Он кашлянул и взял у меня одну сигарету. Где-то в баре засмеялась женщина, я поглядел на нее и снова прочел надпись на пепельнице.

– Она заходит, я ей говорю: «Обождите минуточку» – и пошел в спальню за бумажником. На тумбочке поискал – нету. Нашел какую-то мелочь, спички и расческу свою – бумажника нету. Мать твоя, понимаешь, прибралась с утра. В общем, иду в гостиную и говорю: «Сейчас-сейчас, найду деньги».

«Да вы не беспокойтесь, пожалуйста», – говорит.

«Какое беспокойство, – отвечаю. – Все равно бумажник искать придется. Чувствуйте себя как дома».

«О, мне нормально», – говорит.

«Слушайте, – говорю, – вы слышали про этих налетчиков на Востоке? Я тут как раз про это читал».

«Я видела вчера вечером по телевизору», – отвечает.

«Ушли, и концов не найти», – говорю.

«Гладко сработали», – говорит она.

«Идеальное преступление», – отвечаю.

«Не каждому бы такое сошло с рук», – говорит.

Про что дальше говорить, я не знал. Так и стояли, смотрели друг на друга. Ну, я вышел на веранду, залез в корзину с грязным бельем, подумал, что твоя мать мои штаны могла туда засунуть. Нашел свой бумажник в заднем кармане. Вернулся в комнату и спросил, сколько я должен.

Три, что ли, или четыре доллара я ей заплатил. Потом, не знаю с чего, спросил, что бы она сделала с теми деньгами, что налетчики украли.

Она засмеялась, и я ее зубки увидел.

Не знаю, что тут на меня нашло, Лес. Пятьдесят пять лет. Дети взрослые. Соображать же надо. Женщина меня вдвое младше, ребятишки в школу бегают. Она и в «Стэнли» работала, только пока у них уроки, чтобы дома не киснуть. Ей работать-то не надо было. Им на жизнь хватало. Муж у нее, Ларри, шофером работал в «Консолидейтед фрейт». Деньги хорошие зашибал. Дальнобойщик, сам понимаешь.

Он замолчал, вытер лицо.

– Всякий может ошибиться, – сказал я.

Он покачал головой:

– У нее было двое мальчиков, Хэнк и Фредди, погодки. Она мне карточки показывала. В общем, я ей про деньги когда сказал, она засмеялась; говорит, наверное, бросила бы работать в «Стэнли», переехала бы в Даго и дом бы купила. Сказала, что у нее родственники в Даго.

Я закурил еще одну сигарету. Поглядел на часы. Бармен поднял брови, я поднял стакан.

– В общем, сидит она на диване и спрашивает, нет ли у меня сигарет. Свои, говорит, забыла в другой сумочке и не курила, как из дому вышла. Говорит, терпеть не может покупать в автомате, когда дома целый блок. Я ей дал сигарету, подержал спичку. Лес, а у самого-то пальцы дрожат.

Он остановился и с минуту разглядывал бутылки. Женщина, которая раньше смеялась, держала под руки двух мужчин, сидевших по бокам от нее.



– Потом как-то смутно все. Помню, спросил ее, как она насчет кофе. Только что свежего заварил, говорю. Она говорит, мол, ей уже пора. Разве что, сказала, одну чашечку. Я пошел на кухню, подождал, пока кофе разогреется. Я тебе скажу, Лес, Богом клянусь, я от твоей матери ни разу не гулял, пока мы были женаты. Ни разу. Были времена, когда так и подмывало – да и возможности имелись. Я тебе скажу, ты свою мать так, как я, не знаешь.

Я сказал:

– Можешь по этому поводу ничего не говорить.

– Принес я ей кофе, тут она уже плащ сняла. Я на диван напротив нее сел, как-то уже разговорились. Она говорит, у нее двое детей, в Рузвельтовскую начальную ходят, и Ларри – дальнобойщик, его иногда по неделе, по две дома не бывает. То в Сиэтл, то в Лос-Анджелес или там в Феникс. Все время мотается куда-то. Говорит, познакомилась с Ларри еще в старших классах. Гордится, мол, что все у них было как следует. Ну, там, гляжу, – уже немного посмеялась, когда я какой-то анекдот рассказал. Такой, что вроде по-разному можно понять. Потом спрашивает: а вы слышали про торговца обувью, который к вдове приехал? Мы над этим еще посмеялись, я ей еще один рассказал, позабористей. Ну, тут она уже от души смеется, курит вторую сигарету. Одно за другое, понимаешь что.

Ну и тут я ее поцеловал. Откинул ей голову на диван и поцеловал – и почувствовал, как ее язык ко мне в рот рвется. Понимаешь что? Так вот человек живет как по писаному, и вдруг все к чертям. Просто кончилась полоса, понимаешь ты?

Но быстро все и кончилось. А после она мне говорит: «Вы, наверное, будете думать, что я какая-нибудь гулящая». Раз – и ушла.

Я такой был взбудораженный, понимаешь? Диван поправил, подушки перевернул. Все газеты сложил и даже чашки вымыл, из которых пили. Кофейник вычистил. А сам все думаю, как я твоей матери в глаза посмотрю. Страшно мне было.

Ну вот, значит, так это началось. У нас с матерью все осталось, как было. Но к той женщине я стал постоянно ходить.

Женщина у бара соскочила с табурета, сделала несколько шагов к центру зала и принялась танцевать. Она мотала головой из стороны в сторону и прищелкивала пальцами. Бармен перестал подавать напитки. Женщина подняла руки над головой и, пританцовывая, закружилась на месте. Потом перестала, и бармен снова взялся за работу.

– Видал? – сказал отец.

Но я не сказал ничего.



– Так оно все и шло, – сказал он. – Ларри работал по графику, и я при любой возможности к ней заглядывал. Матери твоей говорил, туда-то пошел или туда-то. – Он снял очки и закрыл глаза. – Я этого никому не рассказывал.

Мне нечего было сказать. Я поглядел из окна на взлетную полосу, а потом на часы.

– Послушай, – сказал он. – Когда у тебя рейс? Может, на другом полетишь? Давай я еще выпить нам возьму, Лес. Закажи нам еще парочку. Я постараюсь побыстрей. За минуту дорасскажу. Послушай, – сказал он. – Его карточка стояла у нее в спальне возле кровати. Сперва мне было не по себе ее там видеть, и все такое. А потом привык. Знаешь, как человек привыкает? – Он покачал головой. – Поверить трудно. Короче, все плохо кончилось. Ты знаешь. Ты про это уже знаешь все.

– Я знаю только то, что ты мне рассказываешь, – сказал я.

– Я тебе расскажу, Лес. Я тебе скажу, что тут главнее всего. Видишь, много всего было намешано. Не то важно, что твоя мать от меня ушла. Вот послушай что. Лежим как-то мы в постели. Где-то около обеда время. Просто лежим, разговариваем. Я задремал, что ли. Так странно дремал, знаешь, даже что-то снилось. А сам себе говорю в то же время: не забывай, мол, скоро вставать и идти. Вот так, в общем, тут эта машина подъезжает, кто-то выходит, дверцей хлопает.

«Господи, – кричит она, – это Ларри!»

У меня в голове что-то помутилось, что ли. Помню, вроде думал, что, если убегу через заднюю дверь, он меня прижмет к забору и, может, убьет. А Салли, слышу, как-то дышит странно. Вроде воздуху ей мало. На ней халат, но нараспашку, и она стоит на кухне, головой мотает. И все это разом, понимаешь что. В общем, я тут стою почти голый, одежда в руках, и Ларри открывает переднюю дверь. Словом, я прыгнул. Просто взял и выпрыгнул прямо в ихнее панорамное окно, прямо сквозь стекло.

– Убежал? – спросил я. – Он за тобой не погнался?

Отец поглядел на меня как на сумасшедшего. Уставился в свой пустой стакан. Я взглянул на часы, потянулся. У меня побаливала голова, как будто давило на глаза изнутри.

Я сказал:

– Наверное, мне уже пора собираться. – Провел рукой по подбородку, поправил воротник. – Она по-прежнему в Реддинге, эта женщина?

– Ты ничего не знаешь, да? – сказал отец. – Ничегошеньки ты не знаешь. Только и знаешь, как книги продавать.

Мне уже было почти пора.

– Ох господи, извини, – сказал отец. – Его это подкосило начисто, вот что. Он на пол повалился и заплакал. А она с кухни не выходила. Там плакала. Упала на колени и молилась Богу, как следует молилась, вслух, чтобы муж слышал.

Отец попытался что-то еще сказать, но только покачал головой. Может быть, он хотел, чтобы что-нибудь сказал я.

А потом сказал:

– Ладно, иди, а то на самолет опоздаешь.

Я помог ему надеть пальто, и мы пошли. Я поддерживал его под локоть.

– Я тебя посажу в такси, – сказал я.

Он сказал:

– Я тебя провожу.

– Да ничего, – сказал я. – Как-нибудь в следующий раз.

Мы пожали друг другу руки. Тогда я видел его в последний раз. По дороге в Чикаго я вспомнил, что забыл кулек с гостинцами в баре. Не важно. Мэри не нужны были конфеты, ни шоколадный ирис в миндале, ни любые другие.

Это было в прошлом году.

Сейчас они ей нужны и того меньше.

Ванна[58]

В субботу после обеда мать заехала в торговый центр, в кондитерскую. Просмотрев каталог-скоросшиватель, где к страницам были приклеены скотчем фотографии тортов, она выбрала для сына шоколадный, любимый. На нем был изображен космический корабль на стартовой площадке и над ним россыпь звезд. На борту корабля зеленой глазурью будет написано «СКОТТИ» – как название.

Кондитер глубокомысленно слушал, как мать рассказывает, что Скотти исполняется восемь. Он был уже в годах, этот кондитер в забавном фартуке: этакая громоздкая штуковина, лямки проходят по бокам, охватывают спину и снова перехлестываются на животе, завязанные огромным узлом. Слушая женщину, он не переставал вытирать фартуком руки. Его влажные глаза следили за ее губами, пока она разглядывала образцы и говорила.

Он дал ей выговориться. Спешить ему было некуда.

Мать решила заказать торт с космическим кораблем и оставила кондитеру фамилию и номер телефона. Торт будет готов в понедельник утром, раз праздновать начнут в понедельник после обеда, – времени еще останется предостаточно. Только это и сказал кондитер. Никаких любезностей, одна короткая реплика, голая информация, ничего лишнего.



Утром в понедельник мальчик шел в школу. Они шли с другим мальчишкой, передавая друг другу пакетик картофельных чипсов. Именинник пытался выведать у приятеля, что тот ему подарит.

На перекрестке именинник, не глядя, шагнул с тротуара, и его тут же сбила машина. Он упал на бок, головой в кювет, а его ноги шевелились на проезжей части, как будто он пытался взобраться на стену.

Второй мальчишка стоял с чипсами в руках. Решал: доесть или топать в школу.

Именинник не заплакал. Но и разговаривать он тоже больше не хотел. Он не ответил, когда второй мальчишка спросил, что чувствуешь, когда тебя собьет машина. Он просто встал и пошел обратно домой, а второй мальчишка помахал ему рукой и отправился в школу.

Именинник рассказал матери, что произошло. Они сели рядом на диван, она держала его руки у себя на коленях. Потом он высвободил руки и лег на спину.



Праздника, конечно, не получилось. Вместо этого именинник попал в больницу. Мать сидела у его койки. Ждала, пока мальчик проснется. Из своей конторы примчался отец. Сел рядом. И они стали ждать вдвоем. Они ждали не один час, а потом отец поехал домой принять ванну.

Мужчина ехал из больницы домой. Он ехал по улицам быстрее, чем следовало. До этого момента все в жизни шло хорошо. Были работа, ребенок, семья. Мужчина был удачлив и счастлив. Но теперь от страха ему захотелось принять ванну.

Он свернул на подъездную дорожку. Посидел в машине, пытаясь заставить ноги пойти. Сына сбила машина, он в больнице, но он поправится. Мужчина выбрался из машины и подошел к двери. Лаял пес, и звонил телефон. Он звонил и звонил, пока мужчина открывал дверь и нашаривал на стене выключатель.

Потом поднял трубку. Сказал:

– Я только что вошел.

– Торт не забрали.

Вот что сказал голос на другом конце провода.

– Что вы говорите? – сказал отец.

– Торт, – сказал голос. – Шестнадцать долларов.

Муж держал трубку возле уха, пытаясь сообразить, о чем речь. Ответил:

– Я об этом ничего не знаю.

– Не морочьте мне голову, – сказал голос.

Муж положил трубку. Зашел в кухню, плеснул себе виски. Позвонил в больницу.

Изменений в состоянии ребенка не было.

Пока ванна наполнялась, он намылил лицо и побрился. Он уже был в ванне, когда услышал, как телефон зазвонил снова. Выскочил и через весь дом помчался к трубке, повторяя: глупость, какая глупость. Ведь ему не пришлось бы этого делать, если бы он оставался где был, в больнице. Он схватил трубку и закричал:

– Алло!

Голос произнес:

– Торт готов.



Отец вернулся в больницу за полночь. Его жена сидела на стуле у койки. Жена посмотрела на мужа, потом снова на ребенка. Со стойки над кроватью свисала бутылка, от нее к ребенку шла трубка.

– Что это? – сказал отец.

– Глюкоза, – сказала мать.

Муж положил руку ей на затылок.

– Он проснется, – сказал мужчина.

– Знаю, – сказала женщина.

Через некоторое время мужчина сказал:

– Давай поезжай домой, я посижу.

Она помотала головой.

– Нет, – сказала она.

– В самом деле, – сказал он. – Съезди домой ненадолго. Что ты так переживаешь? Он спит, и всё.

Дверь распахнула медсестра. Кивнула им, проходя к кровати. Вынула из-под одеяла левую руку мальчика, взялась пальцами за запястье. Потом положила руку обратно под одеяло и записала что-то в таблицу, которая висела в изножье.

– Как он? – сказала мать.

– Стабильно, – сказала медсестра. Потом она сказала: – Доктор скоро снова подойдет.

– Я вот говорю, может, ей надо съездить домой отдохнуть немного, – сказал мужчина. – После того как доктор заглянет.

– Вполне можно, – сказала медсестра.

Женщина сказала:

– Посмотрим, что скажет доктор. – Она опустила голову и прижала ладонь к глазам.

Медсестра сказала:

– Конечно.



Отец не сводил с сына глаз: под одеялом вздымалась и опускалась маленькая грудь. Теперь его страх стал сильнее. Он помотал головой. Он говорил себе так: с ребенком все в порядке. Спит – только не дома, а здесь. Какая разница, где спать.



Вошел врач. Пожал мужчине руку. Женщина встала со стула.

– Энн, – кивнул ей врач. И сказал: – Поглядим-ка, что у нас тут.

Он подошел к кровати и потрогал запястье мальчика. Поднял одно веко, затем другое. Пальцами прощупал в нескольких местах тело. Откинул одеяло и послушал сердце. Подошел к изножью кровати и прочитал карточку. Отметил время осмотра, черкнул что-то в карточке и после уделил внимание матери с отцом.

Этот врач был эффектный мужчина. Свежая загорелая кожа. Костюм-тройка, яркий галстук и рубашка с запонками.

Мать мысленно говорила себе: он, наверное, только что где-нибудь выступал. Ему там вручали медаль за особые достижения.

Врач сказал:

– Хвалиться нечем, но и тревожиться не стоит. Он довольно скоро должен проснуться.

Врач снова посмотрел на мальчика:

– Когда придут анализы, узнаем больше.

– О господи, – сказала мать.

Врач сказал:

– В некоторых случаях видно сразу.

Отец сказал:

– То есть вы бы не сказали, что это кома?

Он смотрел на врача и ждал.

– Нет, мне бы не хотелось так говорить, – ответил врач. – Он спит. Восстанавливается. Нормальная реакция организма.

– Это кома, – сказала мать. – Что-то вроде комы.

Врач ответил:

– Я бы так не сказал.

Он потрепал женщину по руке. Пожал руку ее мужу.



Женщина положила пальцы на лоб ребенка, подержала какое-то время.

– Хоть температуры нет, – сказала она. Потом сказала: – Я не знаю. Пощупай ему лоб.

Мужчина положил руку мальчику на лоб. Сказал:

– По-моему, все как положено.

Женщина еще немного постояла у изголовья, покусывая губы. Потом подошла к стулу и села.

Ее муж сел на стул рядом. Он хотел сказать что-то еще. Но в голову ничего не приходило. Он взял ее руку и положил себе на колени. Так ему было спокойнее. Так ему казалось, что он что-то сказал. Они просидели какое-то время вот так, молча глядя на мальчика. Время от времени мужчина сжимал руку жены, пока она ее не убрала.

– Я молилась, – сказала она.

– Я тоже, – сказал отец. – Я тоже молился.



Вернулась медсестра, проверила капельницу.

Вошел врач, представился. Этот врач был в мягких туфлях, типа мокасин.

– Мы отвезем его вниз, сделаем еще снимки, – сказал он. – И нужно провести сканирование.

– Сканирование? – сказала мать. Она стояла между кроватью и этим новым врачом.

– Ничего особенного, – сказал врач.

– Боже мой.

Пришли два санитара. Они катили что-то вроде кровати на колесиках. Капельницу отсоединили, мальчика положили на эту штуку.



Уже рассвело, когда именинника вывезли снова. Мать с отцом вместе с санитарами вошли в лифт и доехали до палаты. Родители снова заняли свои места у койки.

Они ждали весь день. Мальчик так и не очнулся. Снова пришел врач, снова его осмотрел, снова сказал то же самое и ушел. Приходили медсестры. Приходили врачи. Приходил лаборант и взял кровь.

– Что-то я не понимаю, – сказала мать лаборанту.

– Доктор велел, – ответил лаборант.

Мать подошла к окну и посмотрела на стоянку. Светились фары, машины въезжали и выезжали. Она стояла, положив руки на подоконник. И говорила себе так: с нами что-то творится – что-то тяжелое.

Ей было страшно.

Она увидела, как одна машина остановилась и в нее села женщина в длинном плаще. Она представила себе, что она и есть эта женщина. Что это она уезжает отсюда куда-то.



Пришел врач. Загорелый и здоровее прежнего. Он подошел к кровати и осмотрел мальчика. Сказал:

– Все показатели в норме. Все хорошо.

Мать сказала:

– Но он спит.

– Да, – сказал врач.

Муж сказал:

– Она устала. Проголодалась.

Врач сказал:

– Ей надо отдохнуть. Покушать. Энн, – сказал ей врач.

– Спасибо, – сказал муж.

Он пожал врачу руку, врач потрепал их обоих по плечам и вышел.



– Наверное, кому-то надо съездить домой, посмотреть, как там, – сказал мужчина. – Собаку покормить.

– Позвони соседям, – сказала жена. – Кто-нибудь покормит, если попросишь.

Она попыталась сообразить кто. Закрыла глаза и попыталась сообразить хоть что-нибудь. Спустя некоторое время сказала:

– Может, я и сама покормлю. Может, без меня он проснется. Может, он не просыпается, потому что я здесь сижу и жду.

– Вот может быть, – сказал муж.

– Съезжу домой, приму ванну, переоденусь в чистое, – сказала женщина.

– Думаю, так и надо, – сказал мужчина.

Она взяла сумочку. Он помог ей надеть плащ. Она шагнула к двери и оглянулась. Посмотрела на ребенка, а потом на его отца. Муж кивнул ей и улыбнулся.



Она прошла мимо сестринского поста до конца коридора, свернула и увидела небольшую приемную, где на плетеных стульях сидела семья: мужчина в рубашке хаки с бейсбольной кепкой на затылке, крупная женщина в домашнем платье и шлепанцах, девушка в джинсах, курчавые волосы заплетены в десятки косичек. Стол был замусорен бумажными обертками, пенопластовой посудой, одноразовыми кофейными ложечками, пакетиками с солью и перцем.

– Нельсон, – сказала женщина. – Скажите, вы насчет Нельсона?

Ее глаза расширились.

– Скажите, леди, – продолжала женщина, – вы насчет Нельсона?

Она попыталась встать со стула. Но мужчина удержал ее за локоть.

– Ну-ну-ну, – сказал он.

– Извините, – сказала мать, – я ищу лифт. У меня здесь в больнице сын. Не могу найти лифт.

– Лифт вон там, – ответил мужчина и показал где.

– Моего сына сбила машина, – сказала мать. – Но он поправится. У него пока шок. Хотя, может быть, это что-то вроде комы. Вот мы и беспокоимся. Я тут уеду ненадолго. Ванну, может, приму. Но мой муж там, с ним. Приглядывает. Вдруг без меня что-то изменится. Меня зовут Энн Вайс.

Мужчина поерзал на стуле. Покачал головой. Сказал:

– Наш Нельсон.



Она зарулила в проезд. Из-за дома выскочил пес. Стал носиться кругами по траве. Она закрыла глаза и опустила голову на руль. Слушала, как тикает двигатель.

Потом выбралась из машины и дошла до двери. Включила свет, поставила чайник. Открыла консервы и покормила пса. Села на диван с чашкой в руке.

Зазвонил телефон.

– Да? – сказала она. – Алло!

– Миссис Вайс, – сказал мужской голос.

– Да, – сказала она. – Я миссис Вайс. Это насчет Скотти?

– Скотти, – сказал голос. – Насчет Скотти, – сказал голос. – Да, это имеет отношение к Скотти.

Скажи женщинам, что мы уходим[59]

Билл Джеймисон с Джерри Робертсом всегда были закадычными друзьями. Оба выросли в южном районе возле старой рыночной площади, вместе ходили в начальные классы, в среднюю школу, потом в колледж Эйзенхауэра, там выбрали сколько можно было общих предметов. Носили по очереди одни и те же рубахи и свитера, зауженные книзу штаны, с одними и теми же девчонками гуляли и трахались – тут уж как повезет, само собой.

На летних каникулах вместе устраивались на работу – мочить персики, собирать вишню, подвязывать хмель, все, что было по силам и приносило немного денег, и где начальник не стоял над душой. А потом они на двоих купили машину. Летом, перед выпускным курсом, скинулись и купили красный «плимут» 1954 года за 325 долларов.

Ездили по очереди. Без проблем.

Но Джерри женился, недотянув до конца первого семестра, и бросил учебу, чтобы устроиться на постоянную работу в магазин «Робиз-март».

Билл раньше тоже встречался с той девчонкой. Кэрол ее звали, и она как раз подходила Джерри, и Билл заскакивал к ним при любой возможности. Он ощущал себя взрослее, оттого что у него женатые друзья. Заглядывал на обед или на ужин, и они слушали Элвиса или Билла Хейли и «Кометс».

Но иногда Кэрол и Джерри начинали свои нежности прямо при Билле, и ему приходилось вставать, извиняться и топать на заправку «Дезорн» за кока-колой, потому что в квартире была только одна кровать, задвижная, которая раскладывалась прямо в гостиной. А иногда Джерри с Кэрол запирались в ванной, и ему приходилось отправляться на кухню и делать вид, что его интересуют буфеты и холодильник, стараясь не прислушиваться.

Поэтому он стал заглядывать пореже, а потом, в июне, выпустился, устроился на молокозавод «Дейриголд» и вступил в Национальную гвардию. Через год у него уже был свой маршрут развозки молока и постоянная подруга, Линда. Так что Билл с Линдой стали ходить к Джерри с Кэрол пить пиво и слушать пластинки.

Кэрол и Линда нормально ладили, и Биллу польстило, когда Кэрол сказала, что, между нами, Линда – «человек что надо».

Джерри тоже нравилась Линда.

– Она молодец, – сказал он.

Когда Билл и Линда женились, Джерри был свидетелем. Отмечали, конечно, в «Доннелли-отеле», Джерри и Билл на пару валяли дурака, разгуливали под ручку, глушили стакан за стаканом пунш, сдобренный спиртным. Но вдруг посреди всего этого счастья Билл посмотрел на Джерри и подумал, насколько старше тот выглядит, гораздо старше своих двадцати двух. К тому времени Джерри уже был счастливым отцом двух ребятишек и продвинулся до помощника управляющего в «Робиз-марте», а Кэрол снова была в положении.



Они виделись каждую субботу и воскресенье, иногда чаще, если в отпуске. Если погода была хорошая, ездили к Джерри, жарили сосиски на гриле и давали детям побеситься в «лягушатнике», который Джерри взял, считай, задаром, как и много других вещей, у себя в магазине.

У Джерри был симпатичный дом. На холме, с видом на реку Начес. Вокруг стояли и другие дома, но не впритык. Дела у Джерри шли неплохо. Когда Билл с Линдой и Джерри с Кэрол собирались, то всегда у Джерри, потому что у Джерри были гриль и пластинки, плюс дети, с которыми по гостям не наездишься.

Как раз в воскресенье у Джерри это и произошло.

Женщины были на кухне, прибирались. Девчушки Джерри на заднем дворе кидали в «лягушатник» пластиковый мячик, визжали и плюхались за ним в воду.

Джерри с Биллом сидели в шезлонгах на заднем дворике, пили пиво и просто расслаблялись.

Говорил в основном Билл – про знакомых, про «Дейриголд», про четырехдверный «понтиак-каталину», который подумывал купить.

Джерри глядел то на бельевые веревки, то на свой «шевроле»-седан 1968 года со съемной крышей, стоявший в гараже. Биллу подумалось, как Джерри весь ушел в себя, как он смотрит все время и почти ничего не говорит.

Билл приподнялся в шезлонге, прикурил сигарету. Сказал:

– Что-то не так, мужик? В смысле, сам знаешь?

Джерри допил пиво и смял банку. Пожал плечами.

– Сам знаешь, – сказал он.

Билл кивнул.

Потом Джерри сказал:

– Может, прокатимся?

– Хорошая мысль, – отозвался Билл. – Скажу женщинам, что мы уходим.



Они поехали по шоссе Начес-Ривер в сторону Глида. Машину вел Джерри. День стоял солнечный, теплый, а в машине обдувало.

– Куда едем? – спросил Билл.

– Давай покатаем шары немного.

– Идет, – сказал Билл. Ему стало намного легче, когда он увидел, что Джерри повеселел.

– Надо же парню развеяться, – сказал Джерри. Он поглядел на Билла. – Ты же в курсе?

Билл это понимал. Ему нравилось развеяться с парнями с молокозавода в боулинге вечером по пятницам. Ему нравилось дважды в неделю по дороге с работы пропустить пивка с Джеком Бродериком. Он понимал, что парням надо развеяться.

– Стоит, не рухнул, – сказал Джерри, когда они съехали на гравийку у «Рек-центра».

Они зашли внутрь. Билл подержал для Джерри дверь. Джерри, проходя, легонько ткнул его кулаком в живот.

– Кого я вижу!

Это был Райли.

– Что, пацаны, как оно?

Это Райли выходил из-за стойки, расплывшись до ушей. Тяжеловесный, в гавайской рубашке с коротким рукавом, поверх джинсов. Райли сказал:

– Ну, пацаны, как оно?

– Да усохни ты, лучше пару «Олиз» дай, – сказал Джерри, подмигивая Биллу. – Ты-то как тут, Райли? – сказал Джерри.

– А у вас-то, пацаны, как? Где ошиваетесь? На сторону бегаете? Джерри, прошлый раз ты ко мне заходил, когда твоя старуха на седьмом месяце была.

Джерри застыл на минуту и моргал.

– Ну, как там насчет пива? – сказал Билл.

Они сели на табуреты у окна. Джерри сказал:

– Что у тебя за заведение, Райли, воскресный день, а девок нет?

Райли засмеялся:

– Наверно, все в церкви. Молятся за это дело.

Они выпили по пять банок на брата и два часа играли на бильярде, три раза в очередку и два – в снукер. Райли сидел на табурете, трепался и смотрел, как они играют, Билл же все время поглядывал на часы, а после – на Джерри.

Билл сказал:

– Ну, что скажешь, Джерри? В смысле, что скажешь? – сказал Билл.

Джерри осушил банку, смял ее, а после стоял некоторое время, вертя ее в руках.



Снова на шоссе Джерри вдавил педаль в пол – восемьдесят пять миль в час, девяносто. Они как раз обошли старый пикап, груженный мебелью, когда увидели двух девчонок.

– Ты глянь! – сказал Джерри, сбрасывая газ. – Я бы не отказался.

Джерри проехал еще с милю и съехал на обочину.

– Давай вернемся, – сказал он. – Закинем удочки.

– Господи боже, – сказал Билл. – Я не знаю.

– Я бы не отказался, – сказал Джерри.

Билл сказал:

– Да, но я как-то не знаю.

– Господи боже мой, – сказал Джерри.

Билл глянул на часы, потом осмотрелся. Сказал:

– Убалтывать ты будешь. Я подзаржавел.

Джерри бибикнул, резко разворачивая машину. Он сбросил скорость, почти поравнявшись с девчонками. Остановил «шевроле» напротив них. Девчонки знай крутили себе педали, но переглянулись и засмеялись. Та, что ехала ближе к обочине, была темноволосая, высокая и гибкая. Вторая – светловолосая и ростом поменьше. На обеих были шорты и блузки на бретелях.

– Сучки, – сказал Джерри. Он подождал, пока проедут машины, чтобы развернуться на сто восемьдесят.

– Я беру брюнетку, – сказал он. Сказал: – Маленькая – твоя.

Билл откинулся на спинку сиденья и потрогал дужку противосолнечных очков.