– Вот теперь это точно ты, Оттавия, вот теперь я тебя узнаю.

И Торак, глядя в его зеленые бешеные глаза, понял, что Тиацци действительно это сделает. Выход нашелся быстро.

– О чем это ты?

– Опал у той девчонки, – задыхаясь, выпалил Торак. – Она обладает блуждающей душой.

– Не знаю. Еще не знаю, зачем ты мне звонишь. В первый вечер ты показалась мне необычайно любезной и милой – такой ты мне тоже нравилась, и я подумал, что это новая ты, что теперь ты будешь такой, как там, на поле, когда сказала, что мы становимся друзьями. А теперь к тебе вернулись твои резкость и гордость, ты снова стала собой – и мне это нравится. Как бы больно это ни было, мне нравится думать, что ты не изменилась.

Вдруг меня осенило.

– Какой еще девчонки? – оскалился Тиацци.

– Ты соврал. Ты оказался в моем ресторане не случайно. «Какое совпадение?» – сказал ты. Но ты же часто бываешь в Риме. Ты знал, что это мой ресторан. Все знают, что это мой ресторан.

– И у нее блуждающая душа? – хрипло спросила Неф.

– Ты, конечно, очень хочешь, просто мечтаешь, чтобы я повинился: «Ох, да, ты права, я не мог этого не знать. Вот уже долгие годы твое лицо нечасто, но регулярно появляется на страницах журналов, которые я читаю, сначала в приемной у стоматолога, потом в аэропорту и, наконец, в моей любимой газете». Ты хочешь услышать это, но все было не так. Если тебе интересно, я видел твою фотографию всего один раз, в статье про открытие твоего второго ресторана. Все эти годы я думал о тебе. К счастью, ты никогда не узнаешь, насколько часто, иначе ты начала бы меня жалеть. А потом без каких-либо предупреждений ты вдруг посмотрела на меня со страниц журнала, который я случайно взял полистать: твое лицо осталось прежним, то самое лицо, которое я так любил, с тем же неповторимым выражением, что уже тогда отличало тебя одну. Резкая и гордая. Неподражаемая. Может, за этим я и пришел. Я открыл журнал и столкнулся с тобой нос к носу, по твоему взгляду мне казалось, что ты осуждаешь меня, удивляешься, как же я мог так сглупить. Судя по фотографии, ты не изменилась, и я стал думать, изменился ли я. Способен ли наверстать упущенное. Я не знал, чего именно хочу, что собираюсь делать. Сама идея оказаться в месте, которое тебе принадлежит, провести в шаге от тебя несколько часов уже казалась невероятной. Я не знал, осмелюсь ли заговорить с тобой. Может, приду и сяду, как простой посетитель, в надежде украдкой увидеть тебя за распашной дверью, и, убедившись, что у тебя все хорошо, уйду, как пришел.

Торак метнул взгляд в сторону Сешру.

– Она знает, – сказал он. – Она все знает! Просто вам ничего не говорила!

– У меня все прекрасно. До этого момента все было просто прекрасно, – сказала я и отключилась, чтобы не разрыдаться в трубку.

Тиацци и Неф дружно уставились на Повелительницу Змей.

– Ты знала? – обвиняющим тоном спросил Тиацци и с такой силой отшвырнул от себя Торака, что тот упал на колени.

В сообщениях, на которые я никогда ему не отвечала, он писал мне, что ошибся, что от этого перевернулась вся его жизнь. Он думал, что желание угаснет, но этого не произошло. В каком стихотворении говорилось «Не упусти же, не упусти меня в этот раз»? Да уж, человек из прошлого. Он пришел ко мне прямиком оттуда со всеми своими ошибками, рассказать о чем-то, чего я раньше не знала. Он принес не хаос, скорее его брата-близнеца, сомнение. Рассекая волны, я постоянно гребла только вперед, как все остальные, не слишком часто оборачиваясь назад. Но вот вернулся Клем, и прошлое тоже вернулось ко мне, внезапно решив возобновить давно заброшенную партию. Иногда я думала: на самом деле он даже доволен, что у нас тогда ничего не вышло, – получается, это все еще неизведанная дорога. Возможно, он хотел начать жизнь заново. Я думала о том, каким он был в молодости: всегда с сигаретой, бедный, но упорный, он стоически выдерживал все беды и напасти, будто переплывая реку за рекой; я думала о том, как теперь по утрам он пьет чай с молоком, зашнуровывает ботинки и отправляется на поиски древностей. Я вспоминала, как он сидел за столиком в «Розе Сарона» и молча смотрел на меня, вспоминала ту сцену в саду – я могла тысячу раз проигрывать ее у себя в голове, ее невозможно было исчерпать или затереть до дыр, она оставалась такой же невероятной. Я знала, что где-то там – в «Розе Сарона», в саду, в Париже – какая-то часть меня затаилась, замерла, застыла как вкопанная и ждала его все это время. Я не понимала, как мне с этим справиться, говорила себе: «Греби вперед, только вперед», но я как будто плыла на байдарке и стремительно приближалась к водопаду – поток неукротим, сопротивление бесполезно. В ресторане я резала арбуз за арбузом своим самым большим ножом, за спиной стояла Марина, и я чувствовала, как обливаюсь потом даже на нашей прохладной кухне. Я думала о том, как Бенш просматривает кипу бумаг в своем кабинете, – говоря «это отец моих детей», я точно не знала, хвалю его или упрекаю, я думала о наших детях, смеющихся с друзьями на школьном дворе, я говорила себе «Сосредоточься, Оттавия, режь арбуз» и, как никогда раньше, чувствовала свое тело, чувствовала, как я стою, как напряжены мои ноги, мускулы, сухожилия, кровь, две коринфские колонны, две основы для фонтана, я думала о Клеме: «Вдруг он и правда перепишет историю – мы ее перепишем, выведем за пределы анекдота», я говорила себе «Надо успокоиться», и арбуз под моими руками превращался в пюре: это все так портят свою жизнь или только я? Неужели я одна была причиной всего этого хаоса? Что я упустила? Однажды Антония написала мне: «Иногда говорят, что первая любовь – единственная. Иногда – что она же и последняя. Иногда – что она вмещает в себя все остальные. Но никто не объясняет, как ее узнать». Не прекращая размешивать маслянистый крем, я представляла дом, который мог бы быть у нас с Клемом, сумей мы нормально объясниться. Мне виделись белые, почти пустые комнаты, полки из деревянных ящиков, заставленные книгами, маленькие горшочки с растениями, фарфоровая тарелочка в прихожей, в которой мы бы оставляли ключи. Детей там не было. Я представляла, как мои черные платья покорно висят рядом с его белыми рубашками, как две пары нашей обуви стоят у входной двери, словно лодки на причале. Я пыталась понять, подходила ли мне эта упущенная жизнь больше, чем та, которой я жила, правда ли я сбилась с пути или место, в котором я нахожусь, априори не может быть неправильным. История, которую рассказал мне Клем, не выходила у меня из головы, эта ужасная история упущенной любви преследовала меня, я теряла почву под ногами, тонула в этом бурном потоке. Поэтому я продолжала готовить: в каком-то смысле, только работая, работая до потери пульса, я точно чувствовала, что я – это я, Оттавия. Меня переполняли эмоции, но я старалась отыскать то ощущение – ледяное, мраморное, стальное, как капли дождя на коже, – что пронизывало меня, когда я готовила, читала, в одиночестве шла по улице, высоко подняв голову, в которой было хорошо и пусто.

– Он все выдумывает! – сказала Сешру. – Вы что, не видите? Он же пытается натравить нас друг на друга!

VIII

– Я говорю правду! – выкрикнул Торак и, обернувшись к Неф и Тиацци, прибавил: – Вы же и сами должны были знать, что со мной в пещере была девчонка! Вы же должны были заметить ее следы!

Раньше мы встречались с Кассио почти каждый вечер, пропуская по бокальчику в середине или в конце смены, но в последнее время я забросила эту привычку. Уклоняясь от наших встреч, я прибиралась на кухне и слушала музыку, мне все чаще и чаще хотелось побыть одной. Иногда около часа ночи раздавался стук в окно: это Кьяра возвращалась из театра, где в этом сезоне играла Федру. Я открывала ей дверь, и она заходила, все еще заряженная адреналином, с пучком на голове и ярким гримом на щеках. Мне ужасно нравилось видеть ее такой – мы познакомились, когда Анна пошла в детский сад и оказалась в одной группе с Марино, сыном Кьяры, она тоже была и матерью, и актрисой, так что, когда мне выпадала возможность увидеть ее царицей Афин, только что сошедшей со сцены, я любовалась и училась у нее. Ее вид напоминал мне о том, что все мы постоянно меняем маски – одни снимаем, другие надеваем. День за днем она выходила на сцену и повторяла одни и те же реплики в одном и том же порядке, реплики, которым было уже много лет, – с каждым разом она понимала их лучше, иначе, повторение порождало новый смысл. Именно эта утомительная, неблагодарная, физически тяжелая работа и давала ей силы выдерживать все остальное: Кьяра говорила, что ее карьерный путь был настолько тернист, что по сравнению с ним материнство казалось вполне выносимым. Отец ее сына ушел от них почти сразу после появления ребенка, и с тех пор она лавировала между репетициями, нянями и случайными романами. «Мужчины уходят и приходят, но женщины и дети всегда остаются в наших жизнях», – утверждала Антония.

Да, они видели следы Ренн. Он понял это по их лицам.

Я однажды спросила ее:

– Это значит, что женщины не могут уйти?

А Неф спросила у Сешру:

– Не думаю. Скорее для нас это не так важно, нам не надо никуда сбегать, ведь мы можем быть здесь, со всеми и одновременно где-то там, в своих мыслях.

– Помнишь, ты говорила, что вроде бы ощущаешь поблизости чьи-то души? Но ты нам так и не сказала, кто это был.

Иногда она тоже приходила ко мне в ресторан посреди ночи: уложив детей, прочистив засор в раковине, накрыв пирог алюминиевой фольгой, она надевала пальто мужа прямо на пижаму – красивую пижаму из красного шелка с вышивкой, она приходила, садилась рядом с Кьярой и рассказывала, как прошел ее день. Они сидели прямо передо мной – трагическая героиня и девушка в пижаме, я смотрела, как оживленно они разговаривают, улыбаются, жестикулируют, и думала о том, как же мне повезло с подругами. В лучшие вечера к нам присоединялась Марина, и тогда мы звонили Беа, сообщить, что нам не хватает только ее. Мы с Антонией знали Беа со школьных времен, наша троица никогда не теряла друг друга из виду; мы звонили ей, когда они с мужем сидели и смотрели какой-нибудь фильм, она одевалась, оставляла засыпающего мужа в одиночестве, прыгала в такси, приезжала к нам и говорила: «Вот сумасшедшие – мы с вами завтра будем никакие, что вы тут еще выдумали?» Она не хотела пить, поскольку все еще кормила грудью, я делала ей чай, и вот мы собирались впятером посреди ночи, чтобы обсудить все то, на что днем не хватало времени. Антония переживала кризис в отношениях с Лео, она говорила, что жить с мужчиной, в сущности, всегда плохая идея, и, когда Марина спрашивала, почему в таком случае мы все равно с ними живем, она отвечала: наверное, потому, что они нас привлекают.

– Она все знала! – снова крикнул Торак. – Она чуяла блуждающую душу! Она чувствовала, что души той девчонки свободно разгуливают среди жертвенных животных.

– Не говорите о мужчинах в таком тоне! – возмущалась Беа. – Вы постоянно так делаете. В конце концов, им тоже есть место на этой земле. Надо только найти к ним подход, чтобы уживаться вместе. Напоминаю вам, что лично я сейчас воспитываю двух мальчиков. И я не хочу, чтобы они выросли в мире, где девочки говорят о них такое.

План у него уже почти созрел. Отчаянный, смертельно опасный план; возможно гибельный и для него, и для Ренн. Но ничего другого он придумать не мог.

Антония улыбнулась и сказала:

И он еще раз громко повторил:

– Ну ладно, ладно. Но знаешь, мир ощутимо меняется. Вчера я не дала Вальдо конфетку – так знаете, что он учудил? Он вскинул руки и потряс ими в воздухе, а потом с отчаянием произнес: «Ох, женщины, женщины! Но почему всегда всё решают женщины?»

– Говорю вам, эта девчонка обладает блуждающей душой. И огненный опал тоже у нее.

Кьяра восторженно зааплодировала:

– Тогда веди нас к ней! – воскликнула Неф.

– Прекрасная работа, Тоня. Парень считает, что живет при матриархате.

– Это обман! – зашипела Сешру. – Он пытается нас провести!

– Вот и я так подумала, – с удовольствием согласилась Антония. – А у тебя там что по части мальчиков? В постели по-прежнему неплохо?

– Да что он может нам сделать? – прорычал Тиацци.

– Лучше, чем лазать по канату. Хотя вообще-то и лазать по канату очень даже ничего.

– Если вы оставите мне жизнь, – сказал Торак, – я отведу вас туда, где она прячет огненный опал. Клянусь всеми своими тремя душами!

С ними я чувствовала себя в безопасности, чувствовала, что меня понимают и ценят. Мы делились друг с другом всякой ерундой и обсуждали серьезные темы, с ними будто дышалось легче, не нужно было притворяться, сдерживаться, чтобы не дай бог не обидеть кого-то из мужчин, можно было говорить свободно и описывать жизнь именно такой, какой мы ее видели. Иногда, глядя на них, я пыталась вспомнить, как мы познакомились и решили доверять друг другу, но это оказалось невозможно. О чем мы говорили во время первых встреч? Впрочем, это не имело абсолютно никакого значения. Однажды, когда я рассказывала о них Беншу, пытаясь объяснить, как сильно я их люблю, он игриво ответил: «Если так подумать, их всех объединяет одно: тяжелый характер».

Сешру молнией скользнула к нему, почти вплотную приблизив свое лицо к его лицу. Дыхание Повелительницы Змей обжигало ему кожу. Он чувствовал, что тонет в ее бездонных глазах.

Клем отправил мне новое видео. Это был разговор между перформансисткой Мариной Абрамович и ее бывшим партнером по жизни и творчеству Улаем. Впервые за тридцать лет они согласились публично поговорить о своей работе, своей любви, своем прошлом. Среди прочего они упоминали перформанс восьмидесятого года, в котором Марина держала в руке лук, а Улай – стрелу на натянутой тетиве, направленную прямо в грудь Марине; оба отклонялись назад, уравновешивая друг друга. В этом интервью, снятом за два года до смерти Улая, он объяснял их замысел: «Мы оба стрельцы по знаку зодиака, поэтому было очевидно, что надо придумать что-нибудь с луком. Меня спросили, почему стрела целилась не в мое, а в Маринино сердце. Я ответил: потому что Маринино сердце и есть мое». Абрамович говорила, что его объяснение мгновенно привело ее в ярость, и я, кажется, понимала почему. Это было прекрасно сказано, но вообще-то в течение четырех с половиной минут в смертельной опасности находилась именно Марина, это она была в его власти, не наоборот, что бы он ни говорил. Здесь даже обсуждать было нечего. Улай рассказывал, что они пытались образовать единое существо, но зрители видели лишь мужчину, направляющего оружие на женщину, и женщину, помогающую ему проявлять эту агрессию и прилюдно подчиняющуюся ей. И все же во всех фрагментах, где они говорили лицом к лицу, меня поразило, с каким вниманием он к ней относится, насколько он сосредоточен на том, что она рассказывает, – очевидно, он уважал ее мнение, и в этом чувствовалось, как раньше они любили, знали и понимали друг друга. Когда они говорили о счастливых годах, проведенных вместе, – у них тогда еще ничего не было, они жили в маленьком фургоне, – то оба называли период с семьдесят пятого по восьмидесятый год лучшим в своей жизни, в принципе – лучшим, что могло с ними произойти. Ничто из того, что было потом, не могло преодолеть эту планку. Они объясняли, что их первые выступления были очень жестокими: лук, стрела, пощечины, тела, яростно бьющиеся друг о друга, но интересно, что агрессия, разрушившая их пару, появилась во время самого пассивного эксперимента, когда они, голодные, молча сидели лицом к лицу. Они почувствовали, как между ними что-то треснуло, и так и не смогли этого исправить. Они говорили о бесконечной боли, которую почувствовал тогда каждый из них и которая в каком-то смысле так никогда и не умолкла. Она была сербкой, а он немцем, и, слушая их разговор, я думала, что всю свою жизнь они использовали этот режущий слух broken English[23], который тщетно пытались распознать автоматические субтитры. Абрамович, держа Улая за руку, рассказывала о том случае, когда он пришел и сел прямо перед ней на одном из ее перформансов в нью-йоркском Музее современного искусства, она говорила ему: «Ты был не очередной зритель. Ты был моя жизнь».

Сешру медленно стряхнула с руки рукавицу и подняла руку.



Торак вздрогнул.

Ее прекрасные губы изогнулись в дьявольской усмешке. И она ледяными пальцами стерла знак руки у него со лба.

Посмотрев видео, я пошла домой пешком, набрала номер Клема и твердым голосом надиктовала автоответчику: «Прекрати эти глупости Скажи мне правду Скажи мне, что не сделал бы меня счастливой Скажи мне, что не подставил бы надежного плеча Скажи мне, что тебе бы не хватило доброты, терпения, пространства для маневра Скажи мне, что не дошел бы до конца Скажи мне, что бросил бы меня Скажи мне, что мы бы пережили год или два, но не зиму третьего – по крайней мере, без боли и грусти Скажи мне, что не смог бы выносить мою мать или не вынес бы, что мне не нравится твоя, скажи мне, что очень быстро устал бы от меня, что на самом деле тебе нравится только тусоваться с друзьями или другими мужчинами, нравятся одиночество, ночь, суровость и алкоголь Скажи мне, что тебе хочется раздаривать себя только в начале отношений, когда твое желание не что иное, как доброта, что чуть ли не эта доброта и вызывает в тебе желание Скажи мне, что обежал бы весь мой мир, как марафонец в гонке на время Скажи мне, что потом остановился бы, пытаясь отдышаться, растерянный, смущенный, уставший Скажи мне, что все это развлекло бы тебя ненадолго, мой график, мой запах, принесенный с кухни, моя неутомимость, что потом тебе бы захотелось уйти к другой девушке, ни лучшей, ни худшей, просто отправиться в новое путешествие, прожить другую историю, потому что ты коллекционер Скажи мне, что не остался бы со мной в роддоме Что ты бы сбежал Скажи мне, что пил бы паршивый кофе из автомата на первом этаже, просто чтобы не слышать, как я кричу шесть часов подряд Скажи мне, что боишься крови Скажи мне, что, увидев меня на больничной кровати с ребенком на руках, ты не почувствовал бы ничего, кроме сожаления и головной боли Скажи мне, что плохо переносил бы бессонные ночи, тосковал бы по свободе, тайно злился бы на меня за все это Скажи мне, что жизнь, которую мы прожили отдельно друг от друга, – лучшая из возможных Скажи мне, что ты знаешь, что это был правильный выбор Скажи мне, что каждый божий день ты думаешь о том, что, если бы можно было все переиграть, мы сделали бы ровно то же самое, Клем».

А потом я удалила сообщение.

– Он тебе больше не понадобится, – прошептала Сешру. И длинным указательным пальцем погладила его по щеке – нежно, но все же давая почувствовать, какой острый у нее ноготь. – Твой отец пытался нас обмануть, – еле слышно прибавила она, – и мы его убили. – Она наклонилась еще ближе к Тораку и шепнула ему в самое ухо: – А уж если ты меня проведешь, я сделаю так, что ты никогда не сможешь от меня отделаться.

Той весной я все время была на взводе. Мама упрекала меня в том, что я почти не звоню, а я отвечала ей сквозь зубы: «Все очень просто, мама, я либо работаю, либо сплю». Мучаясь бессонницей, я тащилась в ресторан ни свет ни заря и смотрела там странные видео. Я возвращалась все позже и позже. Как-то вечером Бенш сидел на кровати и ждал меня, весь подобравшись, как судья. Едва он открыл рот, я почувствовала, что укор в его голосе бьет меня кулаком по лицу.

Торак судорожно сглотнул и повторил:

– Если вдруг ты не в курсе, Оттавия, сейчас четыре утра. Дети спрашивали про тебя весь вечер. Все по тебе скучают.

– Меня никогда не бывает по вечерам.

– Я отведу вас к огненному опалу. Клянусь.

– Тебя в принципе никогда не бывает.

Я потерла глаза, а потом меня вдруг понесло. Мы с Мариной выпили, и я говорила черт знает что, но Бенш был трезв и разговаривал вполне серьезно.

Неф сунула за пояс нож, некогда принадлежавший великому колдуну племени Волка, и уставилась на Торака с каким-то странным, непроницаемым выражением лица.

– Я работаю.

– И как же ты найдешь туда дорогу?

– Я тоже работаю, Оттавия. Ты, наверное, считаешь, что я занимаюсь не такими интересными и увлекательными вещами, как ты, но это тоже работа, моя работа. Знаешь, как у меня проходят дни? Когда я просыпаюсь, тебя обычно уже нет, я иду к детям, разогреваю бутылочку для Сильвио, одеваю их, отвожу в школу и к няне, потом возвращаюсь домой готовиться к занятиям, проверяю работы, читаю статьи, потом бегу в университет, захожу за кофе с панини – ты в это время, конечно, порхаешь по своему кухонному царству, – потом я убираюсь дома, протираю столешницу, отмываю раковину, развешиваю мокрое белье, складываю высохшее, заказываю новые краны в ванную, звоню в автосервис, звоню своей маме, отправляю твоей детские фотографии, заправляю постели, прочитываю пару страниц за чашкой чая, и вот уже надо забирать детей, я даю им руку или сажаю на плечи, отвечаю на их вопросы, по дороге захожу в магазин, чтобы купить еды на вечер, готовлю ужин, купаю и укладываю всю компанию, они зовут меня, вскакивают с постелей, наконец к половине десятого засыпают, если повезет, тогда я заканчиваю уборку, мою посуду, вытираю ее полотенцем, которое погладил пару дней назад, потом сажусь с книжкой в гостиной и жду твоего возвращения. Я почти ни разу не слышал от тебя «спасибо» за все, что делаю, чтобы поддерживать дом на плаву, ты не замечаешь бесконечного количества вещей, которыми для этого нужно заниматься, чтобы дети были сыты и обуты, комнаты прибраны, постели заправлены. Ты только говоришь «Я работаю, я работаю», будто это все покрывает, будто, если ты занята, ты важнее других, будто завалы на работе – это признак величия, будто они освобождают тебя от ответственности за все остальное. Оттавия, милая моя, ты же ни о чем, кроме кулинарии, не думаешь. Даже если ты прекрасно готовишь, это просто работа. Ты так осуждаешь мужчин в своей семье, но, знаешь, ты недалеко от них ушла. Возможно, ты лучше готовишь, но что это меняет, если у тебя не получается быть человечнее, ведь именно в этом ты упрекала их с самого детства. Наша семейная жизнь будто проходит мимо тебя. Я никогда не думал, что так будет. Иногда это кажется мне ужасно несправедливым, потому что вся твоя прекрасная жизнь как будто существует только благодаря моей работе за кулисами: ты почиваешь на лаврах, а я всего лишь твой муж-преподаватель. Я образованнее тебя, но всем плевать, и это порой сводит меня с ума. А иногда я смягчаюсь, думаю, что мне стоит быть терпимее, я ведь женился на тебе добровольно. Но серьезно: без моей помощи у тебя бы ничего не вышло. На твоей кухне не услышать голосов детей, зовущих свою вечно занятую мать, там не почувствовать вкуса их слез. Не рассказать, как я укачивал малышей, нарезая круги по дому, потому что ничто не могло их успокоить, тебя не было рядом, но я был на твоей стороне, я говорил им: «Шш, шш, ваша мама работает, ваша мама великий кулинар». Иногда я спрашивал себя, почему ты вообще согласилась завести детей, если почти не хочешь проводить с ними время, если видишь смысл только в кулинарии. Когда-то давно я думал, что ты занимаешься ею ради меня, но сейчас я понял, что нет, что все гораздо сложнее, это какой-то диалог внутри тебя самой, и даже это я принял, Оттавия. Как же ты не понимаешь? Я тебя обожаю, но, если объективно, то, что я делаю, – честно провожу с тобой каждый день, думаю, не каждому под силу.

– Это легко, – сказал Торак и, мотнув головой, указал им на цепочку волчьих следов, отчетливо отпечатавшихся на снегу. – Нам надо идти по волчьему следу.

В нашей жизни такое уже случалось: в ссорах, иногда в какие-то более приятные моменты, в постели или за вечерней беседой я уже слышала, как он говорит мне: «Немногие мужчины могли бы с тобой жить». Не знаю, что это было: гордость, смирение, может быть, боль. Когда Бенш сказал мне ее в этот раз, в нашей нынешней еще даже не ссоре, я задумалась, нет ли у этой фразы более глубокого смысла, чем я предполагала. Для очистки совести я решила поговорить об этом с Антонией. Она ответила:

– Это он тебе сказал? Но это полная ерунда. Мы тут уже все с тобой пожили. Кассио как-никак, мы с Мариной. Матильда. Бенша тогда еще даже на горизонте не было. И это совсем не так уж сложно. Не знаю, почему он видит тебя именно такой. Кем он себя возомнил?

Глава 36

– Вообще-то он мой муж.

Волку казалось, что душа его разрывается на куски.

Антония рассмеялась:

– Понимаю.

Ему надо было найти Большую Сестру. Надо было спасти Большого Брата, которого поймали те отвратительные бесхвостые. А кроме того, надо было как-то загнать злых духов в Нижнюю Жизнь. Но сделать все это в одиночку Волк никак не мог, ему необходима была помощь. И он смог придумать только один способ получить эту помощь. Это, правда, было очень опасно; пожалуй, это было самым опасным из всего, на что может решиться волк-одиночка. Но хотя бы попытаться он был должен.

И Волк огромными прыжками помчался сквозь сверкающую Тьму. Правда, Яркий Белый Глаз куда-то спрятался, зато множество его крошечных щенков гуляли Наверху, делясь с землей своим светом.

Я надеялась, что дети пойдут скорее в него, чем в меня. Они следовали за ним повсюду, как три маленьких утенка, подражали ему, садились, как он, с открытой книжкой, и никто из них не верил мне, когда я говорила, что тоже читаю, потому что теперь я делала это только в ресторане во время перерыва или ночью, когда все уже спали. Антония как-то сказала: «Представляешь, как много из того, что ты делаешь, они никогда не увидят». Анна и Ливия уже умели читать, но Сильвио нет, так что он просто разглядывал картинки, пытаясь разгадать их смысл. Вечером воскресенья, когда по традиции наступала моя очередь их укладывать, он с замирающим сердцем садился ко мне на колени и раскладывал стопку комиксов, но мне не нравилось читать обрывчатые реплики в пузырях, и я убеждала его выбрать что-то другое. Как-то раз у меня было хорошее настроение, и я все-таки прочла ему комикс целиком, а закончив, спросила, доволен ли он. Его взгляд был покорным и ясным. Он сказал: «Ты все время читаешь мне эту историю, потому что она самая короткая в книжке».

Волк бежал и думал о Большом Брате; душа его была охвачена тревогой. Поймет ли Большой Брат, почему он ушел и бросил его? Подождет ли он его возвращения или поплетется дальше один, почти слепой, и станет добычей Большой Воды?

Было слишком страшно думать об этом, и Волк попробовал отвлечься, разбирая те звуки и запахи, которые приносил ветер: отчаянное царапанье белой куропатки, зарывающейся поглубже в снег; рычание Большого Белого Холода; острый знакомый запах Большой Сестры.

Утром, приходя к ним на кухню завтракать, я поднимала руки и просила меня не трогать, чтобы не испачкать рабочую одежду, хотя, когда вся она покрывалась пятнами в ресторане, меня это ничуть не смущало. Я помнила, как рожала своих детей, как рожала каждого из них, но я была дочерью своей матери, дочерью женщины, которая никогда не притворялась, которая в конце концов просто сбежала ото всех. Я держалась от дома и детей на расстоянии. Наша мама всегда была и с нами, и не с нами. Я знала, что могу выглядеть плохо в глазах других людей, но я никогда не собиралась быть безупречной – только собой. Я прекрасно знала, что мне следовало бы делать, даже думала, что вообще-то справилась бы не хуже Бенша, но воздерживалась, потому что боялась сойти с ума, боялась того, что могло ожидать меня на другой стороне, и считала этот страх вполне оправданным. Когда я просыпалась по утрам, меня пугало место, в котором я находилась. Пугало то, что меня окружает: Бенш, дети, дом. Я не понимала, как я могла перестать жить с Антонией, как могла уехать из Парижа. Иногда я уходила на весь день: говорила Беншу, что работаю, но это была ложь, после обеда я поручала Марине присматривать за кухней и шла во Фламинио, в MAXXI – музей современного искусства, я прогуливалась по залам посреди дня, а возвращаясь домой вечером, никому об этом не рассказывала. По воскресеньям Бенш приглашал на ужин своих коллег и их жен, открытых в общении людей, с которыми он хотел меня познакомить, но я не хотела раскрываться, я пряталась на своей кухне, как миндаль в скорлупе. Однажды, вечером того же года, пытаясь успокоить Ливию, недовольную тем, что я ей что-то не разрешила, я твердо сказала: «Так бывает, малыш, кое-что просто невозможно». Услышав свой собственный голос, я вздрогнула, обнаружив, что прекрасно знаю эту истину, но почему-то забываю применить ее к самой себе. Всему есть предел. Ты не можешь получить все и сразу. Не говори, что это несправедливо, потому что это справедливо.

И Волк побежал на ее запах. Он знал, что ему надо непременно найти ее до того, как он отправится за помощью, хоть и не понимал, почему именно это надо сделать в первую очередь. Он просто шкурой чувствовал, что это так, и то же самое ему подсказывала странная уверенность, которая порой на него нисходила.

В последний раз, когда мы виделись с Клемом, я привычно пожаловалась ему, что устала от ресторана, и он ответил мне: «Знаешь, я зарабатываю очень много денег. Если бы ты жила со мной, тебе бы не пришлось работать. Я бы дал тебе все, что хочешь, ты могла бы заниматься только тем, чем хочешь». Я подумала, что не могу даже представить, чем занялась бы вместо работы. Были ли у меня вообще какие-то не связанные с ней желания? Я представила себя на неоклассической кухне в платье из дорогого шелка, торжественно достающей из духовки окуня в соленой корочке, и тут же подумала: «Господи, что еще за хрень, какой ужас». Мне потребовались годы, чтобы признать это, но больше всего в своей работе я ценила риск, и вот теперь он стал реальным.

Он рысью несся вверх по пологому сверкающему склону холма, а на вершине остановился. Она была там, внизу, в темноте. Она спала.

И тут какой-то новый запах достиг ноздрей Волка, и шерсть у него встала дыбом, а когти зачесались. Опять эти духи! Ах как хотелось Волку на них поохотиться! У него просто лапы горели от этого желания. Но было еще рано охотиться на них. Да и нельзя было делать это в одиночку.

Иногда я терялась при виде простой тарелки, не могла вспомнить, как я справлялась до этого. На моей кухне, как и в моей жизни, все, что так долго казалось мне очевидным, теперь вдруг ускользало от меня. Моим жестам не хватало ловкости – такого со мной никогда не случалось. В эти моменты я буквально была в ужасе, словно увидела призрак собственного ребенка. Я пробовала снова и снова, но безуспешно; сочные овощи превращались под моими пальцами в кашу, соусы остывали, съедобные цветы никли, руки начинали дрожать, я боялась, что меня увидят, застанут врасплох в состоянии абсолютного бессилия, боялась, что меня уволят, пока не вспоминала, что это мой ресторан – эта мысль меня немного успокаивала, но потом я понимала, что так еще хуже: владелица ресторана разучилась подавать блюда и не может вынести даже вида тарелки. Я разучилась готовить – что же со мной будет? Я словно шла ко дну, голова гудела, а сердце стучало быстрее и быстрее. В один из таких дней мне случайно позвонил Кассио, я увидела, как его имя высветилось на экране телефона, и все вдруг показалось мне предельно ясным. Я сняла трубку и сказала ему: «Приходи немедленно, сейчас же, пожалуйста, приходи».

Лихо повернувшись на одной лапе, Волк ринулся вниз по склону холма тем же путем, каким пришел сюда. Теперь можно было отправиться на поиски помощников.

Ровно через семь минут, вопросительно глядя на меня, он перешагнул порог моей кухни. Я показала ему меню, ингредиенты, приправы, фрукты, никто из нас не сказал ни слова, и он сделал это для меня, точно так же, как много лет назад мне случалось делать это для него, и как тогда, в молчании. Я испытала огромное облегчение. Закончив, он помыл руки.

Тьма уже подходила к концу. Волк пролетел по застланной Мягким Холодом равнине и оказался на какой-то изломанной, покрытой скалами и ледяными торосами земле, где застывшие от холода ивы гремели сухой листвой на ветру. Только тут Волк наконец немного сбавил темп.

– Не клади трюфельное масло слишком рано, иначе оно затвердеет, а должно быть мягким. У тебя же так было задумано? Судя по ингредиентам, да. – Он пристально посмотрел на меня. – Не задавать тебе вопросов? Не спрашивать, что случилось и почему ты в таком состоянии?

– Нет.

Пахучие метки вожака были совсем свежими. По ним Волк определил, что чужая стая волков недавно загнала добычу и находилась неподалеку.

– Ладно. Тогда, если я больше тебе не нужен, пойду готовить к себе. Заходи, как закончишь, выпьем по бокалу.

Весь вечер я следовала инструкциям Кассио и держалась хорошо, но решила обойтись без посиделок и, закрыв смену, написала ему, что пошла домой спать. На следующий день силы вернулись ко мне, и еще несколько дней подряд у меня получалось готовить, но потом я снова оказалась в растерянности, так что той осенью у меня появилась привычка звать Кассио на помощь, когда сама я больше не справлялась. Это случилось два, четыре, семь раз. И как-то вечером, прямо перед тем, как уйти, он сказал мне:

Он старался держаться этих пахучих следов, оставляя рядом свои метки, которые должны были сообщить чужой стае, что он пришел на их территорию с определенной целью и находится здесь потому, что хочет этого. Он надеялся, что это заставит их проявить любопытство, но полной уверенности у него не было. Он же не знал, какие это волки и – что было гораздо важнее – каков их вожак. Волки всегда свирепо охраняют границы своей территории и крайне редко позволяют чужаку, тем более одиночке, вторгнуться в ее пределы; еще реже стая позволяет чужаку бегать вместе с нею, как бегал Волк со стаей чужих волков на Священной Горе или как бегал Большой Брат со стаей чужих бесхвостых, которые пахли вороном.

– В последний раз я видел тебя такой потерянной, Оттавия, когда тебе не было еще и восемнадцати. С тех пор я никогда не видел, чтобы ты сомневалась. Ни когда ты меня бросила. Ни когда купила ресторан. Ни когда была беременна. Ни даже за два часа до родов. Ты никогда не колеблешься. Всегда прочно стоишь на ногах. Это и достоинство, и недостаток, но ты самый твердый человек, которого я знаю.

Следы-отметины становились все более пахучими и все более частыми. Теперь уже скоро.

И это действительно случилось очень скоро.

Я устала быть такой твердой. По ночам я крутила и крутила старую песню «Битлз», чтобы снова и снова услышать две строчки: «Мне так плохо, что противен даже мой рок-н-ролл». Я продолжала готовить. Разговаривала с подругами. Они оберегали меня, ухаживали за мной. Был декабрь, и шел снег, я читала детям книжки. Когда они засыпали, Бенш подходил ко мне сзади, запускал пальцы в мои волосы и медленно притягивал меня к себе, его большая рука хватала меня, как клешня из автомата с игрушками, он тянул меня осторожно, вел к кровати, словно лошадь на продажу, и овладевал мной с такой точностью и властностью, какой я никогда за ним не знала, как не знала ни за кем другим. Решительный, собранный, зубы сжаты. Любовью занимались не мы, а он один: я была лишь желанной целью, а он – воплощенным намерением. Это было одновременно признание в любви и объявление войны. Иногда, глядя на то, как он двигается прямо надо мной, я вспоминала слова Антонии, сказанные посреди одного разговора: «Да, но вообще, девочки, по статистике, именно мужья с наибольшей вероятностью могут нас убить». Я повторяла про себя мамины слова: «Жизнь-то короткая». И думала: «Ты в глаза-то хоть можешь себе посмотреть?» Стоя перед зеркалом в ванной, я искала в своем взгляде былое лукавство, но его больше не было. На той неделе в албанском журнале вышла статья, в заголовке которой значилось мое имя, и я попросила одного посетителя перевести мне. Он взглянул на экран моего телефона, улыбнулся, поднял голову и сказал: «Там написано: “Оттавия Бенш идет на любой риск”» – и, помолчав, добавил, кровожадно подмигивая: «Даже албанцы это знают, синьорина Сельваджо».



Белые волки мчались к нему между ивами с такой скоростью, что Волк даже немного растерялся. Стая была очень большая, и эти белые волки, как и волки в Лесу, бежали цепью следом за вожаком. Они были чуть меньше лесных в длину, зато несколько массивнее. Волку они показались очень сильными и свирепыми.

Несмотря на всю мою потерянность и грусть, было радостно видеть, как Кассио безоговорочно помогает мне, поддерживает на расстоянии вытянутой руки. Я звонила ему и, когда он приходил, с поразительной точностью вспоминала нашу прежнюю жизнь, у меня кружилась голова, я не понимала, как могла расстаться с ним, как могло так случиться, что теперь у нас было два ресторана вместо одного. Иногда я, как прежде, приходила к нему после смены, и в один из таких дней мы услышали, как какой-то мужчина бурно доказывал остальным, что приемное родительство никогда не бывает удачным, что вот его жену удочерили и это принесло ей больше вреда, чем пользы, сломало ее. Я отчетливо слышала каждое слово этой пламенной речи и смотрела Кассио прямо в глаза. Он медленно повернулся к говорящему и сказал:

– Я согласен с тобой, дружище, но куда же девать сирот?

Мужчина испуганно отшатнулся, будто его ошпарили кипятком. Я увидела, что прямо за ним сидит какой-то пьяница и внимательно смотрит на нас. Я ответила ему взглядом. Он слез со своего табурета и подошел к нам.

– Вы двое когда-то были вместе или я ошибаюсь?

Он остановился и стоял совершенно неподвижно, ожидая, когда белые волки сами к нему приблизятся. Сердце бешено билось у него в груди, но голову и хвост он по-прежнему держал высоко поднятыми. Он ни в коем случае не должен был выглядеть испуганным!

– Были, да. Но очень давно.

А они все летели к нему по Белому Мягкому Холоду.

– У вас еще ресторан был, этот, как его, с цветком в названии. «Роза Сарона».

– Это был его ресторан, – сказала я.

Вожак глянул через плечо – и стая мгновенно рассыпалась и образовала вокруг Волка кольцо.

– Я думал, что ваш общий.

Наконец белые волки остановились. Они стояли и молчали. Их шерсть, казалось, светилась, дыхание вырывалось из множества пастей облачками тумана. Глаза отливали серебром.

– Я тоже, – сказал Кассио.

Волк заставил себя дышать медленно и держаться совершенно спокойно.

– Так что же произошло?

– Ну как с языка снял, черт, – расхохотавшись, ответил Кассио. – Вот сейчас у нее и спрошу. А ты иди лучше к кому-нибудь другому поприставай.

Вожак, словно нехотя, сделал к нему несколько шагов, насторожив уши и трубой подняв хвост. Пушистая шерсть у него на загривке стояла дыбом.

Пьяница, ухмыляясь, удалился. Кассио повернулся ко мне:

Волк чуть прижал уши – совсем чуть-чуть. И тоже приподнял шерсть на загривке, но не так сильно, как у вожака, и хвост он не стал поднимать так высоко. Иначе это было бы знаком неуважения. А уж если бы Волк и вовсе опустил или поджал хвост, это послужило бы явным признаком слабости.

– Так что же произошло, Оттавия?

Я пожала плечами, улыбаясь ему в ответ. Я думала, что он шутит.

Вожак сурово смотрел куда-то мимо Волка: он был слишком исполнен собственного достоинства, чтобы встречаться глазами с каким-то чужаком.

– А то ты сам не знаешь. Не заладилось у нас с тобой.

Волк чуть-чуть, на толщину уса, повернул голову, и взгляд его скользнул вниз и в сторону.

– Глупости. Ты серьезно? Мне, наоборот, казалось, что все шло как по маслу.

Вожак подошел немного ближе к нему и остановился на расстоянии удара лапой.

– Перестань. Ты хотел украсть у меня отца.

Волк едва осмеливался дышать, но своих позиций не уступил. Он видел, какими шрамами покрыта морда вожака, а одно ухо у него было откушено. Этот волк явно пережил немало опасных схваток и всегда выходил из них победителем.

– Ты до сих пор на это сердишься? Да он обожал тебя, не знаю, как ты умудрялась этого не замечать. У меня в любом случае не было шансов. Я никогда не понимал, как мог вызывать у тебя гнев, а не жалость. Я тоже был молодым, возможно, наивным, но я никогда не думал, что ты можешь меня бросить. После всего, что у нас было. После всего, что мы пережили вместе. Я не представлял своей жизни ни с кем другим, кроме тебя, и думал, что ты чувствуешь то же самое.

Вожак сделал еще шаг и обнюхал Волка – сперва под хвостом, а потом, более внимательно, плетеную повязку на кончике хвоста – и сразу резко отпрянул, в замешательстве подрагивая ушами. Потом он приблизил свою морду к морде Волка, но не коснулся его, а лишь вдохнул его запах.

Волк тоже сделал несколько глубоких вдохов, пробуя на вкус сильный сладковатый запах вождя; остальные белые волки молча стояли вокруг них и ждали.

Вожак поднял лапу… и коснулся плеча Волка.

Волк напрягся.

Следующее мгновение должно было стать решающим. Либо эти белые волки ему помогут – либо разорвут на куски.

– Но почему-то спал с другими девушками.



– Да. Но теперь я жалею об этом. Опять же, я был молод. Ты все время забываешь про это, просто потому что была еще моложе. Я работал с тобой, спал с тобой почти каждую ночь, и ты ничего мне не говорила. Боже правый, я прожил с тобой почти семь лет, а ты почти никогда со мной не разговаривала. Ты делилась со своими подругами – я слышал по телефону, а иногда видел и сам, как вы ведете настоящие дискуссии, – ты говорила оживленно, страстно, но не со мной. Я чувствовал, что в постели ты тоже была мной недовольна, но так и не нашла времени объяснить мне, чего ты хочешь. Я не волшебник, Оттавия, я повар. Но у меня есть уши. Рот. Руки. Я мог хотя бы попытаться.

– Слушай, перестань. Ты говорил мне ужасные вещи. Не помнишь? У тебя были проблемы с наркотиками.

Глава 37

– Ты меня пугала. Думаешь, я знал, как надо любить? Неужели ты не понимала, что я просто пытался достучаться до тебя? Ты же всем своим видом показывала, что хочешь именно этого. Когда я грубил тебе, на твоем лице читалось облегчение, будто больше всего на свете ты хотела, чтобы я ругал и унижал тебя. Прости, но ты обожала, когда я кричал на тебя, ты буквально светилась от счастья. Так что, милая моя, у кого из нас двоих были нездоровые наклонности – это еще вопрос. Это не я за тобой пришел, а ты за мной, я никогда не считал, что имею над тобой власть. Скорее наоборот. Когда я думал о тебе, то надеялся, что однажды у нас будет дом на Сицилии, куда я постараюсь убедить тебя переехать. Я представлял себе террасу на крыше, вид со склона холма, белые цветы в горшочках, апельсиновые деревья, как мы будем сидеть с двумя бокалами белого, пока в духовке запекается какое-нибудь блюдо, и я буду гладить тебя по спине. Мне вовсе не хотелось тебя растаптывать, Оттавия. Но ты ждала именно этого. Когда я обращался с тобой плохо, твои глаза сверкали, словно мы наконец находили общий язык. Казалось, это приносит тебе огромное удовольствие. Я никогда бы не догадался, что ты хочешь чего-то другого. Может быть, ты и сама не подозревала об этом. Я будто искал тебя в темноте, на ощупь, но лишь без конца наталкивался на мебель. Я задавал тебе вопрос, но ты отказывалась отвечать. Словно бы спрашивал: «Ты и впрямь такая резкая, Оттавия Сельваджо?» Это все ты, ты не подпускала меня к себе. Я изнывал от желания пересечь эту невидимую черту, но ты так и не показала мне своего лица, только вдруг объявила, что с тебя достаточно. Ты ведь до сих пор ничего не объяснила. Ты ушла, а я остался с мыслью, что все было в порядке. Бросить меня было просто. Может быть, меня это и не удивило, но ранило точно.

После мучительной ночи, проведенной в наспех вырытой в снегу норе, Ренн сидела и ждала рассвета. Своего последнего рассвета. Она все время повторяла про себя эти слова, словно желая, чтобы они поскорее воплотились в жизнь.

– Ты никогда не говорил мне об этом.

Она понимала, что надо было ей еще прошлой ночью набраться мужества и совершить задуманное, но она не смогла. Ей необходимо было еще один, последний раз увидеть солнце.

– А ты никогда и не спрашивала. Ты почти не задаешь вопросов, не замечала?

– Наверное, не хочу выглядеть навязчивой. Но Матильда говорит, что мне просто не очень интересно.

Ночь прошла спокойно, только постоянно дул ветер, сея тревогу, да время от времени с глухим грохотом шевелилась во сне ледяная река. Никогда еще звезды не казались Ренн такими далекими и холодными. Ей очень хотелось услышать хоть чей-нибудь голос – все равно чей: человеческий, лисий, любой! «Изголодался по голосам» – так говорят племена Севера о человеке, который долгое время провел один во льдах и теперь страстно мечтал услышать чьи-то живые голоса, и эта жажда в нем сильнее чувства голода и холода, сильнее стремления к теплу и вкусной еде, потому что никто не хочет умирать в одиночестве.

– Прости, но мне кажется, что она, как обычно, права.

Но до чего же это несправедливо! Ну почему именно она должна уходить вглубь ледяной пропасти вместе с этими духами?! Ей так хотелось снова увидеть Торака, и Фин-Кединна, и Волка…

Все это было очень трогательно и смело. В конце фразы он сильно закашлялся, и я посоветовала ему, не откладывая, сходить к врачу. Он посмотрел на меня и сказал:

– То, чего ты хочешь, не имеет значения, – громко сказала она себе. – Так уж сложились обстоятельства. Ничего не поделаешь. – И собственный голос напомнил ей голос Саеунн: какой-то он был сейчас надтреснутый, старческий.

– Знаешь, на днях я видел тебя на улице. С Клемом.

Над ледяной рекой появилась тонкая алая полоска – точно резаная рана в небесах.

– Ты его помнишь?

Кассио грустно усмехнулся:

Ренн смотрела, как алый цвет тает, превращается в оранжевый, а потом в ослепительно-желтый. Нет, больше никаких отсрочек! Она решительно встала. Метки Смерти, которые она давно уже нанесла, засохли и стягивали кожу. Огненный опал тяжелым грузом оттягивал шею. Повесив на плечо свой верный лук, Ренн двинулась к утесам.

– Это тебя удивляет? Тот, ради кого твоя любимая девушка пересекает границу и исчезает на полгода, редко забывается. – Он опять мучительно закашлялся, а потом продолжил: – Оттавия. Ты ничего не понимаешь. Послушай меня внимательно. – Он крепко стиснул мое запястье: совсем как раньше. – Ты считаешь, что любовь – это твоя стихия, но ведь ты создана не для нее. На самом деле тебя интересует только кулинария. Думаю, мы с Беншем оба усвоили это, хоть и не без горечи. В конце концов поймет и он. Во всяком случае я желаю ему этого. Может быть, это самое важное, что надо знать о тебе.

Шел снег. Белые хлопья пятнали черный лед, и он быстро исчезал под снежным покровом, словно природа фантастическим образом возвращалась к тому, как все и должно быть на самом деле. Лед, по которому шла Ренн, был ужасно неровным – она с трудом преодолевала высоченные торосы и бездонные трещины. Один неверный шаг – и ледяная бездна поглотила бы ее, и она никогда не выбралась бы оттуда, а ведь ей нужно было непременно дойти до той черной пропасти, которую она видела у подножия утесов. Именно там она вытащит огненный опал, с его помощью призовет злых духов и ринется в бездну, уводя их за собой.

– Да черт возьми, Кассио. Ты же говорил мне: «Работа – это любовь».

– Я сказал это, чтобы понравиться тебе. Лучше б я вообще говорил только о работе. Возможно, ты уже не совсем та девушка, которую я знал, но главное остается неизменным.

Раздался оглушительный стон, скрежет – и южная часть ледяного утеса, обращенного к ней, разом обрушилась. Ледяная пыль мощным облаком окутала все вокруг, коснувшись лица Ренн, и она подумала: «Ничто не может противостоять мощи ледяной реки, даже злые духи».

– Перестань. Не говори ерунды.

Ей вдруг стало жарко. Она смахнула с головы капюшон и поспешила дальше.

– Знаешь, я тебя понимаю. Прекрасно понимаю. Я сам полюбил тебя ровно за это. После того как ты ушла, я потерял магию. Конечно, я все еще готовлю, возможно, даже лучше, чем некоторые, но музыка утихла. Без тебя даже работа перестала быть работой. Я выдохся, заблудился, вернее, моя дорога больше никуда не вела. Ты никогда не доверяла мне – не потому, что я плохой человек, а потому, что ты недоверчива. Вот что мне все время хотелось тебе сказать: я любил тебя, а ты взяла и ушла, ни разу не обернувшись. Не повторяй своей ошибки. Мне нравилось все, что происходило со мной после тебя, но я бы предпочел, чтобы никакого «после» у нас не было. Я предпочел бы дом на Сицилии. Не смотри на меня с таким изумлением. Ты умная, но иногда мне кажется, что думаешь не очень усердно.

Лишь к полудню Ренн приблизилась наконец к краю той темной пропасти, похожей на резаную рану в животе ледяной реки. Она неподвижно стояла на вершине утеса и смотрела вниз, и ей казалось, что все вокруг нее пребывает в движении – снег, льды… А в пропасти царили тишина и мрак.

Нужно было возвращаться домой, но я уже не понимала куда. Я была в абсолютной растерянности и только тогда осознала масштабы бедствия. Кажется, я постоянно плакала. Словно предлагая что-то очевидное, Кассио сказал мне:

– Пойдем, можешь поспать у меня в погребе. Я там тебе постелил. Спать нужно всем.

Туда, думала Ренн. Там этот опал будет похоронен навсегда.

Так что в два часа ночи я разделась и легла в кровать, которую Кассио приготовил мне в своем погребе, и, прежде чем выключить свет, написала ему: «Что ж, будем знать для следующей жизни» – он ответил мне почти сразу, возможно, лежа на кровати в своей квартире в двух улицах отсюда; я как будто услышала его голос через все стены, которые нас разделяли: «Но следующей жизни не будет, Оттавия. У нас есть только эта. Спокойной ночи». Я залезла под простыни и одеяла, из которых он соорудил мне гнездышко, словно одна соня другой: на всем был его запах, запах каждого из домов, где он когда-то жил. В ту ночь я спала в нашем прошлом. Сколько лет, сколько выпитых бокалов, блюд, танцев, сколько времени могло пройти с того момента, когда я в последний раз спала в его постели: с ним ли, без него? Я никогда по-настоящему не жила с ним, но было время, когда я хотела его больше всего на свете, – а теперь вообще не была уверена, что хочу жить с кем бы то ни было, это больше не казалось мне таким важным. Я думала, что могла бы просто свернуться калачиком на мешке с зерном в своем собственном погребе, накрыться льняной скатертью и заснуть сном младенца.





На рассвете, прежде чем уйти, я оглядела все его вещи, книги, диски, благовония, безделушки. Зашла на кухню, провела рукой по кофеварке и пепельнице, нашла десятки пустых сигаретных пачек в одном из ящиков. Словно героиня детской сказки, я помылась в его душе, вытерлась его полотенцем. Выпила кофе из его чашки. В этом месте, куда я попала впервые, все, как ни странно, казалось мне очень кстати – даже я сама. В ранний утренний час я вышла из ресторана Кассио и отправилась к себе домой по пустым улицам.

Я остановилась на террасе и выкурила сигарету. Надо было срочно что-то предпринять, чтобы просто не сойти с ума. И в этот момент прямо перед собой я заметила сквозь ветви хижину в глубине сада.

IX

На следующий день по дороге на работу я по очереди обзвонила всех своих подруг. Вечером первой приехала моя сестра, очень красивая и загорелая, и, когда я сделала ей комплимент, она ответила, что сходила в солярий, но об этом нельзя рассказывать родителям. Из своей адвокатской конторы она привезла целый ящик французского вина, подаренный ей клиентом в благодарность за проделанную работу.

Торак всю ночь шел по следам Волка, с трудом различая их в слабом свете светильника из ворвани. За ним следовали Неф и Тиацци. Они несли лодки из тюленьих шкур. Впереди шла Сешру. В одной руке она держала светильник, а в другой – веревку, которой Торак был связан за оба запястья. Временами Торак ощущал также присутствие Эостры – словно чье-то злобное дыхание, – но так ни разу и не сумел ее разглядеть, хотя когда поднимал глаза, то порой замечал на фоне звездного неба некую смутную тень, похожую на летящего филина.

– А что именно ты для него сделала? – спросила я.

Он совсем выдохся, грудь жгло, как огнем, от усталости он едва передвигал ноги, но заставлял себя идти дальше, дальше – только бы найти Ренн, остальное сейчас значения не имело. Скрипнув зубами от боли, Торак нарочно так вывернул связанные руки, чтобы кожаные тесемки впились в запястья и разодрали кожу. Ему необходимо было уронить на снег хотя бы несколько капель крови. Такова была часть задуманного им сложного плана.

– Тебе вряд ли это понравится, – ответила она.

Близился рассвет. В пепельном свете утренних сумерек земля казалась особенно грозной, словно вздыбившейся от гнева. Торак чувствовал, что за ними кто-то идет. Странно: неужели это вернулся Волк? А может, начинает действовать его план? Нет, что-то больно рано…

Сешру дернула за веревку, заставляя его идти скорее.

Я не успела отреагировать, потому что в тот момент позвонила Беа: она сказала, что подъехала и ей нужно помочь разгрузить машину, а когда мы с Матильдой вышли на улицу, оказалось, что она прикатила на грузовичке. Тут за спиной послышался голос Кьяры, заметившей, что вещи сами с места не сдвинутся, так что мы отнесли все эти тяжести в сад. Я с интересом рассматривала ее золотые украшения с драгоценными камнями, заправленную в джинсы футболку, леопардовые кроссовки – я уже видела, как дети заползают под стол, чтобы незаметно потрогать их, но только сейчас впервые задумалась, из чего они сделаны на самом деле, – и уже сама приготовилась задать этот вопрос, как в калитке сада, словно в раме для картины, возник силуэт Антонии. С распущенными волосами, в длинном платье цвета давленой клубники и биркенштоках она остановилась на пороге, глядя на нас, словно верховная жрица, закурила сигарету и сказала, выдыхая дым: «Оттавия, может, на твоей кухне все и безупречно, но в твоей жизни что-нибудь постоянно будет выходить из-под контроля, имей это в виду. А теперь расскажи нам, что конкретно мы можем для тебя сделать».

Мы открыли вино. Не успев начать и второй сигареты, я объяснила им свой план: надо обустроить хижину так, чтобы я могла в ней жить. Они молча кивнули – все, кроме Матильды, которая сказала:

Торак сделал вид, что споткнулся, и упал на колени, вытирая окровавленные руки о снег.

– Вот тянет тебя с детства на всякие…

– Приключения?

– Встать! – рявкнула Сешру и снова дернула за веревку с такой силой, что Торак невольно вскрикнул от боли.

– На свою голову, – добавила она с улыбкой и все равно осталась нам помогать.

– Ишь как скулит! – презрительно хмыкнул Тиацци. – Прямо как тот волк, которому я хвост отдавил. Хнычет, как щенок.

Мы работали весь день в тени олеандров. Когда нас увидел Бенш, я легонько помахала ему рукой и сказала: «Мы тут кое-что мастерим». Через три дня я позвонила подруге Антонии, которая умеет делать электропроводку. Мы с девочками уложили паркет, поставили столешницу, подключили розетку.

– А отопление? – спросила Кьяра, которая вечно мерзла.

«Ты мне за это заплатишь! – подумал Торак и, пошатываясь, поднялся на ноги. – Я еще не знаю как, но я непременно заставлю тебя заплатить за это!»

– Скоро весна, – сказала Беа, глядя на меня.

– До зимы продержится. А там посмотрим, – отрезала Антония.

Ближе к полудню начался снегопад. Сквозь его белую пелену Тораку почти ничего не было видно. Он медленно поднимался по склону пологого холма, за которым слышался грохот ледяной реки, а где-то далеко на юге, почти на пределе слышимости – вой волчьей стаи.

С каждым днем хижина все больше и больше облагораживалась, подруги помогали мне с потрясающей сплоченностью: Антония отвезла детей к маме, Беа взяла отпуск, а когда я поблагодарила ее за это, она ответила: «Работа подождет»; сама я трудилась вместе с ними, а потом уходила в свободное плавание, возвращалась в ресторан, составляла меню, думала о нем целый день, и все получалось: я отдавала распоряжения, и мы весь вечер выносили блюда – как-то так. Не знаю, что еще рассказать об этих днях. Я возвращалась домой поздно вечером и перед тем, как войти, в одиночестве выкуривала сигарету, любуясь в темноте нашей стройкой, ее прогрессом.

В то утро, когда хижина была готова, Бенш наконец понял, что именно я сделала. Он вышел на террасу с чашкой кофе, пока я орудовала лопатой в саду, собирая опилки и разбросанные гвозди. Он прищурился на солнце и сказал: «Слушай-ка, Оттавия, мне кажется или ты устроила себе хижину? Хижину, черт возьми!» Я подняла голову и посмотрела на него. Мой милый муж, мой прекрасный муж, он сиял еще ярче, чем солнце, освещавшее четкие черты его лица и руки, сжимающие деревянные перила. Был ли в этом намек на то, что он хотел бы так же сжать и меня? Я почувствовала, как что-то внутри задрожало, и привалилась спиной к деревянному фасаду. Я думала о том, какая она, моя история, о том, как мама стояла на кухне, упорно отказываясь сесть, о том, кем я была и кем хотела быть, о том, чего боялась и от чего бежала.

Сешру первой добралась до вершины холма и обернулась. Лицо ее было застывшим, как маска, глаза закрыты защитными щитками, черный язычок так и мелькал, словно пробуя воздух. Она улыбалась:



Той ночью я спала рядом с ним в нашей постели, с нежностью прижимая его к груди. Но, проснувшись на следующий день, я поняла, что отступать уже слишком поздно. В перерыве я взяла ресторанный грузовик и съездила в комиссионку у Порта-Маджоре, купила односпальную кровать, стол, стул, даже картину. Вечером снова поручила Марине закрывать смену, и она кивнула в ответ, я поужинала дома с семьей, почитала детям на ночь, расчесала девочкам волосы, всех поцеловала, а потом преспокойно ушла обратно в сад, словно так и надо.

– Духи уже близко.

Незадолго до полуночи Бенш постучался в дверь моей хижины. Стоя на пороге, он посмотрел на меня, потом на комнату за моей спиной, вытаращил глаза и проговорил сквозь зубы:

– Ты сбегаешь из нашего брака, Оттавия.

Неф кинула лодку в снег и враскачку взошла на холм. Когда она подняла на лоб защитные щитки, Торак увидел ее лицо и был просто потрясен тем, как невероятно сильно она постарела за одну лишь последнюю ночь.

– Да нет же, наоборот, – переизобретаю его. Расширяю его границы. Смотри. Это экспансия.

– Это, дорогая моя, сепаратизм, а не экспансия. Ты даже картину повесила. Я же вижу. Я же тебя знаю. Ты собираешься остаться здесь. И это не шутки.

– Там она, – устало сказала Неф. – Вон там, внизу, у подножия тех черных утесов.

– Не шутки. Просто я не выдерживаю.



– И чего ты не выдерживаешь, Оттавия? Семейной жизни? Но это же твоя семья. Тебя, кроме твоей кухни, вообще ничего не волнует. Ты почти не видишься с детьми. Не видишься со мной. Мы с тобой уже две недели не целовались. Ты каждый день говоришь: «Не сейчас, я слишком устала». Каждый день. Вот я и спрашиваю: чего ты не выдерживаешь? По мне, так ничего. Ну правда, скажи, а что ты вообще выдерживаешь? Ты уходишь рано утром и возвращаешься поздно вечером. Ты готовишь чужим людям и даже не ешь с нами. Помнишь, что ты мне пообещала? Что никогда не уйдешь. Вот уж не думал, что речь шла о пределах земельного участка. Ты не уточняла, что будешь спать в саду, Оттавия. Я надеялся, что ты вообще никуда не уйдешь.



– Я передумала.

– А говорила, что не передумаешь.

Ренн остановилась в двадцати шагах от пропасти, на полоске ненадежного черного льда.

– Нашел кому верить, – огрызнулась я. – Так что мы квиты. Спокойной ночи, Артуро.

Она сняла рукавицы и вытащила из-за пазухи мешочек из лебединой лапки. Пальцы у нее так сильно дрожали, что ей лишь после нескольких неудачных попыток удалось развязать горловину мешочка и вытряхнуть на ладонь огненный опал. Камень казался сейчас тусклым и совершенно безжизненным и почему-то стал значительно тяжелее, чем раньше. Он был таким холодным, что обжигал кожу, как лед.

Он ушел обратно в сумрак сада, и я закрыла за ним дверь. Лежа на кровати, я чувствовала, как слезы затекают мне в уши.

«Теперь мне уже это не остановить, – думала Ренн. – Даже если б я и захотела».

С тех пор я жила в хижине, а Бенш в доме. Он хотел, чтобы я вернулась жить к нему и детям, но я говорила: «Нет, думаю, что я права, хоть у меня и нет доказательств». Когда он задавал мне вопросы, я отвечала, что больше ничего не знаю, ничего не понимаю, что мне надо какое-то время побыть одной, что утром я буду собирать детям рюкзаки и отводить их в школу, а вечером забирать их оттуда, говорила, что буду вести себя хорошо, но мне правда нужно побыть одной. А что потом – не знаю. «Возможности языка, как и наши с тобой, ограниченны». В семь утра я выходила в сад, влажный от росы, потом просыпался дом, начиналась утренняя суета, и вот уже в восемь я чудесным образом шла по улице, держа за руки своих нарядных детей. Я думала: вырастут ли они похожими на меня? Унаследуют ли этот поток энергии и непонимание, куда его направить? Или наоборот: они будут проще, благоразумнее, уравновешеннее меня и смогут прожить свою жизнь, никогда никого не ранив?

Снег падал густо-густо, холодя ей ладошку, но ни одна снежинка, казалось, не коснулась огненного опала.

Как-то вечером, через несколько недель после моего переселения, я открыла дверь в хижину и обнаружила там свою старшую дочь – она лежала на кровати. Анна подняла на меня светлые спокойные глаза и спросила: «Мама, ты нас бросишь?» Уста младенца. Истина. Я отвела ее обратно в дом, пробираясь сквозь густую листву. Я выдержала этот вопрос, хоть и не смогла на него ответить. Я одичала. Сельваджо, selvaggia – «дикарка». Я купила себе чайник, что было для меня очень ново: десять лет все вещи в нашем доме покупал Бенш, а до этого у меня почти ничего не было. Лежа на своей односпальной кровати, я курила сигарету за сигаретой и размышляла. Я поочередно открывала семейные альбомы, которые забрала после маминого переезда, и, разглядывая фотографии, подолгу смотрела в глаза всем этим юным Оттавиям – в каждой из них была какая-то загадка. Впервые в жизни я думала, что могла бы сделать все по-другому. Могла оказаться в другом месте, но не знала в каком. Я знала, каково это – держать на руках своих маленьких крепышей, жить в доме вместе с Беншем, – стоило мне коснуться стены на лестнице, как я вспоминала все, я знала, как мне повезло, но еще я знала, что все могло быть по-другому и это тоже была бы моя жизнь. Если бы я поняла, что пытался сказать мне Клем, если бы у меня было чуть больше самолюбия, чуть больше надежды и чуть меньше безумной преданности Кассио, я бы не пропадала сейчас на кухне, как мой отец, и мне бы не пришлось возвращаться домой сегодня вечером, потому что меня ждут трое детей. И чем больше я думала о разных жизнях, которые могла бы прожить, тем больше мне просто хотелось быть одной, обвиваться вокруг своей кухни, как змея, стягивая кольца.

Ночью, лежа на кровати в глубине сада, где я пряталась ото всех, я слышала, как в доме просыпается и плачет Сильвио. «Папа, папа», – звал он, и я не могла перестать думать о том, что он пытается о чем-то предупредить своего отца. В те дни меня преследовала одна потрясающая сцена из романа, который я прочитала накануне: на похоронах утопившейся женщины ее муж говорит ее отцу: «Только на своих похоронах она наконец ведет себя достойно», и отец соглашается с этим. Я думала о том, сколько свободы еще оставалось при мне, а сколько я, сама того не зная, уже отдала без возврата.

И вдруг в самой глубине магического камня сверкнула алая искра. И из этой искры постепенно разгорелось пламя. Чистое. Ровное. Прекрасное…

Несколько недель прошло без новостей от Клема, а потом он отправил мне ссылку на новое видео. Это был короткий американский репортаж семьдесят восьмого года, в нем рассказывалось о смерти семидесятитрехлетнего канатоходца Карла Валленда, который пытался пройти по тросу, подвешенному между двумя высотками в Пуэрто-Рико. На видео пожилой акробат, основатель цирковой династии «летающих Валленда», в черных брюках и белой рубашке, сгорбившись, шел по канату с шестом в руках, тщетно пытаясь удержать равновесие под напором яростного морского ветра. Всего за несколько мучительных секунд он вдруг присел на тросе, схватился за него, но, вместо того чтобы повиснуть и держаться изо всех сил, будто нечаянно резко отпустил его. Во время падения он успел выронить и снова подхватить свой шест, а потом его тело скрылось за одним из зданий, которое, словно щит, заслонило от нас его гибель. Голос за кадром произнес: «Валленду убил не порыв ветра – роковым оказалось то мгновение, когда ветер стих: Карл все еще сопротивлялся ему, когда порыв утих так же неожиданно, как возник».

Ренн даже зажмурилась и бережно прикрыла опал растопыренными пальцами второй руки. Когда же она снова открыла глаза, он все еще сверкал по-прежнему, и алый свет, точно кровь, просачивался сквозь ее пальцы.

Я написала Клему и спросила, была ли и здесь какая-то связь с любовью, на что он тут же ответил: «Разумеется. Ты же слышала: порыв утих так же неожиданно, как возник».

Подул ветер. Снег бил Ренн прямо в лицо. Черный лед содрогался у нее под ногами. Она подняла руку с зажатым в ней огненным опалом…

После минутного колебания я отправила ему видео, которое длилось всего несколько секунд и называлось «Прыжок горбатого кита». В описании говорилось, что видео снято у берегов Исландии. Качество изображения было довольно плохое, на общем сине-черном фоне виднелась лишь пара зеленых пятен далеко на берегу. Кит бил по воде своим белым хвостом, а потом вдруг целиком выпрыгивал на поверхность: подставляя живот серому небу, он переворачивался в воздухе и плюхался обратно в море, вздымая огромные брызги морской пены. Я написала Клему, что тоже не знаю, что именно это значит, но иногда смотрю это видео без звука перед сном, лежа в темноте.

И на ледяной реке тут же установилась полная тишина – даже вой ветра превратился в подобие слабого шепота. Все словно ждали, что же будет дальше.

Все происходило так быстро, что я даже не успевала ничего осмыслить. Я готовила, ходила с детьми на день рождения сына Кьяры, пересекалась с Беншем в дверях нашего дома, и мы молча улыбались друг другу. В музее современного искусства открылась новая временная выставка. Один из ее экспонатов настолько заворожил меня, что я чуть ли не каждую неделю тащилась через весь город, чтобы снова увидеть его, пока это возможно. Это была инсталляция, где показывали несколько короткометражек, деформируя изображение при помощи специального алгоритма. В моем любимом фрагменте печальный седой мужчина с усами и южным акцентом рассказывал невероятную историю.

Сперва вдали послышались невнятные шорохи: казалось, слабый ветер доносит сюда тихие, исполненные ненависти голоса изголодавшихся существ. Однако эти голоса становились все громче и вскоре превратились в хриплые пронзительные выкрики, от которых у Ренн болезненно заломило виски, а душу охватили мрачные предчувствия. Она поняла, что это приближаются злые духи.

Мы жили на Сомали: два неугомонных парня с необычайным вкусом к жизни. Мир всегда был и остается не слишком дружелюбным местом, но, когда мы были вдвоем, он лежал у наших ног. На неделе мы грабили суда так же легко, как грызли семечки, извлекая съедобную часть и выплевывая шелуху. На украденные деньги я покупал тебе подарки, хотел порадовать тебя: необработанные рубины из Мозамбика, новенькие автоматы Калашникова. Ты был продолжением меня, и только сейчас я осознаю, что принимал это как данность. Не все на этой земле созданы для счастья. Однажды, засыпая в гамаке, подвешенном между двумя колючими кустами, я посмотрел на тебя в последний раз, не зная, что прощаюсь навечно. Я закрыл глаза, через мгновение мелькнула вспышка, и моя душа перенеслась в тело какого-то мужчины, живущего в большом пустынном регионе под названием Техас. Это было уже давным-давно. Спросонья мне до сих пор иногда мерещится запах твоего пота и морской воды. Единственный момент чистого счастья в моей жизни: когда мне кажется, что все это закончилось и мы с тобой снова вернулись на берега Адена, – но нет. Вместо этого я вижу лишь тело старой седой женщины, которая спит рядом со мной. Я смотрю в окно и вижу только пыльные улицы техасской Одессы. Если вдруг заглядываю в зеркало, то встречаюсь глазами с незнакомцем. Я обнимаю своего ребенка и ничего не чувствую. Во мне ничего нет – ничего, кроме воспоминаний. Которые все исчезают и исчезают, появляясь снова, только когда я думаю о тебе. Ищешь ли ты меня? Я боюсь, что ты забыл или еще хуже: заменил меня.


И вдруг в лед на расстоянии вытянутой руки от Ренн вонзилась стрела, просвистев мимо ее уха.

Весь ноябрь, неделю за неделей, я приходила и садилась в темную кабинку, где показывали это видео, – оно шло не больше трех минут, но я плакала горючими слезами, не в силах однозначно определить источник своей грусти. Почему эта странная история так волновала меня? Какие раны бередила? Утраченное детство? Процесс взросления? Этот старик напоминал мне отца? Или я думала о том, как мы все-таки расстались с Кассио, несмотря на все наши надежды? Может, я плакала о тех нескольких часах, которые мы провели с Клемом, прежде чем потеряться? Или о Бенше, о том, как я потихоньку отдалялась от него в последнее время? Или о моих детях, к которым я иногда ничего не чувствовала? О жизни, которую я когда-то так любила, а теперь больше не знала, куда деть? Думаю, больше всего меня пугала мысль, что, взрослея и меняясь, я потеряла половину себя и теперь уже никогда не смогу найти ее. Кажется, я боялась, что забыла или заменила саму себя – но чем же? Кем же?

– Не двигайся! – крикнул ей какой-то мужчина.

Я жила в своей хижине, много работала и пыталась наладить контакт с детьми. В оставшееся время, ночью, лежа в кровати, я смотрела бесконечные видео про концептуальное искусство. Однажды в четверг я вдруг вспомнила, что Матильду положили в больницу на перевязку маточных труб еще четыре дня назад: операцию планировали за несколько месяцев, и я даже вписала ее в свой ежедневник, но за все это время ни разу не вспомнила о ней. Не навестила ее, не позвонила, даже цветов ей не прислала. Я бросила все свои дела, вышла с кухни прямо посреди смены, прошла через зал, открыла дверь на улицу, закурила сигарету и позвонила ей в больницу.

– Я уж подумала, ты забыла, что у тебя есть сестра, – съязвила Матильда.



– Да ладно, всем известно, что главную героиню не убивают, – сказала я, пытаясь разрядить обстановку. – Так что я была за тебя спокойна.

– Хватит. Прекрати паясничать.



– Прости. Я все время забываю, что люди могут чувствовать себя одинокими, даже в больнице. Разве в Библии не говорится «Делай другому то, что желаешь себе»?

– Вряд ли ты хочешь, чтобы с тобой обращались грубо, ты просто не умеешь по-другому. И кстати, Библия учит не делать другому того, чего не желал бы себе.

Торак с трудом узнал Ренн.

– Матильда, ты лежишь в больнице, я не буду сейчас с тобой спорить. Мы просто непохожи.

– Да нет, это ты у нас ни на кого не похожа. Я кладу трубку.

Ее рыжие волосы развевались в снежной круговерти, как пламя, а ее бледное лицо, когда она подняла руку с зажатым в ней огненным опалом, показалось ему каким-то свирепым и одновременно удивительно прекрасным. Это была уже не та его давняя подружка Ренн – куда больше она походила сейчас на женскую ипостась самого Великого Духа, у которой, как известно, вместо волос лишенные листьев красные ветки ивы и которая любит в одиночестве бродить по снегу, наводя ужас на каждого встречного.



– Не двигайся! – снова проревел Повелитель Дубов.

Иногда я чувствовала, что просто не понимаю, о чем мне пытаются рассказать: люди говорили об эмоциях, которых я никогда не испытывала. Пока я могла быть одна и готовить, целовать своих детей перед сном, все остальное не имело ровно никакого значения. Я пустилась в плавание по бурному морю кулинарии еще в молодости – причины мне так до конца и не ясны, но я до сих пор на плаву. Куча людей на этой земле и даже из-под нее запугивали меня: прежде всего Матильда, может быть, потому, что она так походила на нашу мать. Говорить правду всегда казалось мне чем-то невежливым, но, возможно, Матильда была права, я слишком зациклилась на себе. Привыкнув к упрекам, к тому, что на меня кричат, я предпочитала правду комплиментам просто потому, что лучше ее понимала.

– Иначе мы будем стрелять! – предупредила Ренн Повелительница Летучих Мышей.

Однажды я зашла в дом поискать сережку и, проходя мимо нашей кровати, увидела, что Бенш оставил книгу открытой. Я наклонилась посмотреть и увидела, что два карандашных штриха выделяли какой-то отрывок. Я прочитала его. Это были размышления мужа о своей жене: он писал, что для него рождение детей – это новые практические задачи, подгузники, стирки, коляски и ему потребовалось много времени, чтобы понять, что для его жены дело обстоит совсем по-другому, что это обошлось и обходится ей гораздо дороже. Он не объяснял почему, там не говорилось ни о безусловной привязанности, ни о колоссальных метаморфозах, которые происходят с женщиной из-за материнства. Он писал, что видел, как она старается быть хорошей матерью, а потом – как она медленно идет ко дну, пока у нее совсем не остается сил, чтобы поддерживать контакт с реальностью.

– Тебе все равно от нас не уйти! – добавила Повелительница Змей и вложила в лук следующую стрелу.

Я забеспокоилась: что думает обо мне Бенш, что он там себе представляет? Неужели он правда считает, что наша ситуация настолько безнадежна? А что, если он прав? Вдруг я схожу с ума? Неужели я произвожу такое впечатление?

– Не подходите ко мне! – крикнула Ренн и сделала шаг к краю пропасти, которая была от нее всего шагах в десяти. – Вокруг меня полно трещин, и если вы выстрелите, то навсегда ЕГО потеряете!

Мне-то, наоборот, казалось, что я потихоньку восстанавливаюсь. Оттуда, из глубины сада, я видела свою семью гораздо лучше. Я записывала в блокнот новые рецепты и спала как убитая. Что-то наступило и прошло – схлынуло, как волна.

Пожиратели Душ так и замерли на месте. От них до Ренн было не больше тридцати шагов, вполне можно попасть стрелой, но рисковать они опасались.



Торак в отчаянии дергал руками, пытаясь высвободиться из стянувших его запястья пут, но веревка оказалась крепкой, да еще и Тиацци на всякий случай привязал его спиной к столбу, который вбил глубоко в лед.

Одним весенним вечером Бенш постучался в дверь моей хижины посреди ночи, как в тот первый раз. Когда я открыла ему, он прошептал мне на ухо:

– Может, тебе напомнить, чем мы с тобой занимаемся вместе, наедине, почему мы столько лет живем друг с другом, почему ты родила от меня детей? Ну же, Оттавия, – прохрипел он, – хочешь, я освежу тебе память? Дай-ка я тебя просвещу. Я твой муж, в конце концов. Хочешь?

Пытаясь найти хоть какой-нибудь выход из создавшегося положения, Торак сумел как-то вытащить руку из рукавицы и, разжав пальцы, уронил черный корень на лед, затем сполз по столбу, извернулся и попробовал схватить корень зубами. «Лишь бы не опоздать, – молился он про себя, – лишь бы сработал мой план, а там уж как придется…»

X

Какая-то тень мелькнула в вышине.

Проснувшись на следующий день в одиночестве, я обнаружила конверт, просунутый под дверь моей хижины. Прежде чем открыть его, я долго смотрела на свое имя, написанное шариковой ручкой почерком Бенша. Я развернула листок.

– Ренн! – закричал он. – Смотри! Он у тебя над головой!

Но Ренн и сама уже заметила филина и, когда огромная птица камнем ринулась на нее, выставив когтистые лапы, успела выхватить нож и метнула его в хищника.

Оттавия,
я никогда не думал, что буду жить в Риме, что останусь в своем родном городе после того, как повзрослею. До встречи с тобой я планировал податься на постдок[24] за границей. Но я влюбился в тебя, девушку с рестораном. Я хотел стать ученым, но моей первой находкой оказалась ты. Поэтому я остался. Если бы не ты, я бы жил за границей все эти годы. Просто хочу сказать, что мне тоже пришлось кое-чем пожертвовать ради нас. У меня тоже жизнь сложилась не совсем так, как я себе представлял. Я хотел преподавать в Беркли, в Париже, в Кембридже – вот о чем я мечтал, но я оставил свои мечты ради твоих. Без тебя я, возможно, стал бы тем самым парнем, который пишет биографии со своей женой в четыре руки, как мои родители. Размышляя о браке, о своем будущем, я видел себя в каких-то таких отношениях. Я не думал, что буду почти каждый день коротать вечера в компании трех маленьких детей, потому что моей спутницей жизни станет амбициозная владелица ресторана. Иногда я ненавижу тебя за эту силу, за то, что ты воспринимаешь ее как должное, ненавижу твою легкость и уверенность в себе, и каждый раз, когда я случайно вижу Кассио на другом конце улицы, я украдкой рассматриваю его и размышляю: не знаю, что связывает вас двоих, но я это чувствую, как будто нащупываю след, по которому все равно не смогу пойти. Я счастлив всем, что могу сделать для тебя, что могу предложить тебе и что предлагаю, – мне кажется, это что-то хорошее. Той девочке с толстой книжкой в руках суждено было разделить жизнь именно со мной, быть вместе и в горе, и в радости. Ты не из тех, кто держит мужчину на коротком поводке, в этом я ни секунды не сомневаюсь, ты создана для того, кто предоставит тебе полную свободу, настоящую свободу, иногда даже против твоей воли. На днях я перечитывал Джона Фанте – искал фразу, которую отметил себе когда-то давно: там, где Бандини безумно влюблен в Камиллу Лопес, но она предпочитает ему омерзительного официанта, больного туберкулезом, и наш герой не находит объяснения, почему ей нравится именно этот человек, он пишет, страдая от абсолютного непонимания: его королева хочет быть рабыней – иногда я тоже об этом думаю, глядя, с каким упрямством ты продолжаешь идти вперед, и в эти моменты мне хочется напомнить тебе, что ты королева и совершенно точно, ни в коем случае не рабыня, даже самой себе не рабыня, Оттавия. Думаю, ты постоянно колеблешься между тем, чтобы идти в ногу со всеми, и тем, чтобы раствориться в безумном мире кулинарии, одиночества и адреналина, ты как та прибрежная дорога, по которой мы ехали однажды на Сардинии, – никогда не забуду: с одной стороны дикий пейзаж, дюна, по которой гуляет ветер, бескрайнее море, а с другой – дорога, военный полигон с подстриженной травой и несколько разрозненных квадратных зданий, и я все думал: «Что же это мне напоминает?» Так вот, это была ты, Оттавия. В тот день мы оказались прямо внутри твоей головы. Твои дикость и благоразумие, безрассудство и самодисциплина, горячее тело и холодная голова – всегда начеку, как заряженное оружие, и ты сама всегда ровно посередине, идешь по полосе асфальта в своих солнечных очках, такая, какая есть. Проходя мимо твоего ресторана, я иногда вижу тебя в окне: ты как будто танцуешь одна с закрытыми глазами, кажется, вот она, настоящая ты, предстаешь во всей своей красе, хотя я-то знаю, что это не так, я ведь живу с тобой, и когда ты дома, когда читаешь с детьми – это тоже настоящая ты, ничуть не меньше, когда ты смываешь макияж, ходишь на рынок, возвращаешься домой с корзинкой, полной цветов, приносишь мне кофе в кабинет, когда я работаю, в эти моменты ты совсем другой человек, до странности ласковая, прирученная, и тем не менее это тоже ты – совсем не прирученная в постели, хотя, может быть, это просто иная форма прирученности, так или иначе в постели со мной тоже настоящая ты, абсолютно настоящая, в постели ты переплавляешь адреналин и одиночество, словно алхимик в нагретом тигле, ты избавляешься от всех своих качеств и ничто больше не обременяет тебя, ты становишься животным в хорошем смысле этого слова, и вот, когда я сомневаюсь, что вообще могу тебе что-то дать, когда твоя независимость бьет по мне с размаху, словно перед моим носом захлопывается дверь, я мысленно возвращаюсь к этой картине, я представляю тебя в постели, когда ты, не отрываясь, смотришь мне в глаза, пока я изо всех сил пытаюсь доставить тебе удовольствие, в твоем взгляде и вызов, и страх, и мольба, и огонь, и тогда я понимаю, поче– Не подходите ко мне! – сурово повторила Ренн, глядя на Пожирателей Душ. – Вам меня все равно не остановить!

му я остался, понимаю, почему я остался в Риме, Оттавия Сельваджо.
Артуро

Через несколько дней наступило летнее солнцестояние, и Клем назначил мне позднюю встречу в отеле «Меркюр Рома Чентро Колоссео», где он остановился в этот раз, потому что в гостинице, в которую он обычно заселялся, не было мест накануне матча. Прямо посреди смены у меня сломалась посудомойка, так что я вышла из ресторана только в два часа ночи. По дороге я написала Клему, что подхожу, и он ответил мне: «Я пошел плавать в бассейн на крыше, приходи ко мне наверх».

– Ренн, не делай этого! – отчаянно крикнул Торак. – Не прыгай!

Было неловко заходить в этот шикарный отель, но, когда я сказала администратору, что пришла к Клему, она лишь любезно показала мне, где лифт на крышу, не задавая лишних вопросов. Когда двери лифта открылись, прямо перед собой я увидела плоские черепичные крыши, слева – безлюдный бар, справа – сине-зеленый прямоугольник бассейна с ночной подсветкой и знакомый силуэт Колизея за ним. Я прошла вперед. Древние камни сияли в золотистом свете. Я подумала, что мне, в мои тридцать девять, этот мир кажется новым и при этом старым, а может быть, наоборот. Я подошла к бассейну. Клем плавал кролем ритмично и бодро, он меня пока не видел. Он закрывал глаза под сверкающей водой. Я поднялась на бортик и сняла обувь, чтобы окунуть ноги в воду. Клем тут же вынырнул и улыбнулся мне. Он подплыл поближе и сказал:

– Ты поздно закончила.