата и не приводят к росту экономики».
Еще мальчишкой Лю полюбил динозавров, особенно тех, что видел в фильме «Парк Юрского периода». Интерес к ископаемым животным, который, кстати, с годами нисколько не увял, вкупе с любовью к полевой работе и увлечением геологией в итоге привели Лю в палеонтологию. Получая в Оксфорде степень магистра, он планировал изучать древних млекопитающих, но вынужден был отказаться от своей затеи из-за отсутствия свободных мест; его дипломный проект в итоге был посвящен изучению зубов слонов, обитавших на территории современного Египта в Эоценовую эпоху. Готовясь к получению степени доктора философии, Лю обратился к гораздо более древним и малоизученным представителям эдиакарской фауны. «Если бы я занялся млекопитающими, то искал бы ответы на вопросы, которыми люди задаются уже сотни лет», – сказал он. – «В то же время я знал, что эдиакарская тема была новой и плохо изученной. Это звучало заманчиво, потому что сложных вопросов там гораздо больше».
Перешагнув через груду отвергнутых томиков, он направился ко мне с графином и бокалом и, не дожидаясь приглашения, сел за мой столик. Он поглядел мне в глаза с приветливым и слегка насмешливым выражением. Я знаю, что для тридцатитрехлетнего мужчины слишком похож на херувима, и было совершенно ясно, что он обратил на это внимание.
Из всех вопросов, которые вызывают эти загадочные мягкотелые организмы, самый сложный связан с происхождением движения. Некоторые палеонтологи предполагают, что представитель эдиакарской биоты, который первым самостоятельно сдвинулся с места и оставил за собой след, запустил серию морфологических изменений, сделавших возможным переход от беспечно покачивающихся анемоноподобных к современным позвоночным животным, прекрасно умеющим быстро бегать, прыгать, летать, копать и просто ходить. В науке не просто найти по-настоящему новую неразрешимую проблему, а решить её – еще сложнее. Похоже, что Лю смог сделать и то и другое одновременно.
— А вы много думаете? — спросил он.
Для уважаемого ученого погружение в покрытый мраком мир Эдиакарского периода – не самое благодарное занятие. Информации о той эпохе крайне мало, и даже самые общие допущения и предположения часто оказываются ошибочными. Например, мы до сих пор не знаем точно, к какому царству принадлежала эдиакарская биота. В разное время ископаемые организмы причислялись к растениям, грибам, колониям одноклеточных и даже к «исчезнувшему царству», которое видный палеонтолог Адольф Зейлахер назвал вендобионтой. В то время как большинство исследователей допускает, что первые многоклеточные были животными, некоторые эксперты с недавних пор настаивают на том, что причисление всех известных видов эдиакарской фауны к тому или иному царству – это слишком упрощенный подход. Они считают, что ископаемые многоклеточные должны быть повторно классифицированы.
— Порядочно. Почти каждый день отгадываю кроссворды в «Таймсе». Я часто играю в шахматы, главным образом по почте. И неплохо играю в бридж.
Сидя тем вечером за одним столом с Лю, я никак не мог понять, почему этот невероятно педантичный ученый с мягким голосом выбрал настолько запутанную сферу научных интересов. Лю рассказал мне, что впервые заинтересовался эдиакарскими организмами на втором курсе в Оксфорде, слушая лекции профессора Мартина Бразье, который вдохновенно рассказывал о загадочных докембрийских окаменелостях. Бразье, погибший в 2014 году в автокатастрофе на шестьдесят восьмом году жизни, был культовой фигурой для всех специалистов по Эдиакарскому периоду. Он не оставлял камня на камне от надуманных теорий и уверенно расширял домен тех, кто не может быть точно определен. В 2009 году в своей книге «Darwin’s Lost World» он коротко разобрал принцип единообразия, который гласит, что поскольку законы природы универсальны и едины, то изучая современных животных, можно лучше понять животных ископаемых. Бразье признавал, что униформитарианизм оказался мощным инструментом, доказавшим свою эффективность во многих областях, но он игнорирует сильнейшую взаимозависимость между организмом и окружающей средой. Таким образом, в Докембрийском периоде стройная теория начинает разваливаться как карточный домик, потому что существовавшая в те времена океаническая экосистема была совершенно иной. «Надо полагать, что мир, существовавший в Докембрий, был больше похож на мир далекой планеты», – писал он.
— Я не об этом. Думаете ли вы всерьез о том, что вас мучает и угнетает, о том, что вы не можете объяснить?
Для нас – обитателей суши, морские глубины до сих пор остаются таинственным и полным опасностей местом, населенном очень странными существами вроде стеклянных кальмаров и плотоядных медуз. В Эдиакарский период подводный мир выглядел совсем уж невероятно. Начав ползать, первое эдиакарское животное открыло для себя мир, лишенный хищников. Морское дно, покрытое толстыми цианобактериальными матами либо токсичными отложениями застало глобальные изменения климата, наступившие в конце ледникового периода. Это явление известно под названием «Земля – снежный ком». Если бы это животное имело глаза, оно бы увидело подводную пустыню, неравномерно покрытую желеобразным веществом. Тут и там оно должно было натыкаться на дискообразные или похожие на мясистые листья организмы, ведущие неподвижный образ жизни: огромный мир, населенный лишенными мозга мягкотелыми существами.
— Меня ничто не угнетает.
— Вы интересуетесь духами и привидениями?
Тайна, которую пытался разгадать Лю, – происхождение движения животных, – является ключом к разгадке другой, еще большей тайны: каким образом тот странный, инопланетный мир трансформировался в окружающую нас природу? Способность самостоятельно передвигаться позволила животным мирно пастись на цианобактериальных матах и нападать на неподвижные организмы. Первые проявления насилия, вероятно, спровоцировали биологическую гонку вооружений, в хо-де которой животные обзавелись прочными панцирями и острыми зубами – щитами и мечами, характерными для кембрийских окаменелостей. Постепенное отвердевание тел первых животных в конечном итоге привело к появлению трилобитов, динозавров, слонов, обитавших на территории современного Египта в Эоценовую эпоху, и всех нас.
До открытия эдиакарских окаменелостей, и даже некоторое время после его совершения, многие уважаемые ученые утверждали, что сложные формы жизни появилась в начале Кембрийского периода. На первый взгляд, известные нам ископаемые останки животных подтверждают эту теорию. Палеонтологическая летопись начинается примерно 530 миллионов лет с беспорядочных и обрывистых записей – эдиакарских окаменелостей. Все, что существовало раньше, исчезло, не оставив после себя ни строки: чистый лист. Некоторые ученые, например, геолог и ревностный христианин Родерик Мурчисон, на этом основании считали, что отсутствие доказательств подтверждает библейскую версию сотворения мира: «И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую…».
— Не очень. Я не из тех, кто верит в духов, но не могу сказать, что я в них не верю. Вы меня понимаете? Я их никогда не видел! Полагаю, что в пользу спиритизма можно привести немало доводов, хотя в этой области шарлатанства хоть отбавляй. Мне кажется, спиритам удалось доказать, что существует бессмертие, и это хорошо. Моя тетушка, мисс Фробишер, такого же мнения. Но столоверчение, спиритические сеансы и прочее — это, по-моему, дело специалистов.
Чарльз Дарвин предостерегал от такой интерпретации. В книге «О происхождении видов» он писал: «Не надо забывать, что достоверные знания мы имеем только о небольшой части мира». Геологическая летопись Земли для него была многотомным учебником истории. «И у нас есть только последний том, посвященный двум-трем странам, – писал он. – В этом томе сохранилась одна короткая глава; на страницах той главы осталось только несколько полустертых строк».
— А что если бы вы обнаружили, что вас окружают духи?
Похоже, уже не осталось никаких сомнений, что животный мир докембрия отличался огромным разнообразием, но будучи мягкотелыми, эти животные не оставили после себя почти никаких следов. Окаменелости того периода встречаются крайне редко: в таких местах, как Мистейкен-Поинт, они сохранились благодаря особым геологическим условиям.
— Со мной такого не бывало.
После ужина в мотеле «Треспасси», когда все тарелки были убраны, а предложение принести десерт было вежливо отклонено, Лю сказал, что его волнует еще один важный вопрос: почему эдиакарские окаменелости настолько хорошо сохранились на Ньюфаундленде. Он предполагал, что когда-то вулканический пепел засыпал Мистейкен-Поинт, как Помпеи, и плотно придавил цианобактериальные маты к морскому дну. Лю очень хотел проверить свою гипотезу в лаборатории, но для этого требовался свежий вулканический пепел.
— Ну, а здесь ничто не вызывает в вас беспокойства?
К счастью, девушка Лю, Эмма, была вулканологом.
— Где? — спросил я.
– Ты уговорил Эмму бегать с корзинкой вокруг вулкана и собирать пепел? – спросил Стюарт, широко улыбнувшись.
– Я только спросил, может ли она это сделать, – честно признался Лю. – Прошлым летом она была на Карибах на Монтсеррате, а там как раз есть подходящий пепел. Но извержения не было.
— Здесь, — повторил он и указал на спокойное море и мирный небосклон.
— Да что же здесь может быть такого?
Стюарт засмеялся.
— А все-таки?
– Похоже, ты единственный человек на свете, который, когда его девушка летит на Карибы, мечтает, чтобы там произошло извержение вулкана.
— Ничего не замечаю.
После второй кружки пива ученые плавно перешли к обсуждению природы человека. Они отметили, что тема зарождения жизни на Земле вызывает у многих людей нездоровую реакцию. Лю вспомнил случай, когда один из его научных кураторов начал получать угрозы от креационистов вскоре после того, как он опубликовал статью о найденных им останках обезьяны, умершей около 50 миллионов лет назад. Я сразу вспомнил похожую историю, рассказанную мне бывшим гидом из Нью-Гэмпшира. Во время автобусной экскурсии она сообщила группе детей, что гранитным скалам, которые они видят за окном, около 200 миллионов лет. Сопровождающая группы немедленно вскочила со своего места, вырвала у нее из рук микрофон, и заверила детей, что гид оговорилась, и скалам на самом деле две тысячи лет. Прикрыв рукой микрофон, она объяснила гиду, что в церкви их учат, что Вселенная была создана Богом шесть тысяч лет назад. Она попросила гида в будущем более уважительно относиться к чужим убеждениям.
— Завидую вашей невосприимчивости… или невозмутимости! — Он допил бокал и потребовал еще пол-литра вина. То ли потому, что он не разбирался в винах, то ли по особому пристрастию, он пил простое красное вино. — Разве вы не чувствуете, что тут что-то есть? Какая-то опасность?
Криво ухмыльнувшись, Лю заметил, что может без труда опровергнуть это утверждение.
— В жизни не видел ничего безмятежнее. На небе ни облачка.
– Не, не можешь, – сказал Стюарт. – Какие бы ты доказательства ни привел, они ответят, что ты заблуждаешься, потому дьявол водит тебя за нос.
Эти слова не выходили у меня из головы – ни когда я желал всем спокойной ночи, ни когда в полной темноте шел на городской пляж, где планировал разбить палатку. Лукавый дьявол: именно к нему обращался в 1641 году Декарт. Откуда мы знаем, задавался вопросом великий мыслитель, что то, что мы видим, не является обычной галлюцинацией, вызванной самим дьяволом? Откуда мы знаем, что то, что мы воспринимаем, действительно является реальным миром?
— А я бы этого не сказал… У меня были мучительные переживания. До сих пор не могу успокоиться. Странное дело! Вы ничего не чувствуете. Может быть, я стал так восприимчив после того, как это произошло…
Олдос Хаксли никогда не забывал об ужасах, пережитых во время «прогулки по брюху овощного монстра» на острове Борнео, и со временем его враждебное отношение к дикой природе переросло в почти кантианский скептицизм относительно способности человека непосредственно воспринимать реальность. «Мир в себе» представлялся ему местом «невероятно изменчивым и сложным», ориентироваться в котором можно только посредством воображения и домыслов. «Человеческий разум неспособен непосредственно взаимодействовать ни со вселенной, – писал он, – ни даже со своим интуитивным восприятием оной. Всякий раз, когда человек размышляет об устройстве мира или видоизменяет его, он полагается исключительно на символический план вселенной, упрощенную двухмерную карту вещей, извлеченных разумом из сложной и многогранной, но все же интуитивно воспринятой версии многогранной реальности».
— А что, собственно, произошло?
Хаксли был уверен, что знание, даже когда оно подтверждено эмпирическим путем, может быть только картой местности, а не реальным ландшафтом. Но, возможно, всё обстоит несколько иначе: возможно, знание больше похоже на тропу – гибрид карты и ландшафта, искусственного и естественного, – проложенную по огромным территориям. Хотя наука дает на многие вопросы более вразумительные ответы, чем, скажем, миф о сотворении мира, ее возможности остаются ограниченными; она может указать направление движения, но не может объять необъятное. Эта мысль может выбить из колеи любого рьяного сторонника научного метода познания. Тем не менее, нас до сих пор повсюду окружают необъяснимые загадки, похожие на крадущихся в ночи диких зверей – их можно почувствовать, вообразить, но нельзя хорошо рассмотреть.
— Если хотите, я с удовольствием вам расскажу… Это, знаете ли, целая история.
Охваченный легкой паранойей, я прочесывал пляж в поисках подходящего места для палатки. Я нисколько не сомневался, что где бы я ни остановился на ночлег, вскоре туда явятся местные хулиганы и начнут меня задирать. Я боялся, что в глазах местных жителей выгляжу бездомным – инородным телом, которое должно быть как можно быстрее ликвидировано.
— Пожалуйста, — сказал я.
Я разбил палатку на ровной площадке рядом с дорогой, но фары проезжавших мимо машин быстро превратили ее в подобие китайского бумажного фонарика. До меня даже долетали обрывки фраз, которыми обменивались пассажиры этих машин. Некоторые обращали внимание на странный выбор места для ночевки, поэтому я собрал палатку и перетащил ее вглубь пляжа, где было совсем темно. В дальнем свете фар моя тень была похожа на великана, несущего эскимосское иглу.
И он начал рассказывать. Сперва рассказ его был довольно бессвязен, но потом дело пошло более гладко. Не то чтобы он хотел поделиться именно со мной, просто ему нужен был слушатель, и он сам желал услышать, как это прозвучит. Я почти не перебивал его.
Сначала я выбрал самую ровную площадку, которую только смог найти в темноте, но вскоре заметил рядом следы колес, ведущие к расположенному неподалеку дому, и поэтому я решил перебраться в другое место. Поздно ночью я слышал, как пьяные подростки гоняют на машинах именно там, где я собирался заночевать. Слышался звон пустых пивных бутылок. Как минимум одна из участниц покатушек обнаружила мой бивак и сказала: «Ух ты, там какая-то странная палатка». Я сразу же представил себе, как невидимки, хихикая и прижимая указательные пальцы к губам, неслышно подбираются к палатке.
Может быть, я напрасно с ним разговорился. Я даже не знал, кто он такой. Он не назвал себя, и мне пришлось спросить его имя. В нем было что-то чудаковатое; я совершенно забыл, что большой дом, стоявший на холме, высоко над городом, был лечебницей для душевнобольных — психотерапевтическим институтом, как выражаются теперь, — и мне следовало улизнуть под каким-нибудь предлогом, прежде чем он приступил к рассказу.
Прислушиваясь к тихому шороху шагов, я вспомнил странную историю, услышанную во время одной из поездок автостопом к Мистейкен-Поинт. Когда мы ехали на машине вдоль побережья на юг, женщина-водитель показала на пробегавшие слева за окном холмы и сказала, что еще совсем недавно местные верили, что в сельской местности Ньюфаундленда протоптано множество «тропинок фей». И даже сейчас, сказала она, люди иногда рассказывают, что лично видели над этими тропинками загадочные огоньки.
Жители Ньюфаундленда традиционно боялись фей и не строили свои дома на тропинках. В своей книге «Newfoundland Fairy Traditions», посвященной истории фольклора, Барбара Гайе Риети пишет, что люди, которые все-таки перегораживали тропинки фей, часто слышали по ночам странные звуки, ставшие по крайней мере в одном задокументированном случае причиной нервного срыва. Еще более страшные вещи происходили с их детьми; они либо пропадали без вести, либо, вернувшись домой, родители находили их парализованными или сидящими в кроватках с открытым ртом, перекошенным от боли лицом и гротескно увеличенной головой. Иногда вместо своего ребенка они находили в детской кроватке очень маленького и очень старого седого человека с длинными кривыми ногтями. В одной особенно жуткой сказке девочка из города Сент-Джеймс делает большую ошибку, когда решает перейти тропу, по которой ночью часто ходят привидения. Ступив на тропу, она сразу почувствовала, как что-то несильно царапнуло её по лицу. Дома рана воспалилась и сильно распухла. «Через несколько дней, – пишет Риети, – гнойник прорвался и из него вышли фрагменты старой одежды, ржавые гвозди, иголки, мелкие камушки и глина».
Но в нем не было ничего подозрительного. Ни его манеры, ни внешность не были странными. Казалось, он измучен бессонницей, под глазами темные круги, но в остальном он ничем не отличался от других. На нем был самый обычный серый костюм, цветная рубашка и скромный галстук. Галстук был повязан несколько косо, но это пустяки. Многие мужчины не умеют повязывать галстук как следует, хотя мне трудно представить себе, как могут они с этим примириться. Повязать галстук правильно вовсе не трудно. Мой новый знакомец был худощав и довольно красив; у него был, что называется, чувственный рот, прикрытый короткими усиками. Он сидел, подавшись вперед и упрятав скрещенные руки под грудь, как прячет кошка свои передние лапы. Говорил он, пожалуй, слишком увлеченно, хотя и старался себя одергивать. Так как до возвращения в Ле-Нупэ у меня оставался еще добрый час, я предоставил ему говорить, не перебивая его.
По пути женщина поведала мне множество историй о встречах своих родственников с привидениями, феями, белыми леди, гоблинами, цыганами и ангелами. Она детально описала случай, когда привидение или ангел – они с мужем до сих пор не могут определиться с тем, кто это был, – обхватил её за плечи и чудом спас от гибели под колесами машины, мчавшейся ночью по пустой заснеженной дороге. Затем она почувствовала, что ангел никуда не исчез, а неотступно следуя чуть позади, проводил её до дома. Собака, выскочившая из дома навстречу к хозяйке, внезапно пробежала мимо, остановилась у въезда во двор и задрала морду вверх так, словно кто-то невидимый гладил ее по голове.
— Сначала, — говорил он, — я думал, что все дело в болотах.
Эти истории нервировали меня, потому что женщина рассказывала их совершенно будничным тоном. В городе, при свете дня, мир кажется ясным и понятным, но здесь, на краю земли, в густых туманных сумерках могло произойти всё что угодно.
— В каких болотах?
— В Каиновом болоте. Вы слышали о Каиновом болоте?
Я проснулся на рассвете от ледяного холода. Ночью сильный ветер вырвал из земли два колышка палатки. На пляже никого не было. Поеживаясь, я выбрался из спального мешка, собрал палатку и сложил вещи в рюкзак.
Накануне вечером я договорился с Лю и его командой вместе позавтракать рано утром в мотеле, а затем на весь день отправиться на поиски окаменелостей. В местном продуктовом магазинчике мы со Стюартом скупили все запасы белого хлеба, печенья с шоколадной крошкой, замороженных слив («чтобы не заработать цингу», – пошутил он) и картофельных палочек с ароматом орехов гикори, после чего погрузились в арендованный японский внедорожник. В салоне, как и во всех арендованных машинах, пахло не новым автомобилем, а чистящими средствами и ароматизаторами. В багажнике лежали альпинистские веревки, моток проволоки, желтая каска, синие алюминиевые походные миски, огромная упаковка чипсов Доритос, спальные мешки, разобранный переносной навес, перетянутый изолентой, скальный молоток, надувной плот и тюбики с полупрозрачной силиконовой резиной на платиновой основе Dragon Skin, которая используется для изготовления гибких слепков окаменелостей. Если бы только следующий владелец знал, насколько странно выглядела машина до него.
В школе я был довольно силен в географии, но такого названия припомнить не мог. Мне, однако, не хотелось сразу сознаться в своем невежестве. Что-то казалось мне знакомым. «Болото» как будто давало какую-то нить. Перед моим взором смутно маячили трясины, бесконечные топи, низко нависшее небо, серые, прелые соломенные крыши, пришвартованные старые лодки и полчища гудящих комаров.
Согласно плану, предложенному Лю, сначала мы должны были посетить известное большим количеством окаменелостей местечко Пиджен-Ков, а затем пройти пешком и проехать на машине около десяти миль. Мы собирались посетить все самые впечатляющие места раскопок и в конце осмотреть найденные Лю окаменелые следы ползания.
— Рассадник малярии и ревматизма, — сказал он, словно в ответ на мои мысли. — Я купил себе там практику… Простите за эти подробности о себе. Сделал я это отчасти потому, что запросили с меня удивительно мало, а при моих ограниченных средствах мне нужен был какой-нибудь заработок, отчасти же потому, что мне хотелось оставить клинику и Лондон и дать отдых голове. Я приехал туда измученный и разочарованный. Работа на первый взгляд показалась легкой. Конкуренции там, среди болот, в сущности, не было, если не считать так называемого «Острова», куда иногда заезжают на своих автомобилях врачи из ближайшего города. Зато в приходы, расположенные у окрестных холмов и среди солончаков, они никогда не заглядывают, разве что их вызовут туда на консилиум. Пришлось приступить к практике, хотя у меня не было достаточной квалификации, так как я нуждался в спокойной обстановке… Я отказался от мысли добиться ученой степени.
Открыв окна, за которыми мелькали сгорбленные деревья и желтеющая трава, мы быстро мчались по дороге и вскоре добрались до Пиджен-Кова, где вышли из машины и пошли пешком по грязной дорожке к морю. На берегу лежала треснувшая каменная плита серо-зелено-баклажанного цвета, площадью с три теннисных корта, которая частично уходила в море. На поверхности плиты виднелись полустертые, но хорошо различимые отпечатки. Один был похож на мясистый лист папоротника. Другой напоминал наконечник воткнувшейся в скалу стрелы, хотя при жизни этот организм скорее всего был больше похож на кукурузные снеки конической формы, которые можно купить на любой заправке. Третий, который палеонтологи называют «диск для пиццы», напоминал бесформенную пузырчатую лепешку.
Он помолчал, видимо, подыскивая слова.
Команда разделилась и приступила к работе. Лю достал небольшой черный блокнот и аккуратным почерком начал описывать внешний вид окаменелостей, дополняя свои записи данными GPS и зарисовками. Стюарт опустился на колени и с помощью клинометра принялся измерять углы наклона поверхности скалы, чтобы потом поблизости найти поверхности того же возраста. Мэттьюс, на голове которого красовалась солидная белая шляпа, вооружившись устройством, похожим на ювелирную лупу, искал кристаллы циркона, которые можно использовать для радиометрического датирования возраста скалы. До него систематичной датировкой поверхностей местных скалы практически никто не занимался, поскольку процесс экстракции циркона невероятно трудоемок и дорог. Мэттьюс объяснил мне суть процесса максимально доступным языком.
— Вы заболели? — попытался я прийти к нему на помощь. — Почему вы оставили клинику, не кончив курса? Простите, что я задаю вопросы, но вы не похожи на человека, который мог бы провалиться на экзаменах.
«Сначала я беру кусок горной породы и дроблю его на мелкие кусочки, которые затем измельчаю в порошок. Затем я тщательно просеиваю этот порошок и смешиваю его с водой. Полученную смесь я потом выкладываю на так называемый „Стол Роджера“, который работает по тому же принципу, что и лоток для промывки золота. Я часами сижу на одном месте рядом с большим ведром и по одной столовой ложке за раз достаю из него смесь. Затем я многократно встряхиваю стол, чтобы отделить твердые минералы от глинистой фракции. Потом операция повторяется с самого начала. На это уходит весь день. Затем применяется так называемая техника Франтзинга, суть которой заключается в том, чтобы, медленно приближая и отодвигая магнит, перемещать минералы по маленьким желобкам. Поскольку разные минералы притягиваются к магниту с разной силой, они в итоге разделяются. На последнем этапе я использую отвратительный химикат под названием йодистый метилен, который является „тяжелой жидкостью“ – при одинаковой прозрачности с водой он обладает значительно большей плотностью, а значит, вещи, тонущие в обычной воде, в метилене плавают на поверхности. Циркон – сравнительно плотный минерал, поэтому он оседает на дно, тогда как остальные, более легкие вещества всплывают. Затем я удаляю всплывшие примеси и процеживаю жидкость через фильтрующую бумагу. Потратив три дня на танцы с бубнами, ты наконец рассматриваешь этот кусок бумаги под микроскопом и молишься, чтобы там оказалось то, что тебе нужно».
— Я не провалился. В сущности, во мне честолюбия даже больше, чем следует. Вероятно, я слишком напряженно работал. И слишком много размышлял над различными вопросами. Политикой я интересовался живее, чем большинство наших студентов-медиков. Меня очень волновали вопросы общественной справедливости и вопрос о войне. О войне — особенно. Я работал сверх сил. Возможно, у меня были слишком тяжелые переживания. Да… да, это несомненно. В конце концов утренняя газета могла так меня взбудоражить, что я целый день не в состоянии был работать.
Он вздохнул с видом человека, который понимает, что играет в игру с минимальными шансами на успех, но все равно получает от нее удовольствие. «Таким образом, я могу начать работать с куском породы размером с половину своего рюкзака, а на выходе получить кристаллов сорок циркония, которые настолько малы, что их невозможно увидеть невооруженным глазом». Полученные кристаллы подвергаются травлению сильной кислотой, после чего исследователь измеряет их состав, чтобы определить, какое количество урана, содержащегося в цирконе, превратилось в свинец. На основании полученных данных можно определить возраст породы с точностью плюс-минус несколько сотен тысяч лет.
Через несколько часов мы вышли к месту, уважительно называемому Поверхность Д, где находится самое большое и известное скопление окаменелостей во всей округе. Прежде чем ступить на поверхность скалы, мы разулись и надели полиэстеровые бахилы, чтобы ничего не повредить. Всё это сильно напоминало религиозный ритуал, совершаемый перед входом в храм.
Надо сказать, что нервы мои были в постоянном напряжении с самого начала учебы. Признаю это. Я не любил анатомировать; не любил всех этих больных в палатах. Одно возбуждало во мне жалость, другое ужасало.
Поверхность огромной плоской скалы была покрыта замысловатыми узорами, словно пол в мечети. После посещения намного более скромного скопления окаменелостей, где мне приходилось прищуриваться и поворачивать голову, чтобы отличить отпечаток ископаемого животного от плода разыгравшегося воображения, количество и сохранность окаменелостей на Поверхности Д поразили меня. Если в Пиджен-Ков сохранилось около пятидесяти окаменелостей, то здесь их было полторы тысячи. Они были везде – огромный окаменевший сад, в котором на каждом шагу встречались листья папоротника, загадочные дискообразные отпечатки и спирали, некоторые из которых были размером с руку и даже больше.
Я согласился с ним.
Конечно, это был ненастоящий сад; первые растения попадут в палеонтологическую летопись не ранее чем через двести миллионов лет, подумал я и завис на этой мысли. Они выглядят как растения, твердил я. Мэттьюс объяснил, что в те далекие времена границы между царствами живых организмов были достаточно условными. Мы, как и все другие существа, живущие сейчас на Земле, находимся на самой вершине древа жизни. В основании этого древа находятся самые первые одноклеточные, от которых произошли все остальные организмы. Поэтому чем ниже мы спускаемся по эволюционному древу, тем более похожими друг на друга становятся живые организмы. «Только сейчас мы можем дать точное определение, скажем, животного или гриба, – сказал он. – На самом деле биологически они очень близки, но в какой-то момент их пути разошлись, потому что они „решили“ по-разному объединять и соединять свои клетки. Именно по этой причине первые завоевали планету, а вторые продолжают расти на мертвых деревьях».
— Медицина и меня всегда приводила в ужас. Я бы этого не вынес!
Что делает нас завоевателями? Мы занимаемся сексом. Мы питаемся не солнечным светом, а живыми организмами. Мы состоим из множества клеток, которые, в свою очередь, обладают оформленным ядром, но не имеют непроницаемых стенок. А еще у нас есть мышцы.
Мышцы, как оказалось, являются ключевым компонентом Большого вопроса Лю. Хотя плавать, вытягиваться, извиваться и перекатываться умеют многие организмы (даже одноклеточные), только животные обзавелись мышечной тканью, благодаря чему набрали вес и научились совершать невероятно сложные и разнообразные движения. Открытые Лю следы ползания должны помочь нам узнать, когда на Земле появились первые животные. Если они были достаточно большими и сильными, чтобы 565 миллионов лет назад оставить после себя следы, – значит, они были именно животными.
— Но ведь врачи необходимы людям, — возразил он.
По чистой случайности, тем же летом, когда Лю нашел окаменелые следы ползания, он открыл неизвестный ранее вид эдиакарского организма, у которого имелись явно выраженные пучки мышечных волокон. На сегодняшний день это самые древние мышцы, известные палеонтологической летописи. Лю не верит, что эти мышцы использовались для передвижения, но сам факт их обнаружения доказывает, что мускулатура появилась значительно раньше, чем это было принято считать. Новое существо выглядело жутковато: внешне оно напоминает растущую на тонком стебле четырехугольную вазу с перепончатыми стенками или сложенную чашкой кисть руки, только и ждущую удобного момента, чтобы схватить кого-нибудь за ногу. Лю назвал его Haootia quadriformis. На языке коренных жителей острова – индейцев племени беотук, слово haoot означает просто «демон».
— Во всяком случае, я не стал бы врачом. За всю свою жизнь я видел не больше трех покойников, да и те мирно лежали в постели.
— Ну, а на дорогах? Когда ездишь на автомобиле, вечно видишь ужасные зрелища.
Как эволюция жизни на Земле невозможна без рождения и гибели живых организмов, так и развитие науки невозможно без появления новых и исчезновения старых теорий. Любое научное открытие становится объектом критики, и чем более важным оно является, тем, как правило, более яростной атаке оно подвергается. Вскоре после выхода в 2010 году статьи Лю об открытых им в 2010 году самых старых следах животных на Земле, профессор Грег Реталлак, специалист по палеопедологии (наука об ископаемых почвах) попытался опровергнуть выводы Лю. Реталлак утверждал, что это не следы животных, а «наклонные следы», оставленные морской галькой на берегу во время прилива либо отлива. Лю быстро опубликовал новую статью, в которой по пунктам опроверг все доводы Реталлака. Затем он попросил немецкого ихнолога Андреаса Ветцеля, который первым предложил термин «наклонные следы», лично осмотреть окаменелые следы. Ветцель заверил Лю, что эти следы точно не являются «наклонными».
— Мы никогда не ездим в автомобиле. Все здравомыслящие люди от этого отказались.
Примерно в то же самое время вышла еще одна статья, на этот раз подготовленная командой работавших в Уругвае палеонтологов Альбертского университета, в которой сообщалось об открытии следов, на 20 миллионов лет более старых, чем следы, обнаруженные Лю. Эта статья была раскритикована уругвайскими геологами, которые заявили, что возраст скалы был датирован неправильно, и такие же окаменелости ранее встречались только в отложениях Пермского периода, которые образовались гораздо позже. Еще большие сомнения вызвал тот факт, что якобы более старые следы были оставлены слишком сложным для того времени животным. Это как если бы автомобильный историк утверждал, что нашел летающий автомобиль, произведенный в девятнадцатом веке. Это не невозможно, просто маловероятно. Впрочем, Лю признался мне, что сначала его открытие и ему самому показалось невероятным.
— Вы, как я вижу, с детства избегали уродливых сторон жизни. Ну, а я нет. Я сразу очутился в самой ее гуще, когда избрал медицину. Я думал о добре, которое мог сделать, и никогда не думал о мрачных сторонах действительности. Вы избежали этого. Я же сперва не пытался избежать, а потом отступил. Когда я приехал в те места, у меня было такое чувство, что я убежал от жизни. Там, говорил я себе, никогда не будет ни войны, ни бомбежки. Там я смогу прийти в себя. Там будут только обыкновенные больные, которым я смогу оказать действительную помощь. Каиново болото лежит в стороне от больших дорог. Там не будет даже пострадавших от автомобильных катастроф, на которых порой жутко смотреть. Вы меня понимаете? Каиново болото казалось мне лучшим местом на свете, и мне было приятно приехать туда летом, когда распускаются полевые цветы, когда порхают сотни бабочек и стрекоз и всюду щебечут птицы, а по реке плавают удобные лодки, на которых приезжают туристы и рыболовы с семьями. Я рассмеялся бы, если бы мне сказали, что я попаду в страну привидений!
Ничего не поделаешь, в этом и заключается гладиаторская, или, точнее говоря, дарвинистская суть всех научных исследований. Как верно заметил философ Карл Поппер, борьба за финансирование и славу приводит к тому, что все недостоверные исследования рано или поздно опровергаются и только самые прочные теории выдерживают испытание временем. Однако у этого динамичного процесса есть и побочный эффект, который Мартин Бразье назвал принципом MOFAOTYOF (англ. My Oldest Fossils Are Older Than Your Oldest Fossils – мои самые старые окаменелости старше твоих самых старых окаменелостей): «Все ученые и, само собой разумеется, журналисты склонны делать очень серьезные заявления, не имея на то достаточных оснований». Смелые гипотезы являются неотъемлемой частью здоровой науки, точно так же как, например, предложение продавцу покупателем заведомо низкой цены за товар является неотъемлемой частью торговли на блошином рынке и разумным способом установления справедливой цены. Однако тенденция к преувеличению и приукрашиванию может представлять опасность, особенно когда результаты научной деятельности предъявляются неподготовленной публике, которая не догадывается, что фальсификации являются частью большой игры, и поэтому со временем может начать предвзято относиться к научным открытиям.
Я принял все меры, чтобы успокоить нервы. Я не выписывал газет. Я довольствовался краткими еженедельными обозрениями с диаграммами вместо иллюстраций. Я не раскрывал книг, написанных после Диккенса.
Когда я разговаривал в 2013 году с Бразье по телефону, он сказал, что эта область знаний привлекает его именно своей неопределенностью. «Карл Поппер сказал бы, что палеонтология или, скажем, астрофизика не являются настоящими науками, потому что ты не можешь просто взять и проверить их, – сказал он. – Я с этим категорически не согласен. Думаю, это и есть настоящая наука. Палеонтологи хотят узнать, что скрывается за соседним холмом, и составить карту неизведанных земель. Освоение же бывшей „терра инкогнита“ – это уже про технологию, а не науку». Бразье искренне верил, что ученый в глубине души своей всегда остается первопроходцем.
Одна из самых странных особенностей работы на самом краю познанного нами мира, а Лю работает именно там, заключается в том, что чем больше ты узнаешь, тем меньше понимаешь. Разговаривая с Лю и его помощниками, я начал сомневаться во многих вещах, которые раньше казались мне совершенно очевидными; о делать, со временем даже фундаментальные знания начинают разрушаться. Что такое, например, движение (дрейф считается движением, или движение по определению требует приложения неких усилий? И если да, то какие ткани при этом задействуются?)? «Животное» – это четкая и ясная или условная категория? Да и вообще, что такое живое существо?
Местные жители показались мне вначале туповатыми и скрытными, но добродушными. Ничего подозрительного я в них тогда не заметил. Старик Роудон, викарий церкви Святого Креста в Слэкнессе, стоявшей на краю равнины, рассказал мне, что жители, спасаясь от лихорадки, потихоньку злоупотребляют наркотиками и что он склонен считать их дружелюбие притворным. Я сразу же после приезда пошел засвидетельствовать ему свое почтение. Это был пожилой человек, туговатый на ухо; в Слэкнесс он переехал по болезни, поменявшись с другим священником. Церковь и его дом вместе с еще несколькими домишками приютились, так сказать, на холме, напоминавшем спину крокодила; вокруг росли вязы. Сомневаюсь, собирались ли на его проповеди хоть два десятка прихожан. Он был не слишком словоохотлив, его старая, сгорбленная жена и того меньше; у него были камни в печени и язва на ноге, но больше всего неприятностей ему, кажется, доставлял новый священник, сторонник «высокой церкви», недавно прибывший в соседний приход Марш Хэверинг. Сам он, по-видимому, принадлежал к «низкой церкви» и склонялся к кальвинизму; но первое время я не мог понять, почему он говорит о своем более молодом собрате с такой опаской и с таким возмущением. Дворянских поместий на Каиновом болоте не было, население, если не считать ветеринара, нескольких учителей начальной школы, трактирщиков и содержателей гостиниц в окрестностях Бикон Несса, состояло исключительно из фермеров и сельскохозяйственных рабочих. У них не было ни фольклора, ни песен, ни кустарных изделий, ни местных костюмов. Трудно представить себе почву, менее подходящую для каких бы то ни было психических явлений. И все же, знаете…
В книге М. А. Федонкина «The Rise of the Animals», фундаментальном труде, известном любому специалисту по Эдиакарскому периоду, жизнь определяется как «самовозобновляющаяся химическая реакция» или «самособирающаяся динамическая система». Важнейшим элементом этой системы является мембрана. Без мембраны нет клетки, а вне ограниченного объемом клетки пространства эта химическая реакция не сможет повторяться. «Клеточная мембрана также отвечает за коммуникацию с окружающим миром, но при этом она определяет, что может проникнуть в клетку или выйти из нее», – написал Федонкин. Это коммуникация несовершенна, но именно несовершенство отличает одну клетку от другой.
На протяжении миллиардов лет одноклеточные были единственными живыми существами на Земле. Однако они не преминули воспользоваться преимуществами, которые дают кооперация и коммуникация. Со временем некоторые клетки смогли создать между собой симбиотические отношения, затем – объединиться в колонии и наконец образовать ткани. Взаимозависимость сковывает клетки, но в тоже время имеет свои плюсы. Так, несмотря на ограничение свободы, именно благодаря тканям животные имеют разную форму тела, передний и задний конец (рот и анальное отверстие) и билатеральную симметрию (зеркальность левой и правой половины тела). Мэттьюс шутливо подвел итоги длившейся миллионы лет эволюции от простейших одноклеточных до билатерий следующим образом: «Ткани появились, потому что красивые мускулы и задница – это круто. А вот испражняться через рот – это не круто. Это вообще не самая лучшая идея».