Несколько полицейских, задерживая дыхание, с опаской вошли в квартиру, но при виде маленьких кровавых следов на полу, рванули в комнату с криками: «Не двигаться!» Однако вместо убийцы обнаружили мальчика, который сидел, уставившись в окно, в луже мочи и крови. Сообщив всем: «Здесь ребенок!», полицейские завернули его в бог весть откуда взявшееся колючее одеяло. Покрытая катышками ткань пахла затхлостью, и от нее поднялось облако пыли, смешавшееся с залетевшими с улицы белыми лепестками и пыльцой.

Прокуратура провела расследование деятельности жертвы. Отец мальчика занимался строительством, и следователи подняли всю документацию на его жилищный комплекс вплоть до разрешений на проект. Обнаружилось более семи нарушений, включающих неточности в масштабах стройки, незаконченные работы, проходившие под контролем различных агентств, и нелегально проведенные изменения зональности в самом начале строительства. Чиновники, нарушившие законы и получившие за это взятки, были уволены и посажены в тюрьму, что повысило престиж прокуратуры. Однако, хотя со временем судебная система и могла обрушиться на отца мальчика всей мощью, в логику событий никак не укладывалось, почему его действия привели к смерти. Следователи тщательнее проработали версию потенциальных конфликтов покойного: может, тот незаконно передавал контракты субподрядчикам, или нарушал договоры в одностороннем порядке, или, по сложившейся в строительстве практике, заключал нечестные сделки. Детективы изо всех сил пытались выяснить, чем убитый мог вызвать враждебность у тех, кто его заказал, но факты лишь подтверждали, что он с надлежащим подобострастием относился к властям предержащим и не злоупотреблял законами по отношению к более слабым.

Следуя логике, дальше надо было покопаться в его личной жизни. Никаких указаний на отношения на стороне не обнаружилось: разве что покойный несколько сотен раз оплатил секс на одну ночь в определенных барах. К моменту его убийства шестеро из опознанных следователями девушек скончались от болезней или передоза. Но, судя по всему, никто из них не был причастен к его гибели.

Позже в телепередаче о нераскрытых преступлениях выступил некий психиатр, настоявший, чтобы его голос и черты лица были изменены. Он привлек внимание к подозрительному спокойствию, отстраненной улыбке и бесстрастному поведению тринадцатилетнего сына жертвы. Однако его теорию встретило повсеместное осуждение со стороны общественности, озабоченной эмоциональным здоровьем мальчика.

Мама подростка, узнав о случившемся, немедленно вернулась с конференции и сообщила следователям информацию, из которой следовало, что главной подозреваемой является временная домработница. Однако никто не знал ни кто она такая, ни кто ее прислал. Супруга погибшего пользовалась услугами конкретного кадрового агентства, но, поскольку она обращалась туда лишь время от времени, по мере необходимости, всякий раз после звонка появлялась новая работница. На этот раз хозяйка в спешке даже не побеседовала с кандидаткой лично. Свидетельство о рождении и копия паспорта в личном деле оказались подделкой, а фото не совпадало с описанием мальчика. Главу кадрового агентства задержали, однако ни в каких связях с жертвой уличить не смогли. В результате на директора наложили крупный штраф, а само агентство закрыли за халатность.

Пока все это продолжалось, у следствия копились только догадки. Работа всех предприятий жертвы была приостановлена, и они ушли с молотка, а мальчика на полгода поместили в психиатрическую больницу. Постепенно о трагедии все забыли. Близкие отношения с вечно отсутствующей матерью у подростка так и не сложились, а вскоре родственники познакомили ее с будущим новым мужем, иностранцем-биологом.

Но одну вещь мальчик так никому и не сообщил. Помогая полиции составлять фоторобот домработницы, он заявил, что точно не помнит, как она выглядит и во что одевается, потому что сталкивался с ней лишь мельком по утрам и вечерам.

Однако правда состояла в том, что он много раз и близко рассматривал ее лицо. Его мать оставила письменные инструкции, следуя которым домработница должна была давать мальчику три препарата от аллергии — в разных дозах и с разными интервалами времени. Более того, в записке подчеркивалось: «Ребенок не может глотать таблетки, поэтому измельчайте их в ступке, которая лежит в буфете». Для человека, не обладающего опытом ухода за больными, задание было весьма обременительным, но домработница аккуратно отбирала лекарства и молча протягивала их мальчику. Запивая порошки, он подолгу смотрел женщине в лицо, борясь с желанием протянуть руку и потрогать ее мягкие прямые волосы, которые так отличались от идеально уложенных локонов его матери.

Так или иначе, независимо от силы пережитого шока, мальчик знал, что никогда не забудет лицо этой женщины. Поскольку паспорт был фальшивый и описания служащих агентства не совпадали с тем, что дала жена жертвы, настоящий облик домработницы знали только двое: покойный отец подростка и он сам.

Мальчик так и не выяснил, из-за кого и по чьему приказу отцу пришлось встретить такой ужасный конец. Однако с некоторых пор он знал, кто совершил это убийство.

Похоже, кто-то свел счеты с его отцом, который всего в жизни добился сам, без всякой помощи, постепенно выстроив мощную организацию и нацелившись на политическую карьеру. Мальчик теперь понимал, что фальшивая домработница лишь выполняла заказ, не выясняя, кто ее клиент и в чем он виноват. Детали исполнительницу не интересовали, и если сегодня спросить ее, зачем она убила его отца, ответа не будет. Даже получив тогда всю информацию и точное объяснение, почему ей дали этот заказ, сегодня, двадцать лет спустя, она вряд ли вообще вспомнит то задание. Ее когти разорвали слишком многих.

А мальчик тем временем превратился в тридцатитрехлетнего мужчину и теперь предпочитал термин «контроль над вредителями», а не «борьба с вредителями».

Глава пятая

Подарки обычно доставляли в общую приемную. Прежде чем отнести их в кабинет директора, старший секретарь проверял содержимое. Внутри вскрытых посылок, как правило, находился запечатанный конверт. Если по виду в конверте лежала только бумага, его вместе с подарком немедленно несли в кабинет. Конечно, если речь шла о вознаграждении за услуги, заказчики редко присылали всего лишь жалкий конверт с деньгами. Как минимум к нему прилагалась корзинка с яблоками, а при более продуманном подходе — сумка «Самсонит».

Секретари открывали ее в том случае, если внутри прощупывалось нечто более крупное, чем стопка купюр. Обнаружив флешку, ее сначала вставляли в лэптоп старшего секретаря минут на десять, чтобы убедиться в отсутствии вирусов. Проверяя флешку, старший секретарь, естественно, попутно узнавал ее содержание, вот почему на этот пост обычно назначали одного из неразговорчивых родственников директора.

Из тех подарков, что заносили в кабинет начальства, большинство потом возвращалось на стол старшего секретаря, и сотрудники делили их между собой. Иногда им доставались даже брендовые вещи, которые не приглянулись директору. Доставка подарков была одним из любимых занятий секретарей.

— К вам пришли от председателя Ли из компании «Джей фармасьютикал».

— Пусть заходят.

Когда директор говорил: «Пусть заходят», а не «Пусть оставят посылку у вас», один из секретарей приглашал курьера зайти.

Сегодня курьер нес в руках большую корзину с фруктами, которые могли прикрывать пачку наличных или дорогие лекарственные препараты. Содержимое и темные стороны отношений между двумя компаниями находились вне компетенции секретаря, у него не было права возражать, даже если он видел посыльного впервые в жизни и точно знал, что это не сотрудник «Джей фармасьютикал».

Как бы то ни было, строго следуя протоколу, старший секретарь попросил курьера поднять руки для досмотра. Он прохлопал ладонями и провел рамкой металлодетектора от подмышек до коленей посетителя и проверил корзину с фруктами, хотя ему хорошо было известно, что все это уже проделали в приемной внизу. Потом секретарь поклонился:

— Извините за причиненное неудобство.

Курьер кивнул, великодушно улыбаясь в знак согласия с тем, что тот всего лишь делает свою работу. Ассистент проводил посетителя в кабинет директора Сона. Гость двигался изящно и уверенно, отчего секретарь испытал чувство неловкости за недавний обыск. Курьер был выше и симпатичнее старшего секретаря агентства, носил очки в роговой оправе от Пола Смита и костюм от Хьюго Босса. Он не озирался по сторонам и не бормотал несвязные фразы; по всему было видно, что для него подобные задания — обычное дело. Судя по прямой осанке и твердой походке посыльного, его не с улицы подобрали: для всяких сомнительных и потенциально опасных миссий компании частенько нанимали посторонних специалистов, чтобы их потом не могли застукать на месте преступления.



Директор Сон бросил взгляд на фруктовую корзину, которую гость поставил на кофейный столик, и снова уткнулся в документы.

— Присядьте. Я почти закончил, — сказал он, не поднимая глаз. Когда посетитель устроился на кожаном диване, директор продолжил: — Вы пришли на десять минут раньше. Председатель Ли наверняка предупредил вас, что у меня очень плотный график, рассчитанный до секунд. Когда нас познакомили в клубе, вы показались мне человеком воспитанным…

Сон поднял голову, однако на диване никого не было. Он растерянно моргнул, и в этот миг курьер оказался позади него. У директора перехватило дыхание, но он не сразу ощутил давление на щитовидный хрящ.

Он инстинктивно потянулся руками к горлу, в то время как туго натянутая проволока все сильнее впивалась в плоть. Трясущейся рукой директор попытался достать тревожную кнопку под столом, но курьер коленом придавил кисть жертвы к подлокотнику кресла. Хрустнула кость, но крик директора захлебнулся, так как горло было сдавлено. Сон начал скрести по шее, чтобы ухватиться за проволоку, но ему не удалось просунуть под нее даже палец. Он начал шарить вокруг другой рукой, однако проволока оказалась слишком длинной, и вцепиться в курьера или в его одежду директор не смог. Он задергался, стараясь заставить убийцу ослабить хватку, но тот прижался к телу Сона, продолжая натягивать проволоку. Кресло наклонилось вбок. Директор беспомощно засучил ногами в воздухе, не доставая до пола. Он изо всех сил пытался оттолкнуть кресло или перевернуть его. Все напрасно: его намертво зажали на месте. Ботинки Сона бесцельно скользили по пушистому ковру.

Никто из его секретарей, находившихся за тяжелой деревянной дверью, даже не подозревал о происходящем внутри кабинета. В лучшем случае один из ассистентов мог постучать, удивившись, что директор не попросил чаю для посетителя. Курьер дернул проволоку, и в позвоночнике Сона что-то хрустнуло. Сам он остался сидеть в кресле, но голова упала вперед. Курьер поднес к носу жертвы палец, проверяя, дышит ли тот, потом подобрал проволоку, прихватил корзинку с фруктами и надел ботинки, которые оставил за ковром.

На интеркоме загорелась лампочка. Если нажать кнопку, секретарь спросит: «Принести вам чаю?» Когда ответа не последует, кто-нибудь обязательно войдет внутрь. Курьер ступил в кабину персонального лифта, который находился в кабинете директора, и нажал на кнопку закрытия дверей. Как раз в это время в кабинет постучался секретарь.

Лифт без остановок доехал до подземного гаража. Пока убийца зашнуровывал ботинки, сверху по шахте лифта до него донеслись крики.

В гараже он увидел водителя, который надраивал лимузин. Когда открылись двери персонального лифта директора, шофер обернулся, удивляясь, что ему никто не позвонил. Курьер ткнул его в висок и ключицу, после чего бедолага рухнул на землю. В будке зазвонил телефон: шофера вызывали из кабинета директора. Курьер локтем нажал на кнопку автоматических ворот и вышел на оживленную улицу. Когда четверть часа спустя прибыла полиция, убийца уже отошел на целый квартал, поймал такси и скрылся.

Чтобы не привлекать внимание прессы, в агентстве началось негласное предварительное расследование, какое всегда проводят, если жертвой становится влиятельный и авторитетный человек.



Служба по борьбе с вредителями обычно действует следующим образом. Никто не спрашивает, кто чего хочет и почему. Никто не объясняет, по какой причине человека сочли насекомым, подлежащим уничтожению, или крысой, которую надо прикончить. Нет нужды в кафкианских интерпретациях того, как человек постепенно, в течение долгого периода времени, а иногда и внезапно, за один день, превращается во вредителя. Чем более высокопоставленный и авторитетный клиент обращается в агентство, тем более влиятельную он заказывает цель и тем больше вопросов остаются без ответа, когда дело попадает в службу по борьбе с вредителями. Просьбу часто передают через третьих лиц, поэтому заказчик остается неизвестным.

Специалист по борьбе с вредителями не задумывается над тем, кто выиграет от устранения цели и что последует за смертью жертвы. И только после выполнения заказа, видя реакцию биржи или изменения в обществе, экономике и культуре, можно догадаться, кто был клиентом и почему специалиста наняли сделать эту работу. Именно так зарождаются различные теории заговора. Но и тогда, учитывая, что факты могут оказаться случайным совпадением, остается лишь строить предположения.

Так и произошло, когда давным-давно убили его отца.

В работе агентства по борьбе с вредителями, как в процессе сватовства, цена рассчитывается математически: клиента и цель относят к определенной категории, словно при разделке туши у мясника; учитывается социальное положение и влияние фигурантов заказа, а также сложность задания.

С менее важными клиентами исполнитель встречается всего пару раз. Заказчик и оперативник обсуждают предполагаемые способы устранения и обмениваются соображениями по поводу различных осложнений, которые могут возникнуть в процессе. В любых методах есть свои за и против. Однако, если заказ позволяет проводить такие личные встречи, агентство обычно имеет дело с криминалом или сведением счетов, в силу чего вынуждено выслушивать жалобы клиентов. Те, кто не в состоянии заплатить сразу и сполна, начинают ходить кругами, оправдываясь, вместо того чтобы сразу перейти к сути дела; в отличие от них, очень богатые люди попросту кладут на стол фотографию цели и бросают: «Убрать».

Специалисты в целом предпочитают высокооплачиваемые сделки, но не гнушаются и несложными заданиями. Так что они порой не прочь вытерпеть нытье и жалобы клиента, бормоча в ответ избитые фразы, чтобы показать свое сочувствие.

В первые годы Бык не без удовольствия выслушивал исповеди о странных навязчивых идеях, излияния злости и стенания от клиентов, ставивших на кон свою жизнь из-за тривиальных обид. Однако вскоре их истории стали казаться ему банальными и однообразными, вызывая лишь раздражение от пустой траты времени и эмоций. Поэтому он начал фокусироваться на заданиях, подобных сегодняшнему, таких, которые не требуют обсуждений.

Во все времена находятся люди, которым надо от кого-то избавиться, но, в отличие от мелких наемников, рыщущих вокруг, существует ограниченное число агентств, которые работают в сфере борьбы с вредителями. При этом появляются все новые профессионалы. Работающие в агентстве специалисты, не получая постоянных заказов, халтурят на стороне, уводя клиентов и порой составляя конкуренцию агентству. Пару лет назад директор Сон начал привлекать клиентов среднего и даже низкого уровня, используя внештатников за меньшие деньги.

Требования клиента и объекты заказа неизменно подвергаются детальному изучению, включая причины обращения. Работа получает рейтинг в зависимости от важности и сложности. Желающие заработать быстрые и легкие деньги предлагают ускоренный вариант, чтобы перебить другие ставки и получить заказ, при этом гонорар, который платит клиент, остается прежним. Система тендера чревата падением качества работы, однако те исполнители, кто не имеет постоянного дохода или хороших связей, все равно вступают в борьбу за мелкие заказы.

Рано или поздно этот сброд натворит дел и создаст большие проблемы всему бизнесу, построенному на насилии и тайнах. У агентства возникнут сложности с безопасностью: контора широко известна в подпольных кругах, и если ее деятельность станет достоянием общественности, неприятностей не миновать. Определенное количество ошибок может привести даже к закрытию бизнеса, но такова была вопиюще неосмотрительная тактика директора Сона.

Бык усмехнулся: ему-то что за дело, что станется с директором Соном, если начальник так разбрасывается кадрами и разрушает построенную его предшественником репутацию агентства. Ну и пусть фирма скатится до уровня мелких киллеров с окраины.



На жестком диске главного компьютера агентства хранились данные за последние пятнадцать лет.

Хотя агентство давало клятву, что после окончания задания все документы уничтожаются, это было всего лишь маркетинговой уловкой. Как знать, когда клиент решит пырнуть тебя в спину, поэтому рабочие папки вместе с аудио- и видеозаписями сохранялись на случай возможного шантажа в будущем. Многие документы относились к делам, срок давности которых уже истек, но, даже не имея легальной силы, сведения все еще несли определенную опасность, если вдруг прошлое оживало на страницах какого-нибудь ангажированного издания. Однако эти документы, подобно обоюдоострому мечу, могли принести вред как клиенту, так и самому агентству.

Когда тебе конец, надо взяться за руки и катиться в преисподнюю вместе, как лучшие друзья, думал про себя Бык, медленно пробираясь через пароли, защищавшие старые дела, и просматривая содержимое папок. Периодически он поглядывал на спящего на диване Решалу.

Директор Сон не верил в необходимость прятать жесткие диски в переносной сейф и хранить в домике высоко в горах. Он считал, что оригиналы должны лежать не в сейфе, которому не страшны никакие взломы, а на самом виду, и тогда их никто не заметит. В теории, если какие-нибудь чересчур ретивые следователи ворвутся в агентство, чтобы получить информацию, проще будет вытащить диски и тут же на месте разбить их, чем пытаться дистанционно уничтожить файлы, охраняемые программами безопасности и сторожами. Благодаря решениям директора Сона Бык получил возможность спокойно изучить все документы, скормив таблетку снотворного Решале, страдавшему от простуды. Тот попросил разбудить его через десять минут, но проспал целых три часа. И когда Решала наконец очухался, он даже извинился за то, что заставил Быка все это время просидеть в конторе, сторожа архив.



Информацию о заказах, исполненных более пятнадцати лет назад, не успели перевести в цифровой формат, так что рукописные документы следовало искать в картотечном шкафу.

Бык вытащил у Решалы из внутреннего кармана связку ключей, но ни один из семи не подошел к замку. Зато взломщику удалось открыть металлический ящик стола: на связке было еще четыре маленьких ключика, и один из них подошел ко второму ящику. Отодвинув в сторону салфетки, степлеры и прочий мусор, Бык постучал по основанию ящика: как он и предполагал, под дном из ДСП пряталось тайное отделение. Бык приподнял панель и обнаружил еще одну связку, на которой висело четыре десятка ключей. Примерно половина из них была снабжена бирками. Там имелись самые разные ключи: от давным-давно утраченного автомобиля или замка старого офиса.

И как только они умудряются выплачивать всем зарплату каждый месяц? Бык оглянулся на Решалу. Однако, подумав о директоре Соне, принялся совать ключи в скважину картотечного шкафа. Наконец подошел тот, на котором висела бирка «Гардероб госпожи», что бы это ни значило.

Гардероб? Чья одежда могла там храниться, интересно?

Внутри шкафа царил бардак. Конечно, тут лежали старые документы, но можно же было рассортировать их по годам или по алфавиту. Такое чувство, что кто-то запутался окончательно и запихал туда бумаги без всякой системы. Впрочем, папки были разобраны по десятилетиям. Прислушиваясь к сопевшему во сне Решале, Бык стряхнул пыль с нескольких папок.

Созданные от шестнадцати до двадцати пяти лет назад документы были набраны на примитивных 286-м и 386-м компьютерах, соответственно современные программы их не воспринимали, а входов для дискет тоже давно не делали. Пришлось просматривать толстые стопки распечаток с матричных и первых струйных принтеров. Документы старше двадцати пяти лет были напечатаны на машинке или написаны от руки на шершавой бумаге. Или еще хуже: там попадался китайский текст или японский с китайскими элементами.

Быку пришлось, водя пальцем по строчкам, тщательно изучать бумаги, прежде чем среди пожелтевших распечаток он смог найти те что относились к заказу на его отца.



И что теперь с ней делать?

Бык вспомнил ее короткие ногти, грубые и потрескавшиеся после стольких лет усиленной физической нагрузки.

Они станут красивыми, если он вырвет их один за другим. И на каждом пальце расцветет лепесток. Как это будет эффектно. В мире нет ничего краснее крови, даже когда она становится бурой, окисляясь. Глубокий и беспощадный красный — особенно потому, что теряет яркость.



Разыскивая женщину, размозжившую голову его отцу, Бык не грезил о том, чтобы инсценировать какой-нибудь третьесортный боевик. И хотя отношения в его семье, жившей в весьма просторной квартире, не были теплыми и родственными, все же это были его корни. Даже допуская, что события того дня перевернули его жизнь, он выбрал именно эту стезю в карьере исключительно по своей воле. Воля и выбор — это похоже на часть грандиозного плана, но в действительности все получилось само собой.

В его судьбе не было предопределенности. Он не испытывал отчаянного, непреодолимого желания делать эту работу, так сказать, клин клином вышибать. И не то чтобы ему нравилось избавлять человечество от лишних людей. Но, поскольку Бык не был чересчур обременен моральными принципами, которые подсказывали бы ему, что не следует заниматься тем же, чем занималась женщина, убившая его отца, он в конце концов — и впрямь почти случайно — выбрал именно эту профессию. К ней его привела целая цепь малозначительных событий. Впрочем, вся его жизнь состояла из цепочки случайностей.

Такова была его позиция. И хотя он не ставил целью выследить того, кто заказал его отца, Бык смутно понимал, ни на что особо не надеясь и ничего не ожидая, что так или иначе наткнется на зацепку. Если и есть причина, говорил он себе, по которой не стоит слишком стараться найти женщину, выпрыгнувшую тогда в окно, так это слишком малая вероятность, что она до сих пор жива. А если и жива, ей должно быть не меньше шестидесяти. Встретившись лицом к лицу со сморщенной старухой, он неминуемо дрогнет. И хотя в этой профессии мир был тесен, в нем все-таки вращалось немало спецов, и вряд ли кто-нибудь сумеет припомнить, что случилось с конкретной женщиной-киллером. Быку не хотелось тратить кучу времени и сил, а потом услышать, что она погибла, выполняя заказ.

И все же, обнаружив, что некоторые документы из дела его отца уничтожены, он был разочарован. Ему не пришлось долго выяснять, кто заказал его отца, хотя первоначальный поиск выявил, что людей с таким же именем больше трех тысяч. Бык добавил деталей, чтобы сузить круг, однако это не приблизило его к цели. Похоже, заказчик действовал по чьему-то приказу, а непосредственное решение об устранении его отца — которое, по мнению Быка, было связано с политикой и большими деньгами — принималось на уровне посредников другого посредника. Само событие утонуло под таким слоем привходящих обстоятельств, что докопаться до истины не представлялось возможным. Из папки удалось почерпнуть только одно: та женщина до сих пор жива и даже продолжает работать.

Начиная со следующего дня Бык зачастил в офис под предлогом того, что хочет лично получать задания и докладывать о завершении заданий.



И что ей сказать?

Увидев ее, Бык моментально вспомнил изящные брови фальшивой домработницы, ее впалые щеки и упрямые губы. Конечно, Когти лишь беспечно глянула на него и отмахнулась от приветствия. «Нам не обязательно знакомиться, — заявила она. — У нас тут командная игра не приветствуется, и я не тот человек, с которым тебе следует знаться». Когда стало ясно, что она не узнала его, где-то в самой глубине души он ощутил запахи больницы. Перед его мысленным взором промелькнули сцены из его ужасного прошлого.



И как с ней поступить?

«Ты уже старая, строптивая и далеко не умная, — думал Бык. — Когда ты с таким безразличием поворачиваешь ко мне голову, я могу схватить ее и вышибить тебе мозги. Ты не потеряла бдительность? Успеешь выставить блок и отразить мое нападение? Это будет непросто. Ты ведь отдаешь себе отчет, что твое тело не поспеет за взглядом и волей.

И все же печально осознавать, что, пока ты сидишь тут, как и все эти жалкие ублюдки, цена на тебя падает все ниже и ниже.

Женщина, раскроившая череп моему отцу, не может снизойти до столь немудрящих заданий. Это никак не укладывается в сюжет».

Сам того не заметив, он протянул руку к ее спине. Потом отдернул пальцы и поднес к губам, не сводя с Когти глаз. Те прямые волосы, которых он мальчишкой мечтал коснуться, исчезли. Теперь у нее были ломкие седые кудряшки, напоминающие рыхлый клубок пыли, притаившийся на недосягаемой по высоте полке. Тут реальность расходилась с воспоминаниями, действительность не соответствовала воображению, словно заключенная в скобки.



Бык вылез из такси и пошел пешком. При смене времен года температура воздуха часто скакала, и ему пришлось снять пиджак. Внезапно, ни с того ни с сего, у него возникло непреодолимое желание съесть чего-нибудь сладкого. Тяга была настолько сильной, что сбивала его с толку. Отличаясь от обычного голодного урчания в желудке, это ощущение больше напоминало наваждение, страсть, которая требовала немедленного удовлетворения. Он порылся в карманах, но обнаружил только пустые обертки из-под шоколадок. Бык собрался было выкинуть их прямо на землю, но, увидев неподалеку дворника в светло-зеленой униформе, подметавшего листья, передумал.

На пути не оказалось ни одного магазинчика, поэтому он вытащил из фруктовой корзинки, прикрытой пиджаком, белый персик и, не задумываясь, поднес его ко рту. Мягкий пушок защекотал губы, кожу вокруг рта защипало. Сок потек по подбородку и закапал на ладонь, скапливаясь под браслетом «ролекса». Потом липкая дорожка потянулась по руке, намочив закатанный рукав сорочки. Бык слизал сладкий нектар с губ, усиливая раздражение кожи. А потом не просто бросил почти целый фрукт на землю, а швырнул со всей силы. Кусочки мякоти разлетелись во все стороны и попали на бродячую кошку, которая отпрыгнула и, устроившись в сторонке, принялась вылизываться.

Одна деталь касательно домработницы до сих пор не давала Быку покоя. Почему она старательно давала ему лекарства по инструкции, уделяя этому столько внимания? Ей ничего не стоило подменить препараты или нарушить дозировку. Самый простой способ избавиться от мальчишки. Или она следовала принципу не вредить тому, за кого не заплачено? Соблюдать такое предписание было намного хлопотнее, и никто не узнал бы, возьми она любой яд, чтобы смешать его с мукой и дать мальчику.

— Ох! Как же жарко. — Его слова прозвучали без раздражения и усталости, а даже с некоторым воодушевлением.

Глава шестая

Примерно каждый месяц она получала новый заказ. Закончив приготовления перед выходом на задание, Когти опускалась на колени и притягивала к себе Гирю. Это напоминало религиозный ритуал.

Когти часто забывала накормить или выкупать собаку и совсем не баловала ее прогулками, но Гиря, похоже, не жаловалась на жизнь. Их отношения ничем не отличались от отношений между обычным хозяином и его собакой. Они встретились на закате жизни и поэтому не проявляли друг к другу особой привязанности.

Когда Когти возвращалась домой, Гиря бежала к входной двери и вежливо виляла хвостом. Она не напрыгивала на хозяйку и не терлась об нее. После сдержанного, сухого приветствия, которое собака, по-видимому, считала необходимым минимумом, ожидамым от нее при встрече, Гиря обнюхивала Когти, вбирая ноздрями запахи пороха или химикатов, но чаще крови. Химикаты пахли не слишком приятно, и было бы простительно, если бы собака принималась кружить возле хозяйки и лаять в замешательстве. Но Гиря, как всегда невозмутимая, спокойно отворачивалась и шла прочь. Когти частенько приходило в голову, что безразличие собаки делает их идеальной парой. Похоже, Когти дала ей не ту кличку, потому что Гиря знала, когда можно подойти, а когда лучше ретироваться, предугадывая состояние человека и сохраняя дистанцию. Для другого хозяина она станет еще более удобным компаньоном.

В начале ритуала Когти гладила Гирю по голове, уложив ее себе на колени, а потом направляла морду собаки на восток:

— Гляди. Я оставила окно открытым.

Гиря следила взглядом за пальцем хозяйки. Окно у раковины открывалось наружу, и щели хватило бы ровно для того, чтобы в случае надобности питомица смогла выбраться на улицу. Когда Когти привела собаку домой, она вызвала мастера и переделала окно так, чтобы оно открывалось при малейшем нажатии. Защелка никогда не запиралась. Прежде Когти распахивала окна только во время уборки или для проветривания. Она никогда не оставляла их незакрытыми. Как специалист по борьбе с вредителями на данном этапе своей карьеры она уже вышла в тираж, и было маловероятно, что кто-то вломится к ней с обыском или задумает устроить ловушку, но Когти продолжала проверять, насколько плотно закрыты окна и двери. Эта привычка осталась у нее с тех времен. когда ей чаше приходилось выходить на задания и менять место жительства.

Теперь же, когда они с собакой привыкли друг к другу, Когти всегда оставляла это окно открытым. В дождь или сильный холод она закрывала его на время, но никогда не запирала. Поначалу Когти вешала на холодильнике напоминалку, чтобы утром не забыть открыть окно, но это уже настолько вошло у нее в привычку, что стало рефлексом. Она множество раз показывала Гире, как открывается створка, повторяя: «Не забудь. Ты, наверное, считаешь меня назойливой старухой, но поверь, рано или поздно тебе это пригодится».

На Гирю ее слова впечатления не производили, она лишь теснее прижималась к хозяйке, не привыкшая к объятиям.

— Если я не вернусь, выходи через окно. Ты ведь знаешь, что оно открывается при малейшем усилии. Не надо умирать от голода, дожидаясь хозяйку, которая уже не придет. Ты должна выбраться на улицу и выжить. Тебя кто-нибудь подберет, или будешь кормиться на помойке. Только смотри не попадись живодерам.

Гиря смотрела на нее, и было непонятно, доходит ли до собаки смысл сказанного, или она просто улавливает интонации ее голоса.

— Может, тебе трудно понять, что однажды я могу покинуть этот мир. Давай я тебе так объясню. Слушай. Если утром ты проснешься, а я лежу и не пошевелюсь, даже когда ты начнешь тыкаться в меня мордой и лаять, тогда ты тоже должна вылезти в окно. Не надо искать помощь. Я буду мертва. А ты продолжай жить. Если не сможешь открыть это окно, будешь голодать и в конце концов начнешь есть меня. Мне все равно, если тебе это чем-то поможет. Но дальше мое тело начнет вонять, по трубам сюда сбегутся крысы. Потом придут люди, и тебя усыпят, поскольку решат, что нормальная собака не станет есть труп собственной хозяйки и что теперь тебя лучше уничтожить. А еще они подумают, что после тухлого мяса ты стала заразной и можешь переносить паразитов. Помимо всего прочего, ты слишком старая и тебе трудно будет найти новый дом.

Когти не первый раз произносила эту речь, ее слова обретали привычный ритм, и по телу, пока она гладила собаку по спине, разливалось умиротворение. Гиря уткнулась ей в подбородок своим влажным носом.

— Дело не в том, что ты собака. С людьми происходит так же. Считается, что пожилой человек не может доживать свою жизнь, сохраняя рассудок; что старики склонны к болезням и заражают окружающих. И никто не желает с ними возиться. Так в мире относятся ко всем. Я не очень-то хорошо о тебе заботилась, но все-таки не хочу, чтобы ты оказалась в таком положении. Мне будет не по себе от этой мысли, даже после смерти. Так что, когда придет время, выбирайся отсюда и беги куда хочешь. Поняла? Пока тебя не посчитали обузой при жизни.

И хотя Когти точно не помнила, когда именно привела собаку в дом и назвала ее Гирей, у нее сохранилось ощущение, что та не была миленьким щеночком, которого все только и мечтают забрать себе. Кажется, собака всегда выглядела как сейчас. Должно быть, Когти взяла ее к себе, когда стало ясно, что псина никому не нужна. И хотя мелкие детали стерлись из памяти, Когти хорошо помнила состояние шока, которое испытала, принеся домой живое существо: изумление, что она способна настолько растрогаться и совершить абсолютно нехарактерный для себя поступок.

Она беспрестанно инструктировала Гирю по поводу будущего: вероятность того, что она не вернется или скоропостижно умрет, была очень высока. Но пока этого не случилось, она будет всякий раз повторять свои приветствия: «Я дома. Как тебе спалось? Я вернусь».

За день Когти произносила в адрес собаки не более десятка фраз: «Иди делай свои дела в ванной. Вот, ешь. Попей водички. Пойдем гулять? Не надо лаять, это не враги. Это газовщики. Это курьер, он привез твой корм». Так она общалась с собакой. До появления Гири Когти даже не предполагала, что с ней будет жить другое существо, с которым можно разговаривать. Что она будет торопиться домой, потому что там ее кто-то ждет. И снова начнет переживать из-за того, что однажды может не вернуться.



«Я вернусь».

Он велел ей никогда так не говорить и при этом даже не посмотрел на нее.

У Когти не хватило мужества спросить, что он имел в виду: ей не следует возвращаться или не стоит переживать по поводу издержек профессии? Так как невозможность вернуться означала бы проваленное задание, она сочла, что первое объяснение хуже. Но если предполагалось, что ей надо учитывать перспективу невозвращения после задания, само обещание вернуться помогало ей сохранять веру в успех. И поэтому она не могла не говорить эту фразу. Позже Когти будет смотреть ему вслед, мысленно повторяя: «Я вернусь». И хотя она не издавала ни звука, он словно слышал ее слова и отмахивался, даже не оборачиваясь.

Третий акт ее жизни начался среди трущоб, куда она попала в пятнадцать.

Первый проходил в доме ее родителей. В двенадцать лет девочку оторвали от старшей сестры, трех младших и малютки-братика. Они жили в тесной лачуге площадью 23 квадратных метра, и ее старшая сестра присматривала за всеми детьми, пока их мать зарабатывала на жизнь вышиванием бисером и склеиванием конвертов. Когда в семье родился долгожданный сын, отец объявил, что теперь будет зарабатывать честно, а не за карточным столом, и навсегда ушел, покинув дом в поисках лучшей доли. Именно она, а не ее старшая сестра, которая вела хозяйство, и не малыши, еще слишком маленькие, оказалась достаточно сильной, крепкой и смышленой, чтобы стать подходящим кандидатом на удочерение семьей более успешного дальнего родственника и его жены. По сути, это только называлось удочерением: в те времена практиковался обычай облегчать бремя многодетных семей, отсылая ребенка к родне. И девочка хорошо понимала, что ее фактически берут в услужение.

Родственников ее нельзя было назвать сердечными людьми. Но, по крайней мере, они не унижали и не били ее, что встречалось сплошь и рядом. И все же они позволяли себе поиздеваться над ее положением: куда это пропал ее папаша, небось, прибили где-нибудь или шляется себе, ни о чем не думая, и так далее. Но ворчали они без злости, а на людях и вовсе вели себя как заботливые добропорядочные родственники.

Отец семейства владел фабрикой, на которой что-то производили. Его жена вместо хан-бока[7] носила западную одежду, повсюду таскала вышитую бисером сумочку, и от нее пахло парфюмированным кремом для лица и пудрой «Коти». У супругов были сын и дочь, по одному ребенку каждого пола, соответственно на три и пять лет старше приемной девочки. Она точно не знала, как к ним обращаться, поэтому использовала традиционные слова оппа и онни[8].

Онни, следуя принятым в ее элитной школе правилам, заплетала свои прямые до плеч волосы в косички, но требовала завязывать их красными лентами. Приходя домой, она немедленно надевала простенькое серебряное кольцо, хотя видеть его могли только члены семьи. Иногда онни доставала из шкатулки потемневшие серебряные побрякушки — руки у нее были нежные, как свежеиспеченный хлеб из сказок, — и доверяла девочке почистить их.

Робкий оппа учился в средней школе, он был тихий и чувствительный, но не забывал поблагодарить девочку, когда она подносила ему закуски. И всегда оставлял ей кусочек сладкого желе из бобов адзуки. Она не спеша смаковала угощение, очищая серебряные украшения зубной пастой.

В этом доме пользовались пастой «Лаки», а не солью и не зубным порошком. Девочка изумлялась, глядя, как паста выдавливается из тюбика, и осторожно, стараясь не потратить лишнего, отмеряла порцию размером с горошину. Когда серебро после тщательной чистки приобретало изначальный блеск, девочка примеряла кольцо, которое онни носила на безымянном пальце, а ей оно было велико даже на указательном. Любуясь украшением при свете ламп, девочка переживала моменты счастья — и не столько из-за кольца на пальце, не имевшего для нее особого значения, сколько благодаря ароматам модной зубной пасты и мыла «Коти», которые наполняли ванную.

Один сын и одна дочь в семье — воплощение бесконечной простоты и разумного решения. Видя, насколько самодостаточна эта лаконичность, и привыкая к ней, девочка невольно сравнивала родной дом с хлевом. Даже не потому, что там было грязно и настолько тесно, что спать удавалось только на боку, и однажды младенец чуть не задохнулся между спиной и грудью сестер. Но стоило девочке увидеть, как живут богатые родственники, она сочла, что ее родные отец с матерью не слишком отличаются от свиней: они спариваются, хрюкают и рожают одного ребенка за другим, хотя количество ртов намного превышает количество еды.

Немыслимо, как родители находили время и место, чтобы совершить сам акт в набитом спящими детьми крошечном домике. Эти отсталые невежды виделись ей настоящими животными, которые продолжали плодиться, пока не появился сын. Они даже толком не знали, зачем он им нужен, а только все глубже загоняли в нищету всю семью, пока наконец не оказались на грани голода. И тогда им пришлось отослать прочь ребенка, который не был ни самым умным, ни самым красивым или попросту считался слишком прожорливым.

А родственники жили в двухэтажном доме, построенном в западном стиле. У них имелись пианино, телефон и даже телевизор. Девочке приемные родители казались неприкасаемыми существами из потустороннего мира. Для полного счастья ей было достаточно просто смотреть на них. В семье также работала служанка, на два года старше оппа. И девочка с самого первого дня всем своим существом поняла, что ей отведена роль помощницы служанки.

Та делала самую трудную работу, например готовила, а падчерицу посылали на рынок со списком продуктов или отправляли мыть посуду водой, которая осталась после промывки риса. И хотя девочка ходила за покупками через день, корзина с продуктами на шестерых неизменно была очень тяжелой. Собирать воду из-под риса было утомительно, но если тарелки и кастрюли оказывались очень жирными, воды иногда не хватало, и тогда служанка ругалась. Средство для мытья посуды привез в качестве подарка из-за границы один из клиентов фабрики. Оно ценилось на вес золота, будто содержало волшебные пузырьки, которые нельзя тратить на что попало.

Для стирки требовалась большая сила, и служанка с падчерицей занимались этим вдвоем. Когда девочка привыкла к работе и окрепла, всю одежду она взяла на себя. Служанка лишь помогала ей стирать крупное постельное белье. Еще девочка ежедневно подметала и мыла полы во всем доме, поливала и стригла деревья в саду, которые росли не по дням, а по часам. А поздно вечером она гладила костюм хозяина дома и форму онни. Целого дня не хватало, чтобы выполнить всю работу.

Ранним вечером, убираясь, она прислушивалась к тому, как онни играет на пианино, а после ужина до нее долетали обрывки диалогов из телевизора. Ей казалось, что она ведет изысканный образ жизни. В этой семье никто не кричал друг на друга, все разговаривали тихими, вкрадчивыми голосами. И она смутно догадывалась, что именно благодаря сытой жизни родичи спокойны и ласковы, ведь им не приходится беспокоиться о куске хлеба.

Комната за кухней, которую падчерица делила со служанкой, была достаточно просторной, и они обе могли лежать на спине, раскинув руки. Но девочка все равно ворочалась в этом непривычном раздолье, пока в конце концов не пристроилась спать на боку у стенки, через которую иногда доносились разговоры дяди и его жены. Обычно они обсуждали образование и размышляли, отправлять ли падчерицу в школу, чтобы она научилась писать и считать. Похоже, они не могли определиться между «чего ради посылать девчонку учиться» и «все-таки она член семьи».

Она могла бы так и жить у них, не заботясь о еде и одежде, но все закончилось тем, что ей пришлось покинуть этот дом. Случилось это через три дня после того, как она нечаянно перекинула через плечо оппу — мальчика, похожего на чахоточного поэта из давно минувшего времени.



В те дни онни готовилась выйти замуж за сына управляющего банком, и две семьи обменивались подарками. Комната будущей невесты все больше напоминала склад, по мере того как онни разбирала свои вещи, складывала их в коробки или выкидывала. Хозяин дома намекнул, что после свадьбы дочери падчерица сможет занять ее комнату, а весной ей позволят пойти в школу. Предвкушение привело девочку в состояние крайнего возбуждения. Пока она помогала онни расчищать комнату, та отбирала вещи, которые ей разонравились или стали малы. Каждую такую вещь онни прикладывала к девочке, чтобы понять, идет она ей или нет. И родители не возражали. Девочка скромно отказывалась, уверяя, что наряд будет лучше смотреться на служанке, хотя знала: если он не налезает на онни, то будет мал и служанке. Собственная комната, возможность пойти в школу, куча новых вещей и побрякушек… И хотя комната, которую падчерица делила со служанкой, была размером с весь двор отчего дома, желания девочки множились по мере того, как повышался уровень ее жизни.

Чувствуя, как ее статус в семье растет, она начала воспринимать это как должное. Хотя она по-прежнему была благодарна за возможность покинуть хлев, в котором прошло ее детство, и считала, что большего и желать нечего, теперь, когда перед ней забрезжила новая реальность, девочка вдруг осознала, что прежняя скромность была всего лишь данью вежливости и она только притворяется, будто не имеет никаких ожиданий. Другими словами, она почувствовала себя слишком уверенно.

Именно в таком настроении как-то вечером, пока семья смотрела в гостиной телевизор, она вымыла посуду и прошмыгнула в комнату онни. Девочке не терпелось поблаженствовать в счастливом благополучии. «Скорее бы эта комната стала моей», — подумала она и в порыве возбуждения примерила кольцо и колье, лежавшие на трюмо. Эти драгоценности не были подарками от семьи жениха, но мать невесты упаковала их вместе с другими украшениями. Девочка сочла, что ничего страшного не произойдет, если она примерит перед зеркалом одну из многочисленных побрякушек, и от восторга у нее защекотало под ребрами.

Но не успела она прочувствовать счастливый момент, как ее громко окликнула кухарка. Запаниковав и думая только о том, что нужно немедленно бежать, девочка сунула драгоценности не обратно в футляры, а себе в карман. Все могло бы сложиться по-другому, если бы она вернула их на прежнее место или хотя бы с извинениями отдала онни еще до того, как в доме начался переполох. Но нет, она испугалась и спрятала их.

На следующий день хозяин дома и его жена обыскали комнату служанок, перетрясли каждый носовой платок в каждом самом маленьком ящичке, но драгоценностей не нашли. Попав под подозрения, служанка разрыдалась, но девочка вела себя невозмутимо. Служанка втайне злилась, что статус ее подручной так повысился, но молчала, поскольку не хотела выглядеть завистливой. Теперь же она потребовала расчет и решила уйти, как только станет ясно, что она вне подозрений. Не обращая внимания на сетования служанки, жена хозяина дома обыскала карманы обеих девушек, даже заставила снять носки, но ничего не обнаружила. Онни потребовала раздеть их догола и еще раз обыскать. Но воспитанная мать отругала ее: «Раздеть догола? Нельзя так обращаться с людьми, которые живут с тобой в одном доме столько лет и делят с тобой еду. Если мы не нашли драгоценности, значит, их здесь нет. Достаточно и того, что мы проявили к прислуге недоверие». Испытав облегчение, девочка отвернулась от подозрительного взгляда онни. Даже если бы ее раздели и обыскали, найти спрятанные драгоценности было бы непросто, разве что жена хозяина проявила бы особую зоркость: кольцо и колье были спрятаны в лифчике. Поначалу девочка не замечала, что ее тело меняется, но несколько месяцев назад служанка вручила ей ношеный лифчик, который напоминал два носовых платочка, сшитых вместе ленточками, — подарок от хозяйки, привезенный из-за границы, но ставший тесным. Когда пропажу драгоценностей обнаружили, девочка быстренько запихнула их между слоев ткани лифчика, просунув сквозь швы. Разоблачения она почти не боялась: большинство людей смотрит только на тело и не прощупывает вещи, которые человек снял с себя, когда раздевался.

На следующий день онни с матерью и женихом отправились заказывать шкаф для молодоженов. Вернувшись домой, девочка обнаружила, что служанка отлучилась в банк, и поняла, что настал ее шанс.

Она пошла в комнату онни, чтобы вернуть драгоценности на место, но дверь была заперта — явный знак недоверия по отношению к молодой родственнице, которая прежде свободно перемещалась из комнаты в комнату. Одного этого было достаточно, чтобы опуститься с небес на землю, однако смущение переросло в гнев, а не в беспокойство или стыд. Девочка уже забыла, что сама виновата в произошедшем. «И кем они себя возомнили?» — злилась она.

И в тот момент вернулся домой оппа и застукал ее. Схватив девочку за горло, он принялся ее трясти и ругаться. Он кричал, что преступники всегда возвращаются на место преступления, и от страха девочка уронила драгоценности. Оппа начал поносить ее, припомнив никчемного папашу и дурную наследственность, обзывая ее нищенкой, аферисткой и мошенницей, а потом обвинил в том, что она украла не только эти вещи, и начал рвать на ней блузку. В следующий миг оппа взлетел в воздух, сбив ногой абажур, свисавший с потолка в коридоре.

Тут вошли онни с матерью, которые так и не встретились с мебельщиком, и обнаружили неподвижно лежащего оппу, на животе у которого лежал отвалившийся светильник. И только взглянув им в глаза, девочка поняла, что́ натворила.

Бедный оппа получил трещину в плечевой кости, а на стопу пришлось накладывать гипс, и вдобавок юношу оставили в больнице на несколько дней, пока вытаскивали застрявшие в теле осколки лампы и лечили от инфекции. В качестве финального акта милосердия падчерице вручили десять тысяч хванов и велели уезжать, пока не вернулся оппа. Никакого наказания за содеянное она не понесла.

Она не слишком удивилась, когда, добравшись до дома своего детства, обнаружила, что его уже полгода как покинули. Никто из соседей не знал, куда подевалась ее семья; может, все они утопились в реке один за другим.

Некоторое время она безучастно посидела в пустом доме. Единственное, что ей удалось придумать, так это вернуться обратно к родственникам и вымаливать у них прощение. О гордости речи не шло. Даже представляя себе, что ее ждет после возвращения в двухэтажный особняк, девочка поклялась, что вытерпит все без единой жалобы.

К тому времени последний автобус уже уехал. И она побрела по улице, собираясь попроситься к кому-нибудь на ночлег. А потом дошла до рынка с его рядами хибар и палаток.

Девочка прижимала руки к груди, где под блузкой у нее была спрятана огромная сумма в десять тысяч хванов. Однако, попав в оживленный район, она немного расслабилась: по ее мнению, в таких местах, если остерегаться карманников, гораздо безопаснее, чем на пустынных улицах. Тут все торопятся по своим делам, и вряд ли кто-нибудь заинтересуется ею. И даже если на нее обратят внимание, то, по ее наивному представлению, один из многочисленных прохожих придет ей на помощь. Может, даже какой-нибудь американский солдат, с которым она не сумеет и объясниться. Девочка все еще лелеяла надежду, что в мире найдется для нее теплое местечко, хотя только что столкнулась с его недоброй и холодной стороной.

Она проходила мимо парикмахерских, магазинов одежды и универмагов, где продавали ножи, шляпы и платья; у дверей были сложены коробки из-под военных сухпайков. Но еще чаще попадались освещенные красно-желто-синими прожекторами бары, в которых гремела иностранная музыка. Чутьем, на уровне инстинкта, девочка понимала, что лучше держаться подальше от таких мест. Но куда бы она ни повернула, везде было одно и то же, и поэтому она никак не могла определиться, в какую сторону идти.

Из ближайшего магазина, зажатого между барами, вышел мужчина и кивком подозвал ее. Наверное, было очевидно, что она слишком юна для этой части города. На вид мужчина был лет на пять старше оппы. Ей стало страшно заходить в его магазин. Но если что, она одолеет этого человека, как одолела оппу, хотя раньше и не представляла, что обладает такой силой — наверное, накачала мускулы во время стирки. Она швырнула бедного парня, не осознавая, что делает, и не была уверена, что сможет повторить маневр. Но, увидев, как из-за спины мужчины выглядывает женская голова — его жены? — девочка расслабилась.

Его звали Рю, а жену — Чо. В угловом закутке их магазина девочку накормили, и она рассказала свою историю. Рю предложил ей работу на кухне ночного клуба. Она не имела понятия, что такое ночной клуб, но молча кивнула, поймав на себе неодобрительный взгляд Чо. «Я не предлагаю тебе пить и танцевать с американскими солдатами, — уточнил Рю. — Ты ведь раньше работала на кухне?»

Услышав знакомые слова о работе на кухне, девочка навострила уши. Это в тысячу раз лучше, чем падать в ножки родственникам, умоляя о пощаде. Теперь, насытившись, она могла рассуждать здраво. Вряд ли родня благосклонно на нее посмотрит и примет обратно, даже если она приползет на коленях, расскажет, что вся ее семья исчезла, и будет взывать к милосердию. А теперь, когда ей предложили работу, она вновь вспомнила о собственной гордости: «Чего ради мне туда возвращаться?»



Приодетая в просторную футболку с надписью на английском языке — может, там было ругательство, но она этого не знала — и хлопковые штаны из магазина Рю, девочка перетаскивала ящики со спиртным. Плечевой шов футболки доходил ей до локтя, а подол прикрывал колени, как мешок. Да, девочка была маленькой, но сильной и много трудилась. Управляющий клубом не возражал против такой помощницы, разве что она была слишком молода.

Соседка, с которой она жила через дорогу от заднего входа в ночной клуб, однажды сказала, что из вежливости по отношению к гостям она могла бы выглядеть получше, и предложила ей пудру для лица. Но девочка отказалась, сославшись на то, что бывает только на кухне да на рынке. «Ну и ладно», — ответила соседка и, повернувшись к трюмо, стала припудриваться пуховкой. Наблюдая в зеркало за тем, как переодевается девочка, соседка заметила: «Есть и другие способы зарабатывать деньги, но смотри, не позволяй никому уговорить себя на это, и неважно, что скажет управляющий. Уверена, он не посмеет к тебе подкатывать, ведь тебя привел Рю».

Управляющему было под пятьдесят, и он частенько распускал руки: то погладит по спине или плечу, то ущипнет сзади. Но в душе, похоже, он был неплохим человеком, и девочка довольно быстро привыкла к его повадкам. Раньше она была бесплатной служанкой с проживанием, а теперь ее труд оплачивался, хоть и по минимуму, так что ей хватало ума принимать неприятные стороны нового положения. И она видела, что благодаря поручительству Рю к ней относятся по-особому.

И все же, как часто бывает, когда работаешь за кров и еду, список ее обязанностей расширялся все дальше за пределы оговоренного. Она таскала ящики со спиртным, разогревала еду, мыла посуду, убирала помещения, а вдобавок ее часто вызывали прислуживать гостям, когда становилось жарко и музыка гремела громче обычного. И если она не терялась, обслуживая посетителей, то только потому, что Рю обычно сидел в баре и она чувствовала себя в безопасности.

Оставляя магазин на Чо, Рю пристраивался к американцам, которые сидели без женщин, пил с ними пиво: может, выстраивал свою таинственную сеть связей или договаривался о сделках. Он так круто смотрелся, когда беззаботно болтал с солдатами на английском, что казалось, будто он принадлежит к какому-то другому миру. Заметив свою подопечную, Рю иногда кивал в знак приветствия. Вскоре он уже махал ей рукой, и если она, сконфузившись, старалась проскользнуть мимо, не ответив на его приветствие, обращался к ней напрямую. Американцы начинали пялиться на юную прислужницу, хлопали Рю по плечу и, указывая в ее сторону, спрашивали на своем языке: «Кто это?», отчего девочка заливалась краской.

Ночью она вспоминала низкий голос Рю и его улыбающиеся глаза и клала руку на свои набухшие груди. А потом засыпала под бубнеж товарки, неуверенно читающей вслух по-английски. Паря во сне, она видела нахмуренную Чо и просыпалась на следующее утро, испытывая онемение и стыд.

В тот вечер народу было немного. Возможно, все американцы разъехались в отпуск или что-то в этом роде. Рю в одиночестве пил пиво у барной стойки, похоже ожидая кого-то. Решив заняться чем-нибудь на кухне, девочка расслабила плечи и потянулась.

Подскочивший к ней управляющий погладил ее по спине и на ходу бросил: «Я смотрю, у тебя много свободного времени? Везет же тебе! А вот мне приходится разбираться с повышением налогов». Она напряглась, взяла идеально вымытую тарелку и принялась ее натирать безо всякой надобности.

Этот раз ничем не отличался бы от других, когда управляющий вот так походя обращался к ней, но девочке случилось глянуть в сторону задней двери, через которую он вышел. Она увидела, как управляющий остановился на улице и заговорил с американским солдатом, указывая большим пальцем себе за спину, туда, где была она. Солдат вытянул шею, чтобы посмотреть. Она уже собралась скрыться из виду, но сначала решила затаиться и понять, не провинилась ли в чем-то. Взгляды с улицы становились все более откровенными и недвусмысленными. Она оглянулась на Рю, который видел солдата со своего места, и одними губами спросила: «О чем они там говорят?» Но он не ответил, а только отвернулся с раздраженно-равнодушным видом и продолжил пить пиво.

Управляющий отпустил ее пораньше, так что девочка, попрощавшись, собралась уходить. Она глянула сторону бара, но Рю уже ушел. Наверное, тот, кого он ждал, так и не появился, или они успели встретиться, пока она отлучалась на кухню. Девочка хотела расспросить управляющего, о чем он говорил с американцем, но решила не рисковать. Она понимала, что на свете есть много такого, куда ей не следует совать свой нос.

Девочка вышла через заднюю дверь. Ее встревожило, что Рю сегодня избегал ее. Обычно это она отворачивалась и притворялась, будто не замечает его, но сегодня он проигнорировал ее, несмотря на очевидную просьбу о помощи. Рю и его жена Чо были для девочки объектами бесконечной благодарности. Поскольку ее отношения с Рю не выходили за рамки почтительной признательности, его невнимание вроде бы не должно было испортить ей настроение. Однако под влиянием неодобрительных взглядов Чо из снов девочка стала думать, что все-таки провинилась. Может, супруги поругались из-за нее? Вдруг Чо поймала ее взгляд, когда она пялилась на Рю?

«Не может быть, — думала девочка. — У меня столько дел, и я никуда не хожу, даже к ним в гости. Но, может, Рю догадался о моих чувствах и пошутил на этот счет. В итоге возникло недопонимание, и они с Чо поссорились».

До дома было с десяток шагов. Она направилась в ту сторону, когда почувствовала у себя за спиной тепло чужого тела. Прежде чем она успела оглянуться или отреагировать, огромная мужская лапа зажала ей рот. Пахнущая дрожжами ладонь была такой большой, что закрыла почти все лицо. В следующий миг толстая сильная рука обхватила девочку за талию и подняла. Ее поволокли в небольшую лачугу в противоположной стороне от ее дома.

Девочка не знала, куда попала, но когда ее бросили на холодный линолеум в темной комнате, сразу поняла, что угодила в беду. Выйти отсюда можно было только в ту дверь, через которую они вошли, и ее заслонял этот громила. Девочка попыталась ускользнуть, но он схватил ее за руку. Тут было так тесно, что девочка ударилась затылком о стену. Она вскрикнула и обхватила голову руками, а мужик, уговаривая и угрожая одновременно, говорил на чужом языке: «Pipe down, easy, girl, I already paid for you»[9]. На мгновение она перестала сопротивляться, прислушиваясь к неразборчивым английским словам, обращенным к ней. Мужик продолжил со вздохом: «I gotta get my money’s worth. It’s a done deal. Okay?»[10] Она поняла только money и okay, но этого было вполне достаточно, чтобы догадаться о дальнейшем развитии событий.

Судя по силуэту, мужик был огромный, такой мог бы раздавить оппу одним пальцем. Тяжесть его тела говорила о том, что можно оставить всякие попытки перебросить его через плечо. У девочки уже трещали ребра под его весом. Она сдалась почти сразу: желание сопротивляться улетучилось еще до того, как она осознала и приняла свое положение. Но когда солдат уже почти разорвал на ней одежду, перед мысленным взором девочки внезапно всплыло лицо Рю. Пусть она не в силах победить этого верзилу, но, пока он не связал ей руки над головой, можно ухватить его за палец и отогнуть назад.

За это иностранец дал ей пощечину с такой силой, что у нее чуть нос с лица не слетел. Солдат выкрикнул что-то резкое, очевидно ругательство, и немного приподнял корпус. Он отвлекся лишь на короткий миг, чтобы проверить, не сломан ли палец, но девочка успела нащупать рядом с собой на полу что-то острое. Шершавый и пахнущий ржавчиной предмет был явно из металла: фрагмент консервной банки или дверной петли. Обломок был длиннее зубочистки, но короче палочки для еды, размером с ладонь. Девочка автоматически, не задумываясь о возможном применении, сунула его в рукав и постаралась выровнять дыхание. Верзила оскалился: ее выходка разозлила его. Он вытащил нож и окончательно разрезал на ней кофточку. Девочка испугалась, что сейчас он начнет кромсать ее от злости или ради потехи.

Она быстро отклонилась вбок. Нижняя часть ее тела была придавлена, и вырваться девочка не могла, но предчувствие ее не обмануло: нож верзилы воткнулся туда, где только что была ее голова, и отхватил прядь ее волос.

Следующего удара ей избежать не удастся. Мужик снова выругался, выдергивая нож из линолеума, девочка шевельнула рукой, обломок выпал из рукава, и она ткнула им прямо мужику в лицо за секунду до его нового удара.

Получилось так, что он попала ему в открытый рот и, должно быть, проткнула трахею, потому что он даже не закричал, а только, уронив нож и схватившись за шею, отвалился в сторону. Закатив глаза, солдат сделал несколько попыток вытащить обломок, но тот, похоже, зацепился за мышцу или кость и так глубоко вошел в горло, что громила, теряя сознание, никак не мог выдернуть его. Но мужик еще был жив. Он трясся, вращал глазами, и девочка застыла в неуверенности. Если выдернуть обломок, все вокруг зальет кровью, включая ее саму. Потерявший от боли и ужаса способность двигаться, громила только и мог, что дергаться. Если сейчас позвать на помощь или как-нибудь спасти его — хотя как? — удастся ли ей доказать, что это была самооборона? Или…

Можно просто убежать.

Насильник служил в армии, которая в данный момент защищала ее страну. Даже если бы у него не было солдатского жетона на шее, любого иностранца, который ошивался нынче в стране, считали освободителем, даже такого подлеца. И неважно, что она скажет; никто не поверит, что у нее не было другого выхода.

Разве что Рю.

Хотя бы Рю.

Если прямо сейчас побежать к нему и попросить спасти жизнь громиле, которого она почти убила, Рю от нее не отвернется. Его магазин был совсем рядом.

Она всей душой хотела положиться на милость Рю.

Даже если их связывало только то, что однажды он дал ей шанс.

Или лучше улизнуть и больше никогда не встречаться с Рю, чем снова наткнуться на его ледяной взгляд?

Она оттолкнула громилу, который по-прежнему пытался до нее дотянуться, и постаралась отодвинуться от него подальше, насколько это позволяло небольшое пространство комнаты. Она дождется, пока иностранец окончательно испустит дух. Нельзя допустить, чтобы он остался в живых, когда девочка уйдет.

Солдат перестал тянуться к ней и попытался доползти до двери. Однако, чтобы ее открыть, пришлось бы сначала приподняться и отпереть замок. Из последних сил верзила привстал и потянулся рукой к замку. Как только он скинул защелку, девочка пнула его по ребрам, и солдат обмяк, свалившись на пол, словно шкура убитого медведя. Он так и лежал не двигаясь, с открытыми глазами.

Потом дверь распахнулась, и девочка увидела Рю.

Она ощутила, как кровь бросилась ей в голову. Недавняя смертельная угроза не шла ни в какое сравнение с тем ужасом, который накрыл ее сейчас. Она не могла даже заплакать.

Не спрашивая Рю, как он тут оказался, что услышал и почему не пришел ей на помощь, она принялась оправдываться:

— Я не хотела… Он сам на меня напал, я только…

Рю зажал ей рот ладонью и поднес палец к губам. Потом посмотрел на распростертого на полу солдата — распоротый рот, вытекающая кровь, — и оглядел комнату.

— Неплохо, — пробормотал он.

Девочка вскинула на него глаза, решив, что ослышалась. Но улыбка на лице Рю была искренней, хоть и удивленной, и он даже не пытался успокоить девочку бессмысленными утешениями.

— Я собирался избить его до полусмерти, — сказал он. — Много у тебя вещей?

Она отчаянно затрясла головой. У нее имелись лишь пара смен белья да спрятанная под подушкой небольшая сумма скопленных с зарплаты денег, которые она собиралась отдать Чо. Больше у нее ничего не было. Она жила одним днем, стараясь выкарабкаться, и эта простота отражала ее отчаянное положение. Не было у нее и дорогих сердцу памятных вещей, она лишь смутно догадывалась, что все ценное в ее жизни так или иначе будет связано с Рю и его семьей.

— Тогда ступай в магазин, — велел ей Рю, — и делай то, что тебе скажет Чо. А это предоставь мне. Иди! — Рю слегка подтолкнул ее, и она побежала. В голове у нее все перепуталось, и она не могла понять, где тут случайность, а где продуманный план Рю. Девочка знала: стоит начать плакать, она свалится на землю и не сможет встать. Поэтому она подавила душившие ее рыдания. Кровь отхлынула от головы и разбежалась по всему телу, словно стайка рыбок по океану.

Чем на самом деле занимался ее благодетель, она узнала месяц спустя, после того как они с Рю и Чо сбежали, закрыв магазин. Ей рассказали, что солдат, которого она зарезала, был всем поперек горла: он крал и перепродавал товары с военной базы, а потом шантажировал этим ночные клубы и магазины. И хотя Рю не собирался устраивать своей подопечной такую проверку, он не отрицал, что, узнав про сексуальные предпочтения солдата, подыскивал для него девушку помоложе. И рассчитывал, как только солдат потеряет бдительность, получив желаемое, нанести удар и разобраться с ним. Рю планировал лишь избить солдата, но ее участие все изменило. Она никогда не интересовалась, как он избавился от тела и прочих улик и как разобрался с другими вопросами. Позже, по мере того как она набиралась опыта в этом деле, тайны и умолчания вокруг профессии киллера таяли с каждым новым приемом, который она узнавала.



Когти открыла дверь, подтолкнув ее висевшей на плече длинной сумкой, похожей на сумку для гольфа. Гиря гавкнула пару раз. Когти еще раз оглянулась на нее, прежде чем уйти. Собака села и принялась смиренно наблюдать. Похоже, она не собиралась предостерегать Когти от опасных действий. Ее поведение было оптимально приспособлено к стилю жизни хозяйки.

Когти понимала: если она задумала дело, даже самое простое, лучше тут же, без всякого промедления, его исполнить. Особенно нынче, когда, стоит ей отвернуться, она моментально забывает, что хотела сказать. Она погладила собаку по голове и уверенно и твердо произнесла: «Я вернусь».

Она будет возвращаться, пока сможет дышать. Пока сможет двигать руками и ногами. Пока еще будет узнавать эту маленькую собачку и помнить ее. Когти вышла на улицу закрыла за собой дверь.

Глава седьмая

В офисе Когти застала клиентку лет пятидесяти пяти. Та сидела напротив Решали, скрестив ноги и руки. На журнальном столике между ними лежал открытый дипломат. Его содержимое было выставлено на всеобщее обозрение: это, разумеется, были стопки пятидесятитысячных купюр. Взгляд Решалы, выражающий чрезвычайную душевную муку и страдания, перемещался с клиентки к кофейной чашке, стоявшей перед ней, словно бы его разрывало от желания схватить все эти воны и швырнуть их в лицо посетительницы. Решала кивнул вошедшей Когти и снова повернулся к расфуфыренной с головы до ног клиентке.

— Директор Сон пообещал мне всякое содействие, и поэтому я здесь. Такое обслуживание неприемлемо. Вы собираетесь выполнить заказ или нет? — Хотя клиентка вела себя требовательно и раздраженно, в голосе у нее проскальзывали нотки отчаяния.

То ли чувствуя это, то ли сообразив, что женщина побывала во всех агентствах, прежде чем прийти к ним, Решала ответил твердо:

— Если директор Сон пообещал вам, значит, дело будет сделано, даже не сомневайтесь. Но нам нужно все изучить и провести тщательное расследование, и только потом мы вам позвоним. Особенно учитывая тот факт, что мы пока не имели возможности обсудить это между собой.

— В таком случае действуйте. Я буду ждать от вас звонка сегодня. — Клиентка надела солнечные очки и встала, гремя ключами от машины. На Когти, стоявшую около стойки приемной, она посмотрела так, словно оценивала недвижимость.

Их взгляды на минуту встретились. Даже за темными стеклами клиентка не смогла скрыть удивление при виде пожилой женщины. Та не была похожа ни на заказчицу, ни на специалиста. Что она делает в этом, судя по репутации, эксклюзивном агентстве по борьбе с вредителями? Посмотри женщина на Когти с таким же неприкрытым изумлением лет десять назад, та бы выхватила нож и, открывая и закрывая лезвие, принялась бы раскручивать его в воздухе, словно продолжение руки, демонстрируя свои навыки. Даже если бы это был не ее заказ. Но со временем подобная реакция стала казаться ей смешной. Она еще помнила скептическое отношение, вызванное ее молодостью и полом, а теперь некоторые позволяли себе не обращать на нее внимания из-за солидного возраста, но ее это больше не трогало.

Каблуки клиентки застучали по лестнице. Решала прикрыл крышку дипломата.

— Плохо, когда люди считают, будто деньги решают все, — пробормотал он. — Но хуже всего те, кто хочет получить свое без денег. Эта женщина ворвалась сюда, не пожелала ответить на вопросы, а просто сунула под нос свой дипломат. И до самого конца не упомянула, что у нее есть договоренность с директором Соном. Она, должно быть, считает, будто мы ей обязаны, раз она осыпала нас бабками. Если бы она знала, какие люди к нам обращаются и сколько отваливают!

Когти усмехнулась:

— Ну да, выглядит она довольно глупо. Но я не в первый раз сталкиваюсь с такими клиентами.

— Вы ведь сразу поняли, что она занимается спекуляциями с недвижимостью? А все эти драгоценности у нее на шее и на руках! Неважно, сколько она накупит и нацепит на себя, на ней все равно ничего не смотрится.

— Полагаю, у Сона нынче не слишком ладится с сильными мира сего. Где он мог ее раскопать?

— А кто его знает, может, познакомился в баре. Но если нас теперь нанимают реже, то директор Сон тут ни при чем. Времена меняются… Люди стали умнее, любого можно отследить по социальным сетям. Я думаю, многие теперь считают, что традиционные методы больше не работают и вчерашние способы уже небезопасны.

Предполагаемый объект службы по борьбе с вредителями, молодой человек двадцати девяти лет, работал в хост-клубе и в течение четырех лет якобы домогался дочери клиентки. Узнав об этом, Когти поразилась: зачем ничтоже сумняшеся избавляться от человека из-за такой мелочи? Клиентка могла нанять любых профи, которые закопали бы юнца по горло в землю и заставили, пуская слезы и сопли, описаться от страха или потерять сознание. После чего парень сам с радостью оставил бы ее дочь в покое.

— Может, драгоценная дочурка объявила голодовку или что-нибудь в этом роде, — предположила Когти. — Таким клиентам наплевать, если кому-то другому приходится замарать руки. Не знаю, сколько она платит, но лучше посоветуй ей решать проблемы с помощью закона. Нам-то это ничего не стоит, мы и так по локоть в крови, да и работа несложная. Но даже я не взяла бы заказ у такой скандальной дамочки.

— Было бы идеально, если бы вы, Крестная, разобрались с ней, но это не вся история.

На первый взгляд дело сводилось к тому, что дочурка влюбилась в красавчика из хост-клуба и не желала с ним расставаться. Однако к тому времени, как мать обратилась в несколько агентств, специализирующихся на кризисных ситуациях, девица серьезно пристрастилась к наркотикам. И выяснилось, что сам злодей занимает некое положение в довольно крупном криминальном синдикате, подвизающемся в сфере развлечений и ресторанно-гостиничного бизнеса. Работа в хост-клубе служила ему лишь прикрытием, а на самом деле он возглавлял в синдикате целое отделение. Из-за этого три агентства одно за другим отказались принять заказ: никто не хотел связываться с опасной группировкой.

Если бы клиентка продолжила поиски и обратилась в другие места, может, ей и удалось бы найти тех, кто подпольно сотрудничал с синдикатом по схеме сдержек и противовесов. Но она не успела: дочь, которая лежала в больнице на детоксикации, впала в кому и умерла. Потеряв единственного ребенка, женщина поставила целью своей жизни месть человеку, который подсадил ее дочь на наркоту. На третьем круге поисков она познакомилась с директором Соном, который похвастался, что имеет связи в упомянутом синдикате.

Когти стоило бы воздержаться от дальнейших расспросов, но она внезапно вспомнила взгляд клиентки, спрятанный за большими темными очками, и представила обреченность и непреодолимую жажду мести в глазах несчастной женщины, у которой нет другого выхода.

Подумав о бахвальстве Сона, Когти усмехнулась. Какие еще связи? Чего только он не был готов наобещать, лишь бы заполучить клиента. Сам-то он ничего не сделал в этой жизни, получив агентство в наследство от отца.

— Скажи Сону вот что, — посоветовала Когти. — Я могу ошибаться, но у одного из боссов этого синдиката остался должок перед отцом Сона. Пусть Сон попросит его закрыть глаза, когда мы придем за парнем. Услуга за услугу. Мы позаботимся о том, чтобы все было сделано правильно. И добавь, что в противном случае у них возникнут проблемы с поставками наркотиков. Мы можем заблокировать парочку источников.

— Ну конечно, у вас был козырь в рукаве! Вы присоединитесь, когда директор будет встречаться с людьми из синдиката?

Когти увидела облегчение во взгляде Решалы. Разумеется, он заранее планировал попросить ее найти подходы к этому делу.

— Посмотри на меня. Что бы я на себя ни надела, с моим лицом и фигурой ничто не поможет. Когда-то мне доверяли и уважали меня, в основном потому, что я никогда не участвовала в таких встречах. Иногда лучше не оказываться лицом к лицу с посредниками. Сон справится без меня. Я не обязана вечно подтирать ему задницу.

— Понимаю. Но почему вы изменили свое отношение к этому заказу?

Когти не ответила. Она взяла оставленную клиенткой папку и помахала ею в сторону Решалы:

— Позвони мне, когда они договорятся. Мне надо будет подготовиться. Мальчишка за такое дело никогда не возьмется, а мне как раз подходит.

Решалу озадачило неожиданное упоминание молодого сотрудника, но потом он кивнул:

— Так и есть. У Быка сейчас много работы. Он занят надолго, на весь ближайший месяц.

— Разве я интересовалась подробностями?



Сначала Когти планировала встретиться с клиенткой, прежде чем выполнять задание, но потом решила, что не стоит. Если обсуждать заказ с женщиной, которая уже видела и оценила ее, когда они пересеклись в офисе, то уверенность клиентки в возможностях агентства резко упадет. Когти понимала, что уже давно не обладает внешностью опытного специалиста по борьбе с вредителями. Нелегко будет замаскировать возрастные пятна на лице, обвисшие веки и глубокие морщины, прорезавшие лоб. И клиентка не станет скрывать сомнений по поводу того, как такая старушка справится с молодым парнем в самом расцвете сил, после чего женщину не удастся убедить, что она не выбрасывает свои деньги коту под хвост.

Когти подозревала, что сразу после исполнения заказа клиентка наложит на себя руки. Оперативнице приходилось не раз наблюдать с близкого расстояния, как страдает душа после потери близких и как она сморщивается, подобно кожуре, срезанной с яблока. И хотя это было лишь на уровне ощущений, Когти различила в женщине глубокую печаль, бесцельность существования лозы, потерявшей опору. За сорок пять лет Когти выполнила бесчисленное количество заказов, и большинство ее объектов имели близких, но она никогда не испытывала сочувствия по отношению к оставшимся. Для этого у нее не было причин.

На короткое время она стала частью странной семьи, пристроившись между Рю и Чо, потом остались только они с Рю. Но это не назовешь настоящей семьей, хотя она во всем полагалась на Рю, заменившего ей весь мир. Чувства, которые она к нему испытывала, представляли собой тугой клубок одержимости и любви. И если кто-нибудь возразил бы, что они не связаны узами кровного родства, она напомнила бы о ребенке, которого носила девять с половиной месяцев и отдала на усыновление, едва у него отвалилась пуповина.

У нее еще шли кровяные выделения и от мастита болела грудь, а она, вцепившись в руль, уже мчалась убивать очередную цель. Когти ни с кем не делила свою жизнь — хотя назвать это жизнью сложно, скорее, это было механическое существование — и не мечтала о маленьких ежедневных радостях и печалях.

Когда снимок ее новорожденного ребенка выцвел настолько, что черты личика уже не удавалось различить, Когти сожгла фотографию в печке. Наблюдая, как бумага съеживается и превращается в пепел, она поняла, что не испытывает никакого сожаления. Да и раньше, заставляя себя иногда смотреть на снимок, она лишь старалась вызвать чувство вины, грусть и тоску, которые должна переживать биологическая мать.

Но теперь, увидев в глазах незнакомки пустоту, Когти внезапно посочувствовала ей, осознав, каково это — лишиться своей кровинки. Что это, как не доказательство старения и деградации?



Объект заказа, будучи управляющим среднего уровня, пользовался некоторым авторитетом. Судя по тому, что парень жил в таунхаусе, он явно был не последним человеком в синдикате. Утро только начиналось; здание отеля для туристов, где располагался его ночной клуб, было погружено в тишину. В сотне метров от отеля стояло еще одно здание без вывесок, там обитал обслуживающий персонал. Таунхаус находился в километре оттуда.

Попивая медовый чай из бумажного стаканчика, Когти вела наблюдение из круглосуточного минимаркета, расположенного напротив таунхауса. Она беспокоилась: уже третий день ей не удавалось установить график перемещений объекта. Она собиралась нанести удар до начала его рабочего дня, чтобы не оставлять лишних следов, но парень так и не появился. Возможно, уехал в продолжительную командировку. По информации агентства, он жил вместе с младшими родственниками.

Поначалу криминальный босс, к которому они обратились, настаивал, что они сами во всем разберутся согласно своим внутренним правилам. Но когда Сон напомнил ему о серьезном долге перед отцом, босс в конечном итоге одобрил план агентства. С единственным условием: что младшим родственникам объекта не придется присутствовать при его гибели.

Босс сообщил Сону, что никто в синдикате не будет знать о готовящейся операции и ни на какую помощь рассчитывать не следует. В случае нападения в офисе синдиката будет оказано сопротивление, поэтому босс предупредил: если что-то пойдет не так, ответка будет двойной. Дома тоже нельзя: там находятся младшие родственники. Оставалось только напасть из засады.

Постоянно перемещаясь с места на место, Когти вела наблюдение за таунхаусом через улицу с двумя полосами движения. Однако объект все не появлялся. Может, его предупредили? Прошло три дня, и клиентка уже начала названивать в агентство, требуя отчета. При самом плохом раскладе Когти решила переодеться в курьера и завершить дело на глазах у родственников.

Работник магазина уже наверняка посматривал в ее сторону: бабуля купила стаканчик медового чая и сидит, убивая время и посматривая в окно. Ничего хорошего в том, чтобы возбуждать любопытные взгляды, не было. Продавец мог задаться вопросом, что старушка делает тут в такую рань. Может, сунула что-нибудь в карман? Камеры наблюдения не слишком хорошо показывают происходящее в винном отделе. И тогда продавец точно запомнит ее.

Она подняла голову и увидела, как из переулка рядом с таунхаусом вышел мужчина лет тридцати.

Это был он, и Когти покинула минимаркет.

Волосы у парня были грязные и растрепанные, он был одет в простой спортивный костюм, но она его узнала. Не выпуская из одной руки стаканчик, Когти опустила другую в карман и нащупала складной нож. Потом не спеша набрала темп. Объект перешел улицу ей навстречу. Похоже, у него кончились сигареты. Они оба находились недостаточно далеко от минимаркета, и Когти пропустила объект мимо себя. Парень одет не на выход и, скорее всего, купив сигареты, направится обратно домой.

Если удастся, она сделает свое дело внутри здания, там меньше свидетелей. По-быстрому, на лестнице, пока он будет подниматься на третий этаж. Когти залпом допила чай и, скомкав стаканчик, сунула его в карман.

Объект вышел из минимаркета с парой пачек сигарет и несколькими банками энергетического напитка, которые побрякивали в пакете. Засунув руки в карманы, он шел неуверенной походкой человека, страдающего от похмелья. Когти следовала за ним на некотором расстоянии. Парень пересек обе полосы тихой улицы, едва глянув по сторонам, чтобы заметить приближающуюся машину. И ровно в тот момент, когда Когти собралась пуститься за ним, из ниоткуда возник незнакомый старик с тележкой, наполненной вторсырьем, и налетел прямо на ее цель.

Когти была вынуждена замедлиться. Не тележка и не сам собиратель вторсырья, а неустойчивая пирамидка из коробок коснулась плеча объекта, и тот инстинктивно оттолкнул ее от себя, огрызнувшись: «Какого черта…»

Старый резиновый ремешок, которым был обмотан мусор, коробки и контейнеры для стаканчиков, лопнул, и барахло рассыпалось в разные стороны.

Не обратив внимания на старика, объект отвернулся и пошел прочь. Старик не смог удержать тележку, и та опрокинулась. И теперь он пытался вернуть ее в вертикальное положение, одновременно подбирая свой хлам.

Машины вокруг загудели. Тележка и ее содержимое заняли по полполосы с каждой стороны улицы. Мужчина на «пежо» опустил стекло и принялся материться. Ехавший навстречу «бентли» едва успел со скрежетом затормозить. Сидевшая за рулем женщина с нескрываемым раздражением, но молча дожидалась, когда все разрешится само собой.

Похоже, старику было не привыкать огребать в подобных ситуациях, и он спокойно продолжил собирать рассыпавшийся мусор и укладывать обратно на тележку один предмет за другим, невозмутимо копаясь посреди дороги и не обращая внимания на крики и сигналы. Он складывал коробки, а они снова соскальзывали на землю. По всему было видно, что старик в конечном итоге справится сам, но его замедленные движения вызывали нарастающий гнев водителей. Поэтому Когти быстро подхватила несколько коробок и отнесла их на тротуар. Мусора оказалось так много, что ей пришлось возвращаться с десяток раз.

— Тащите сюда свою тележку. Быстро.

Сдавшись, старик мусорщик откатил тележку на край дороги, и машины начали движение прямо по валяющимся на асфальте коробкам. Когти снова выскочила на середину улицы и собрала оставшиеся предметы, приостановив поток.

Наконец, когда последняя газета была убрана с дорожного полотна, автомобили рванули с места, проезжая в опасной близости от Когти. Пробка рассосалась, и на улице восстановилась тишина.

— О, благодарю вас, — произнес старик.

— Тут вы можете не спеша сложить вещи в тележку. Если перекрывать движение, как вы… — Когти осеклась на полуслове: кому понравится, когда его поучают. Этот старик, к тому же еще и хромой, собирает мусор не ради удовольствия или карманных денег. Она покачала головой и молча продолжила укладывать его барахло.

Куча мусора заблокировала узкий проход, и продавец из минимаркета, распахнув дверь, многозначительно уставился на странную парочку. Прохожие хмурились и рассеянно наступали прямо на помятые коробки, а один чуть не отдавил Когти руку. Но в основном пешеходы старались обогнуть кучу мусора, а некоторые в попытке подсобить даже отодвигали коробки ногами. Но одна женщина с детской коляской на массивных колесах решила дождаться, пока они закончат, и стояла рядом, демонстративно жуя жвачку.

Когда последняя коробка была пристроена на тележку, женщина с коляской прошествовала дальше, оттеснив Когти в сторону. Глядя вслед удаляющейся мамаше, та пробормотала:

— Не пришлось бы столько ждать, если бы ты помогла.

— Да что вы, — заметил старик, привязывая бутылки растрепанной веревкой, — эта еще вежливая. Подождала, не сказав ни слова. Вы не представляете, какие люди тут живут. Спасибо, что не обругали.

На тележке опять образовалась высокая горка. Когти заволновалась, что пирамида снова не устоит и развалится, как куличик из песка, пока старик будет добираться до пункта приема вторсырья.

— Спасибо вам.

— Похоже, ваша тележка на ладан дышит. Сколько вы зарабатываете на этом?

— Тоже хотите заняться вторсырьем? Вы вроде не бедствуете.

— Ну… не хочу быть обузой для сына и его жены. Может, заработаю себе на еду, — пошутила Когти и засмеялась.

— Нынче за мусор много не платят. Здесь килограммов пятьдесят, и за них можно получить тысячи три вон. Сейчас за килограмм вторсырья дают всего шестьдесят-семьдесят вон. Если есть возможность, лучше найдите другое занятие.

— О, не тревожьтесь, я не собираюсь захватывать вашу территорию. Я даже не живу здесь. — Когти помогла старику впрячься в тележку и похлопала его по плечу: — Берегите себя.

— Благодарю. Хорошего вам дня.

Стоило мусорщику удалиться, как улыбка исчезла с лица Когти. Она упустила цель прямо из-под носа, да к тому же вступила в ненужный разговор и раскрылась, помогая хромому старику. Проведя столько времени на этой улице перед минимаркетом, уже нельзя вернуться сюда завтра и продолжить наблюдение. Придется менять подход.

Если бы она просто проигнорировала старика, пусть бы он и уронил свой скарб или даже его переехала машина, и продолжила преследовать цель, то работа уже была бы сделана, а сама она оказалась далеко отсюда. А теперь Когти потеряла целый день. Проблема даже не в зря потраченном времени: придется отложить выполнение заказа из-за вмешательства третьей стороны. А это, по ее строгим старомодным меркам, уже считается провалом.

Как в такой важный момент она умудрилась упустить цель и принялась помогать чужому человеку? Неужели это естественное проявление сочувствия и сострадания, которое возникло при виде ее ровесника, к тому же нездорового, который не хотел расстаться с разбросанными по дороге газетами? Но ведь раньше она прекрасно обходилась без подобного сочувствия и даже очень преуспела в профессии именно благодаря тому, что притупила в себе инстинкты сострадания. Но теперь это вышло у нее само собой. Не так ли поступил бы любой обыкновенный человек: поднял бы упавшего и даже помог собрать его вещи?

Когти понимала, что сможет исправить ситуацию в ближайшие дни: объект не будет вечно сидеть дома. Но ее беспокоили собственные поступки и решения, все больше опускающиеся к уровню среднестатистического человека. Сама того не осознавая, она цокнула языком.

Щелк.

И внезапно ей показалось, что звук исходит не изнутри, изо рта, а откуда-то снаружи. Она вздрогнула и обернулась.

Двери мини маркета были закрыты, продавец за прилавком занимался своими делами. Рядом не было ни души. Наверное, слуховая галлюцинация, вот только ей показалось, что она слышит не музыку и не голоса, а короткий щелчок. Такой четкий, несмотря на ее слабеющий слух, как будто кто-то плюнул ей прямо в ухо. Промелькнувшее в этом звуке явное презрение и отвращение заставили ее призадуматься. Она ускорила шаг.

Метнувшись в узкий проулок между двумя зданиями, где, как ей показалось, мелькнула тень, Когти успела увидеть исчезающий за дальним углом серый плащ. Она вскинула голову и почувствовала в воздухе едва уловимый запах папоротника.

Мальчишка? Но почему?



Спустя несколько дней наблюдения ей удалось установить, что все передвижения цели ограничиваются работой и домом. Стоит ли рисковать, ликвидируя парня на улице, где накануне ее могли запомнить продавцы? Или отправиться к нему на работу, где все время находятся по крайней мере двое мужчин, хоть и новичков, но готовых вступить в бой? После некоторых размышлений Когти выбрала первый вариант. Будь она в лучшей физической форме, то не задумываясь предпочла бы отправиться в офис и выполнила бы заказ в тот же день. Но теперь для нее настали другие времена.

Помня, что ответственность за ожидание клиентки все-таки лежит на ней, два дня спустя Когти вернулась на ту улицу. Но, увидев, как работники китайского ресторана и продавцы выскочили наружу и громко что-то обсуждают, она застыла на месте. На этот раз Когти надела шляпу и другую одежду, к тому же работник в минимаркете был не тот, что в тот раз. Но стоило ей заметить машину, вокруг которой столпились люди, как у нее забилось сердце.

Когти услышала, как продавец из минимаркета рассказывает полицейскому в штатском, что старик собирал бутылки по округе один, без помощников. Продавец как раз посмотрел в окно и увидел, как старьевщик, спотыкаясь, катит свою тележку, а когда продавец открыл дверь, чтобы выставить для старика ящики из-под бутылок, тот рухнул на землю. Работник магазина тут же вызвал скорую, но к приезду медиков старьевщик уже был мертв.

— Говорю вам, я сразу же позвонил, как только все произошло. Я только по телевизору видел, как делать искусственное дыхание. Неужели надо было пытаться его оживить, если даже неизвестно, что у него со здоровьем? А вдруг бы я сломал ему ребра? И вообще, зачем вы меня допрашиваете, если его увезли в больницу? Так и так я собирался закрываться, потому что покупателей почти нет. И кто теперь захочет тут работать, после такого происшествия прямо под дверью?

Судя по возмущенному и обеспокоенному тону, мужчина был владельцем магазина. В такой обстановке еще один зевака внимания не привлечет, поэтому Когти продолжала стоять рядом с толпой. Ей никак не удавалось заставить себя посмотреть на тележку, она лишь бросала на нее косые взгляды. И хотя все тележки выглядят одинаково, именно эту она помогала поднять ровно два дня тому назад.

На глазах у Когти умерло много людей, и бо́льшая часть из них погибла от ее рук. Сколько раз человек улыбался ей накануне, а на следующий день уже был трупом. Поэтому для нее оказалось в диковинку, что некто, с кем она повстречалась совершенно случайно, больше не существует и после него осталась лишь громоздкая старая тележка. В ее возрасте такое было бы неудивительно, если бы она не избегала знакомств, которые могли вызвать подобную реакцию.