Не нужно было учиться в школе гипнотизеров, чтобы догадаться, что передо мной дочь владельца замка. Служанки обычно не говорят с незнакомыми таким тоном.

– Я лорд Кирксайд.

Я обернулся, чтобы увидеть владельца властного голоса. Высокий мужчина, старше пятидесяти, с орлиным носом и таким же взглядом из-под густых бровей, одетый в серый твидовый костюм, разглядывал меня с плохо скрываемой враждебностью.

– Что тут происходит, Сью?

Сью. Значит, Сьюзан.

– Моя фамилия Джонсон. – Петерсен уже начинал привыкать к новому имени. – Авиаморская спасательная служба. Мы разыскиваем пропавший корабль «Мэри Роз». Ветер мог снести его куда-то сюда. Мы думали...

– А Сью была полна решимости сбросить вас в пропасть, не принимая никаких оправданий? – Он ласково посмотрел на девушку. – Да, она такая, моя Сью. Например, она терпеть не может репортеров.

– А я тут при чем? – пытался я защититься. – Не имею никаких дел с газетами.

– Когда вам было двадцать лет, могли вы безошибочно отличить репортера от нормального человека? Я – нет. Сейчас другое дело. Я чувствую этих тварей за километр. И вертолет спасательной службы я тоже вижу не впервые. Жаль только, что мы вряд ли сможем вам помочь. Мы слышали сообщение. Последнюю ночь мои люди и я сам дежурили на скалах, высматривали какие-нибудь огни, ракеты... Но ничего не заметили.

– О, огромное вам спасибо! Как жаль, что мы редко встречаемся с таким пониманием и стремлением оказать содействие. А почему вы так боитесь репортеров?

– Наверняка вы тоже слышали о нашей трагедии. – Он попытался улыбнуться, и улыбка, по-моему, была совсем некстати. – Наша семья в трауре. Мой старший сын Джонатан и Джон Роллинсон, жених Сью...

Я вспомнил черные круги вокруг глаз Сьюзан. И все же мне с трудом верилось, что и через месяц следы скорби так же заметны, как через несколько дней после трагедии.

– Я не репортер, – повторил я, и это была чистейшая правда. – И, поверьте, совсем не люблю вмешиваться в чужие дела. – Правда, именно за вмешательство в чужие дела мне платят деньги. Но я счел момент неподходящим для подобных объяснений.

– Авиакатастрофа. Это произошло прямо здесь. – Он кивнул в сторону лужка. – У Джонатана был собственный самолет. Они стартовали рано утром... А потом – репортеры, телевизионщики, на корабле, на вертолете... Они хотели сделать сенсационный репортаж непосредственно с места событий. Как стадо гиен... Мерзость... Вы побудете у нас?

Я хотел уточнить, что гиены не ходят стадом, но вовремя сдержался. Что бы там ни говорил Уильямс, но лорд Кирксайд вел себя гораздо корректней, чем его дочь или старый Мак-Горн. А если он что-то скрывал или замышлял, то это был противник гораздо более опасный, чем Сэмюэл, Сью и епископ Кентерберийский, вместе взятые.

– Спасибо за приглашение, – с улыбкой ответил я. – Но у нас действительно мало времени. Приближается ночь.

– Понимаю. Хотя, мне кажется, шансы найти корабль теперь уже ничтожны.

– Боюсь, вы правы, лорд. Но служба есть служба.

– Да-да, конечно. До свидания. И желаю удачи.

Он пожал мне руку и отошел. Его дочь после минутного колебания тоже протянула мне кончики пальцев. Она действительно была хорошая девочка.

Я возвратился к вертолету.

– У нас не так много времени и бензин на исходе. – Уильямс тактично старался не встречаться со мной взглядом. – Еще час, и наступит ночь. Куда летим?

– Домой, – устало выдохнул я, и мне не удалось наполнить свой голос бодростью и оптимизмом.

Мы пролетели над лужком, который, по словам лорда Кирксайда, стал последней взлетной полосой для туристского самолета молодого лорда Кирксайда. Мы летели на север низко, так что никто на островах не мог нас заметить. Потом свернули на запад, потом – на юг и, наконец, на восток – в направлении места, откуда начинали сегодняшние поиски.

Когда мы подлетали к пляжу, солнце почти касалось горизонта. Быстро темнело. Я с трудом различал черный силуэт островка, покрытого деревьями, слабый блеск серебрящегося песка и верхушки рифов, отделяющих пляж от открытого моря.

Уильямс не собирался делать круг, чтобы осмотреться, а сразу пошел на посадку. Наверное, это было рискованно, но Уильямс был уверен в себе, как древний египтянин, который умелой рукой запустил бумеранг и теперь ждет его возвращения. Я тоже не беспокоился. С не слишком разбирался в вертолетном деле, но жизнь научила меня, что, находясь рядом с таким человеком, как Уильямс, можно быть спокойным даже под дулом пулемета.

Только две мысли нарушали мой душевный покой: я уже предвкушал приятное ночное путешествие через лес и не менее приятное объяснение с дедом Артуром о полном провале моих поисков. Оставалось только решить, какое из двух зол я считаю меньшим. Причем проблема была чисто теоретической, поскольку и большего зла избежать тоже не удастся.

Уильямс протянул руку к тумблеру, включающему прожектора, чтобы осветить место посадки, но свет вспыхнул на долю секунды раньше, чем он щелкнул переключателем. Ослепительный луч света ударил с земли, резанул по глазам и осветил нашу кабину, как полуденное солнце. Скорей всего, мощный прожектор диаметром сто двадцать пять сантиметров был установлен на самом берегу.

Уильямс заслонил глаза рукой и тут же неловко упал вперед уже мертвым, потому что его белая рубашка на груди мгновенно пропиталась кровью.

Я скрючился за креслом, пытаясь отыскать иллюзорное спасение от автоматных очередей, разбивающих лобовое стекло. Вертолет начал как бы клевать носом, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.

Я хотел перехватить рычаги управления, еще стиснутые пальцами погибшего пилота, но в этот момент стрелявший сменил тактику: теперь он метил в картер мотора, и металлический звук от пулевых ударов сливался с шумом мотора и скрежетом рикошетов. Несколько секунд ужасающей какофонии, и вдруг мотор резко остановился. Вертолет неподвижно завис в воздухе, но я уже ничего не мог поделать. Я напряг мускулы в ожидании страшного падения, но оно оказалось, скорее, очень громким – машина упала на торчащие из воды верхушки подводных скал.

Я подумал, что нужно добраться до двери, но не смог сориентироваться – она мелькнула надо мной, когда мы падали носом вниз, а через секунду меня отбросило на приборную доску. Я был в шоке и все еще никак не среагировал. А ледяная вода постепенно и бесшумно уже стала проникать во все щели.

Несколько секунд гробовой тишины – и снова заработал автомат. Пули, чуть не задевая меня, пробивали внутреннюю часть корпуса, разбивали стекло над моей головой. Мне казалось, что стреляющий видит меня и бьет прицельно, точно, наверняка. Я старался как можно глубже спрятать голову в прибывающую ледяную воду. Наконец, удары пуль и тяжесть воды сделали свое дело – мертвая туша вертолета потеряла равновесие, наклонилась вперед, на секунду замерла в этом положении и, соскользнув с верхушек рифов, камнем пошла на дно.

* * *



Среда, между закатом и 20.40



Среди любителей «черной» тематики в разговорах за столом для бриджа бытуют два устойчивых убеждения. Во-первых, утверждают, что мужчина в момент повешения испытывает оргазм. Во-вторых, считается, что утонуть – это спокойная, легкая и чуть ли не приятная смерть.

Пока что не могу поделиться впечатлениями о пребывании на виселице, но могу разочаровать будущих утопленников: это один из самых ужасных видов смерти. Я знаю о ней не понаслышке. Я тонул по-настоящему, и воспоминания об этом, поверьте, не доставляют мне удовольствия.

Голова мгновенно распухла, как будто в нее накачали сжатый воздух, уши и глаза страшно болели. Нос, рот и желудок были переполнены морской водой, а легкие, накачанные бензиновыми парами, казалось, готовы были разорваться. Наверное, в этот момент мне было бы гораздо приятней опустить голову в воду и погасить этот жуткий пожар в легких одним глотком спасительной воды. Но я не думал об удовольствиях.

Проклятые двери заклинило. Их трудно было в этом винить, учитывая, что корпус ударился сначала о скалы, а потом о морское дно. Я толкал их, тянул, бился о них кулаками и всем телом. Безрезультатно. Кровь стучала мне в уши, ребра вдавливались в легкие, и смерть была близка, как идея христианского смирения добровольцу-санитару в негритянском лепрозории.

Я оперся ногами о приборную доску, ухватился за ручку двери и дернул ее, сознавая, что, скорее всего, это будет последнее усилие в моей жизни. Дверь не дрогнула, зато ручка осталась у меня в руках, в то время как сам я, словно выброшенный катапультой, перелетел в глубину наполненного водой салона. Легкие уже не выдерживали. Я решил, что лучше смерть, чем эта затянувшаяся агония, отхаркнул сквозь наполненный водой рот использованный воздух и чуть было не поддался соблазну сделать следующий вдох уже под водой. Но сдержался. Сделав шаг вперед, я прижался затылком к холодной стенке салона, стараясь, чтобы верхняя часть моего тела максимально выступала из воды, и набрал полные легкие воздуха.

Он был вязкий и ядовитый. Он состоял наполовину из паров бензина и масла, а наполовину из продуктов моей жизнедеятельности (вернее, моего умирания), и все же это был воздух.

На протяжении моей карьеры я дышал самым разным воздухом: морским ветром Атлантики и тяжелыми от благоуханий ароматами Эгейского моря, острым запахом норвежских сосен и пьянящей, как шампанское, дыхательной смесью высокогорных Альп. И все же любой из этих вариантов не был так восхитителен, как несколько глотков удушающей смеси азота, углекислого газа, паров бензина и масла, подаренных мне судьбой в глубине чудом не пострадавшей от пуль хвостовой части вертолета. Я дышу – следовательно, существую.

Я вдохнул шесть раз, пытаясь погасить сжигающее меня изнутри пламя и уменьшить давление в ушах, и двинулся как можно дальше в глубь корпуса. Здесь вода достигала груди.

Сделав несколько движений рукой, я попытался определить, сколько еще осталось воздуха, как быстро прибывает вода и как много, вернее, как мало у меня времени. Сделать это в абсолютной темноте было не так просто. И все же я вычислил, что, учитывая повышенное давление, смогу оставаться в живых еще десять – пятнадцать минут.

Передвинувшись в левую часть корпуса, я втянул в легкие очередную порцию воздуха, после чего погрузился в воду и двинулся вперед, чтобы проверить дверь для пассажиров, расположенную в двух метрах за креслом пилота. Если мне удастся ее открыть, это будет настоящим подарком судьбы.

Воистину сегодня судьба благоволила ко мне. Я сразу же нашел ее, то есть не судьбу, а дверь, вернее, даже не дверь, а то место, где она должна была находиться. Выход был свободен. Удар, заклинивший правую дверь, «с мясом» вырвал левую. Я вернулся в мою кислородную камеру, чтобы минуту отдохнуть. К сожалению, воздух показался мне уже не таким вкусным, как в предыдущий раз. Вот что значит отсутствие ажиотажа.

Теперь, зная, что я могу покинуть корпус вертолета в любой момент, я перестал торопиться. Наоборот. Я был уверен, что там, наверху, меня ждут люди с оружием в руках. Опыт общения с этими людьми подсказывал мне, что они не будут очень спешить с отплытием; если среди них есть кто-то непоследовательный и недобросовестный, значит, я знаком не со всеми. Они справедливо считают, что работа, выполненная наполовину, – это только начало новой, не менее важной работы. Наверняка они прибыли на лодке, которая сейчас, после удачного расстрела, находится точно над тем местом, где затонул вертолет. Моя голова, показавшаяся над поверхностью моря, станет для них сигналом к успешному завершению операции.

Я подумал о том, что скажу деду Артуру, если доберусь до «Огненного креста», если когда-нибудь буду иметь возможность поговорить с ним. Я мог уже считаться профессиональным неудачником. Меня можно было уже использовать в качестве амулета. С той только разницей, что амулет оберегает от бед, а я становлюсь их причиной. Я погубил «Нантесвилль», я не уберег Бейкера и Дельмонта, я демаскировал нашу плавучую базу и демаскировался сам (после визита «таможенников» в этом не было сомнений), наконец, из-за меня погиб замечательный пилот и отличный парень Скотт Уильямс. Из сорока восьми часов мне осталось двенадцать, и я не слишком хорошо знаю, как распорядиться этой уймой свободного времени. Если бы в этом проклятом корпусе было достаточно кислорода, я, наверное, просидел бы здесь до самого конца отпущенного мне командиром срока…

И тут меня прошиб холодный пот. Должно быть, примерно то же самое чувствует пассажир только что взлетевшего лайнера Лондон – Дакар в тот момент, когда он вдруг отчетливо вспоминает, что забыл выключить дома утюг из розетки. Я вдруг вспомнил свои занятия глубоководным спортом, и в моем мозгу, словно монолог командира, чеканно прозвучали слова нашего инструктора, монотонно зачитывающего беспечным будущим аквалангистам, что такое кессонная болезнь.

“Кессонная болезнь – декомпрессионное заболевание, возникающее при быстром подъеме водолазов с большой глубины при нарушении правил декомпрессии (постепенный переход от глубинного высокого к поверхностному нормальному атмосферному давлению). Вызывается переходом в газообразное состояние избыточного количества азота, содержащегося в крови и тканях организма, которые получили его в период нахождения человека по повышенным давлением. Признаки: зуд, боли в суставах и мышцах, головокружение, расстройство речи, паралич. Возможен летальный исход”.

— Вы не любите Хаг?

Из всего перечисленного меня устраивали только боль в мышцах (они болели у меня и так) и расстройство речи (я ни к кому не собирался обращаться с пламенным монологом), но паралич и все остальное меня не очень-то устраивали.

— Всеми фибрами ненавижу, — откровенно признался профессор. — Мне, как и всем блестящим ученым из моей команды, приходится бороться за каждый цент, буквально выбивать средства на исследования везде, где только можно. Знаете, лейтенант, сколько нобелевских лауреатов работает в этой медицинской школе? Девять! Вообразите — девять! И среди них нет ни единого «хагиста». Все они на моей стороне, все существуют на нищенские гранты. Боб Смит может позволить себе покупать оборудование, которым пользуются от случая к случаю, а я вынужден даже марлевые тампоны выдавать по счету! Деньги погубили Боба Смита: без них он наверняка сделал бы немало открытий в области неврологии. А сейчас он не работает — он чахнет. Позер.

На какой глубине я находился? Это был принципиальный вопрос. Давление показывало, что вертолет погрузился достаточно глубоко, но на сколько метров? Двадцать? Тридцать? Сорок? Я пытался вспомнить морскую карту. Дно здесь в некоторых местах достигало глубины ста пятидесяти метров. Но я был ближе к побережью. Здесь, конечно, так глубоко быть не могло, и все-таки, если я нахожусь на глубине более пятидесяти метров, я погиб. Я восстановил в памяти таблицу декомпрессии: “Человек, пребывавший десять минут на глубине более пятидесяти метров, должен при подъеме на поверхность останавливаться через равные промежутки времени, так, чтобы время подъема было не менее восемнадцати минут\".

— Значит, обида настолько сильна? — удивился Кармайн.

Даже если бы я был индонезийским ныряльщиком за жемчугом и даже если бы в качестве приза в моей ладони была зажата рекордная по размерам жемчужина, я вряд ли смог бы выполнить такое условие.

— Это не обида, — взъярился Фрэнк Уотсон. — Это невыносимая пытка!

Я вспомнил еще одну строчку из таблицы декомпрессии: «Для глубины около тридцати шести метров необходим шестиминутный период подъема на поверхность». Но у меня не было ни малейшей возможности задерживаться во время выныривания, а каждая дополнительная секунда пребывания внутри вертолета делала мое возвращение на поверхность все более опасным и болезненным. Я подумал, что в этой ситуации мне выгоднее просто выплыть под стволы револьверов моих врагов, чем затягивать пребывание на глубине. Я несколько раз глубоко вдохнул, чтобы насытить кровь кислородом, наполнил легкие воздухом и, пройдя под водой сквозь рваное отверстие в стене, поплыл вверх.



Я не чувствовал течения времени, когда проваливался в тонущем вертолете на дно, и точно так же потерял ориентиры, когда плыл к поверхности. Я всплывал как можно медленнее, стараясь максимально эффективно использовать запас воздуха в легких. Каждые десять секунд я выпускал ртом маленькую порцию отработанного воздуха, пытаясь таким образом компенсировать изменение давления. Вода надо мной была такой темной, как будто я находился на глубине минимум сто метров. Если это действительно так, мне уже не страшны автоматные пули: я просто не доплыву до поверхности. А если и доплыву, то эти пули станут спасением для умирающего от кессонной болезни.

Вернувшись на Сидар-стрит, Кармайн узнал, что на куртке Франсины Мюллер не обнаружено никаких улик, кроме тех, что подтвердили ее нахождение в ящике с матами, которые тоже ничем не помогли. От Сильвестри Кармайн узнал, что в школе Тревиса сегодня все спокойно, зато начались беспорядки в школе Тафта, большинство учеников которой составляли обитатели гетто с Аргайл-авеню. «Чего им всем не хватает, — думал Кармайн, — так это трезвого политического руководства, а у Мохаммеда эль-Несра и его «черной бригады» есть хотя бы одно достоинство: тех, кто притронется к наркотикам, пусть даже к невинной травке, он вышибает из своей организации. Он хочет, чтобы его солдаты были здравомыслящими и целеустремленными. И это хорошо, какими бы ни были его намерения. Слава Богу, в городе есть Сильвестри и мэр: пока «черная бригада» марширует туда-сюда по Пятнадцатой улице, вскинув палки от метел на левое плечо, ее никто не трогает. Вот только какое оружие они прячут за стенами, щели в которых заткнуты матрасами, и сколько там этого оружия? Кто-нибудь в конце концов проболтается, и тогда мы получим ордер на обыск.

Но и на этот раз судьба оказалась ко мне благосклонна: в легких еще оставался воздух, а вода над моей головой уже посветлела. В следующий момент я со всего маху ударился обо что-то затылком, но, вместо того, чтобы потерять сознание, крепко ухватился за «что-то» руками, подтянулся и начал судорожно вдыхать воздух, ожидая начала декомпрессионных болей. Их не было совсем. Значит, я находился на глубине двадцать – двадцать пять метров, не больше. Первая приятная новость за последние сутки.

А сегодня уже первое декабря… Наш старый знакомый нанесет новый удар в конце января или в начале февраля, а мы так же далеки от него, как Мохаммед эль-Неср — от поддержки основной массы чернокожего населения Холломена, которую ему никак не удается убедить в назревшей необходимости революции».

Он взял трубку и набрал номер.

Голова еще гудела от удара, но если это было непременным условием везения, я готов был остаток жизни биться лбом о все доступные мне твердые предметы. Впрочем, везение в любую секунду могло бы прекратиться, если бы я, несмотря на темноту, не распознал, за что ухватился. Это было перо руля лодки. В нескольких десятках сантиметров от моего лица две неутомимые лопасти винта медленно, но верно перемалывали воду. Если бы мое попадание было чуточку точнее, мою голову можно было бы демонстрировать в Британском музее как образец черепа, скальпированного индейцами племени сиу.

— Я помню, что сегодня не среда, но можно мне заехать за вами? Сходим в китайский ресторан или еще куда-нибудь, — спросил он Дездемону.

Собственно говоря, эта ошибка могла быть в любой момент исправлена, если бы владельцам судна пришло в голову чуть-чуть подать назад. Впрочем, у меня, кажется, началась полоса везения, а значит, всяческие «если бы» теперь не имели надо мной власти.



В тридцати – сорока сантиметрах от правого борта я разглядел скалы. Они оставались на месте. Значит, и лодка не двигалась, а винты только боролись с ветром и течением. Время от времени яркая полоса света прочесывала поверхность воды. Это команда искала только что вынырнувшего счастливчика Кэлверта. Подобное занятие, кажется, становится для них еженощным обрядом.

Ей сразу показалось, что он чувствует себя неловко — несмотря на то что он улыбнулся, когда она села в его машину, по дороге шутил, сам сходил в «Синий фазан» и вернулся, нагруженный коробками с провизией.

Моя интуиция развита не настолько, чтобы по состоянию обшивки определить название корабля, но при случае такая информация могла оказаться полезной. Я вытащил из ножен нож и сделал на мягком дереве тыльной стороны пера руля насечку в виде буквы \"V\".

А потом наступило молчание, которое продолжалось даже после того, как Кармайн переложил еду в белые тарелки и усадил гостью за стол.

Тут я услышал голоса. Их было четыре, и все были мне знакомы. Я сразу узнал их. Даже если мне суждено жить вечно, забыть эти голоса я не смогу.

— Вы сами усложнили себе задачу, — заметила Дездемона, придвигая тарелку и с наслаждением вдыхая аромат. — Меня бы устроила еда из коробок.

– Что с твоей стороны, Квист? – спросил главный вдохновитель ритуала ночной охоты на Кэлверта. Его фамилия уже не вызывала во мне священного трепета. В промежутках между нашими двумя встречами я вспомнил, что лет пять назад ко мне в дом забрел коммивояжер по фамилии Стикс и в нем не было ничего зловещего.

— Это выглядело бы оскорбительно, — возразил он, явно думая о чем-то своем.

– Ничего, капитан, – последовал вежливый ответ Квиста.

Дездемона проголодалась, поэтому больше ни слова не добавила, пока не расправилась с ужином. И только отодвинув пустую тарелку и увидев, как Кармайн потянулся за ней, решительно взяла его за руку.

Если бы мои волосы не были мокры и залеплены песком, они бы наверняка встали дыбом. Значит, Квист – он же Дюран, он же лжетаможенник и он же умелец по части изготовления трупов с характерными странгуляционными бороздами на горле.

— Нет, Кармайн, сядьте и объясните, что стряслось.

– А с твоей, Жак?

Он удивленно посмотрел на нее, потом вздохнул и сел. Прежде чем Дездемона успела отдернуть руку, Кармайн накрыл ее ладонью.

– Тоже ничего. Они пошли на дно пятнадцать минут назад. Даже если у них железные легкие, они уже проржавели.

— Боюсь, мне придется убрать пост возле вашей квартиры.

– Ну и хорошо, – с удовольствием подвел итог Стикс. – Валим отсюда. Остаток ночи мы вполне имеем право провести по-человечески. Крамер!

– Да, капитан, – ответил хриплый голос.

— И это все? Кармайн, прошло уже несколько недель. Полицейские извелись от скуки. А вам не приходило в голову, что все дело в моей вышивке для католической церкви? Ведь пострадало только облачение для священника. Возможно, тот, кто рассматривал вышивку для Чарлза Понсонби, что-то заподозрил, но счел ее не слишком религиозной.

– Полный вперед. Плывем к заливу.

— Об этом я уже думал, — признался Кармайн.

Я откинулся назад и нырнул глубоко, как только мог. Вода надо мной закипела, засверкала фосфоресцирующими блестками. Я поплыл на глубине двух-трех метров по направлению к рифам. В этот раз я не смог продержаться под водой достаточно долго. Мои легкие не выдержали и минуты, а этого было катастрофически мало. Но после столь суровых испытаний организм отказывался снова совершать подвиги. Отчаявшись, я вынырнул, готовый ко всему. Море было пусто. На черной воде еще можно было разглядеть уходящий вдаль след от отплывшего катера. Прожектора были выключены. Стикс выполнил задание: ритуал уничтожения Кэлверта совершен. Впрочем, с тем же результатом, что и прошлой ночью.

— Вот видите. Сейчас я принимаю заказы только на столовое белье — скатерти, салфетки.

Медленно, вяло, пытаясь успокоить свои изболевшиеся мышцы и весь свой изможденный организм, я выполз на скалы и подумал, что в мире нет ни одного человека, который, в моем состоянии не устроил бы себе хотя бы десятиминутный отдых. Во всяком случае я не знаю такого человека. И это нормально: никто не знает самого себя. Я плюхнулся в воду и поплыл к берегу.

— Заказы?



* * *

— Да, за работу мне платят. И надо сказать, платят щедро. Состоятельным людям надоели вышивки крестом или ришелье, которые массово производят в тех странах, где есть надомные промыслы. А мои вышивки уникальны. Людям они нравятся, мой счет в банке постоянно пополняется. — Она виновато потупилась. — Да, я не декларирую этот источник дохода — но с какой стати, если я плачу налоги в полном объеме, а голосовать все равно не могу? И вообще, какое дело до налогов вам, полицейскому?



Он поглаживал ее кисть — ему нравилось прикасаться к ее коже. Но внезапно его пальцы замерли.

Если в следующей международной экспедиции на Эверест найдется вакансия для подданного Ее Величества, я могу реально претендовать на это почетное место. Уверен, что после взятия одного из самых крутых пиков Европы, а пожалуй, и всего мира я могу считаться высококвалифицированным альпинистом. Более того, учитывая веселую компанию и условия проведения, восхождение на Джомолунгму покажется мне развлекательной прогулкой после трудностей, которые мне пришлось преодолеть в завершение моей авиаморской вылазки. Три раза я пытался штурмовать непокорную вершину. Это было выше моих сил. Она не сдавалась. Она была неприступна. Вершина называлась «Огненный крест», и ее высота была один метр двадцать сантиметров.

— Иногда у меня бывают приступы глухоты, — мрачно сказал он. — Что вы сказали? Кажется, что-то насчет голосования?

Три раза я пытался перебраться с резиновой лодки на борт «Огненного креста». Сто двадцать сантиметров разницы уровней не были бы препятствием и для десятилетнего мальчишки. К сожалению, я уже давно вышел из этого возраста. Старичок Кэлверт.

— Не важно. — Она смущенно отдернула руку. — Мы обсуждаем серьезную проблему, а именно — можно ли оставить меня без охраны. Если честно, я буду только рада. От полицейских меня отделяют прочные двери, но мне все равно не хватает уединения. Так что я только порадуюсь, если вы снимете пост. — Она помедлила и добавила: — Когда это будет?

Я позвал Дэвиса, но он не поспешил мне на помощь. Трижды я прокричал его имя, но мой зов, гулко прокатившись по темной и неподвижной палубе «Огненного креста», остался без ответа. Конечно, я не предупреждал Дэвиса о времени своего прибытия. Но должен же он ждать и надеяться! Куда он подевался? Спит или нашел какое-то развлечение в порту? Нет, наверняка не в порту, он обещал, что останется на судне на случай экстренной связи с командиром. Ну, значит, спит. Я разозлился. Это было слишком. Особенно, если учесть мое состояние. Я заорал изо всех сил, после чего резко ударил рукояткой люгера по стальной обшивке. Никакой реакции.

— Точно не скажу. Когда позволит погода. Не знаю, заметили ли вы, что поднимается ветер, завтра температура упадет ниже нуля. И всех разгонит по домам. — Он поднялся. — Давайте пересядем, устроимся поудобнее, выпьем коньяку и вы посвятите меня в подробности.

Четвертая попытка вскарабкаться на борт «Огненного креста» оказалась успешной. Наверное, со стороны это выглядело не слишком эстетично. Сначала я, нелепо подпрыгнув, упал животом на борт, а потом просто перекатился на доски палубы, не выпуская из рук швартовы надувной лодки.

— Посвятить вас?..

Зацепив швартовы за кнехт, я пошел искать Дэвиса. Я уже знал, какие слова он услышит от меня в качестве приветствия. Однако мне пришлось адресовать их самому себе. Обыскав все судно от бака до кормы и заглянув во все помещения, я убедился: Дэвиса на корабле нет. Не было также следов поспешного бегства или борьбы. Скатерть на столе в каюте была прибрана, посуда вымыта. Все было в порядке. Кроме Дэвиса.

— Вот именно. Мне нужно кое-что узнать, а расспросить некого, кроме вас.

— О чем расспросить?

Я попытался удобно расположиться в рубке и логично объяснить себе причину его отсутствия. Это продолжалось не более двух минут, поскольку мне не удалось не только логично поразмышлять, но даже безболезненно усесться в кресле. Я снова встал и вышел на палубу, чтобы отнести на место лодку и подвесной мотор. Теперь не было необходимости прятать их на якорной цепи. А если бы даже и была, у меня уже не осталось сил для подобных упражнений. Я выпустил из лодки воздух и, не мудрствуя лукаво, отнес ее в кормовой трюм. Если сейчас кто-нибудь явится на «Огненный крест», чтобы произвести обыск, я буду стрелять. И пусть он назовется полковником жандармерии, чрезвычайным инспектором Интерпола или генерал-губернатором острова Борнео. В любом случае сначала я всажу ему пулю в коленную чашечку, а потом с интересом выслушаю все, что он захочет мне рассказать. И, само собой, узнав одного из друзей с «Нантесвилля», я буду целиться в голову.

— О Хаге.

Я сошел вниз, в каюту. Мне хотелось плакать. Как в детстве, вопреки всему, вопреки реальности и обидам, я жаждал чуда. Не может быть, чтобы молодой парень, добрый и справедливый человек, лучший лейтенант авиамоторной разведки Скотти Уильямс лежал сейчас с простреленной грудью на глубине двадцати пяти метров, в то время как живой и даже невредимый Кэлверт разделся и докрасна растерся полотенцем.

Она поморщилась, но приняла бокал с коньяком, что Кармайн расценил как согласие.

Впрочем, эта несложная операция окончательно лишила меня сил. Ничего удивительного. Последние сорок пять минут не предоставили мне возможности отдохнуть. Я снова, спотыкаясь и падая, бежал через проклятый лес, искал, а найдя, надувал лодку, потом с помощью различных акробатических трюков мне удалось спустить ее на воду. Все это было страшно утомительно, и все же я не зря делал утреннюю зарядку. Мое тело могло вынести гораздо более интенсивные физические нагрузки. А вот душа и мысли были выжжены дотла.

— Ладно уж, спрашивайте.

Я тщательно разделся, не забыв прикрыть шарфиком шею с причудливо-разноцветным орнаментов работы маэстро Квиста, и рискнул посмотреться в зеркало. Там я увидел собственного прадедушку. Прадедушка, судя по всему, был на смертном одре и уже получил последнее причастие. Глубокие морщины избороздили желтую безжизненную кожу. Разве что кожа не была гладко-восковой. Иглы сосен основательно изрезали лоб, щеки и подбородок. Похоже, что прадедушка умирал от черной оспы.

— Мне понятно состояние вашего шефа и доктора Финча, но почему так взвинчен Полоновски? Дездемона, я спрашиваю потому, что жду от вас ответов, не имеющих никакого отношения к убийствам. Если я не знаю, почему кто-либо из «хагистов» ведет себя странно, то начинаю подозревать его в убийстве и попусту трачу драгоценное время. Я надеялся, что Франсина избавит вас всех от подозрений, но напрасно. Убийца хитрее городской крысы, он нашел способ быть в двух местах одновременно. Расскажите мне всю подноготную Полоновски.

Я проверил люгер и «лилипут», которые, выбравшись на берег после подводного купания, завернул в непромокаемую ткань и спрятал под рубашку. Теперь я еще раз тщательно протер их, положил перед собой на стол и только тогда позволил себе первые сто пятьдесят граммов виски. Это помогло. Красные кровяные тельца снова ожили и постепенно начали бродить по телу. Чувствовалось: чтобы подогнать их, нужна еще одна доза.

Я протянул руку к бутылке и услышал звук мотора. Я отдернул руку от бутылки – звук не прекратился. Я погасил свет, хотя из-за тяжелых штор наружу в любом случае не пробивалось ни одного луча, и занял позицию за открытыми дверями кают-компании. Честно говоря, такие предосторожности были ни к чему, это наверняка возвращался Дэвис. Но почему он не взял лодку с «Огненного креста»? Значит, кто-то отвез его в порт или куда-то в другое место, а теперь привез обратно на своей лодке. И где гарантия, что этот «кто-то» не убедил Дэвиса в необходимости поездки с помощью кольта или, на худой конец, маузера. Теперь я был почти уверен, что это именно так.

— Уолт влюблен в свою лаборантку Мэриен, но вместе с тем связан по рукам и ногам браком, в котором давным-давно разочаровался, — сообщила Дездемона, покачивая коньяк в пузатом бокале. — У них четверо детей, оба супруга Полоновски ревностные католики, поэтому о противозачаточных средствах и слышать не желают.

Рулевой уменьшил ход, выключил мотор, потом снова включил его и сдал назад. Я услышал удар о корпус и голоса, потом шаги по палубе, шум мотора. Потом шаги послышались над моей головой. Гость был один, он направлялся в рулевую рубку, чувствуя себя на борту «Огненного креста» свободно и уверенно. Но это не были шаги Дэвиса.

— «Не развязывай меха с вином, пока не вернешься в Афины», — процитировал Кармайн.

Я затаился в своем укрытии, вытащил люгер, снял его с предохранителя и приготовился принять визитера в лучших традициях шотландского горного гостеприимства.

— В самую точку! — живо оценила она. — По-моему, бедняга Уолт из тех, чей мех с вином начинает жить своим умом, стоит ему лечь в постель с женой. Ее зовут Паола — милая женщина, ускоренными темпами превращающаяся в мегеру. Она гораздо моложе мужа и убеждена, что только из-за него потеряла молодость и красоту.

Хлопнула дверь. Незнакомец вошел в рулевую рубку. Хлопнула дверь. Незнакомец вышел из рулевой рубки. Узкий луч света скользнул по четырем ступеням, отделявшим меня в засаде от места рулевого. У лестницы человек остановился, и луч его фонарика стал шарить по стене в поисках выключателя.

— А у него, значит, связь с Мэриен?

Я прыгнул, резко захватил локтевым суставом его горло и одновременно двинул коленом по почкам. Но все это было только подготовкой. Главный эффект должен был произвести ствол люгера, который я буквально всунул ему в ухо, едва сдержавшись, чтобы не крутануть его раза два по часовой стрелке. Признаюсь, я действовал несколько грубо, но мой незваный гость вполне мог носить фамилию Квист.

— Да, уже несколько месяцев.

Однако возглас боли убедил меня, что я ошибся.

— Где же они встречаются? Днем где-нибудь в «Майоре Миноре»? — спросил Кармайн, имея в виду мотель на шоссе 133 — известное пристанище местных прелюбодеев.

– То, что торчит у тебя в ухе, – это не слуховой аппарат, это ствол люгера, – сказал я внушительно. – Люгер – это пистолет, он может выстрелить, если я нажму на маленькую железку. Она называется спусковой крючок.

— Нет. У него охотничий домик где-то на севере штата.

Судя по всему, мой новый знакомый узнал из краткой лекции по оружейному делу много нового и интересного, поскольку остался послушно неподвижен, а его горло издавало нечленораздельное бульканье: либо он пытался произнести слова благодарности, либо ему просто захотелось вдохнуть немного воздуха. Я ослабил хватку.

«Вот это да, — подумал Кармайн. — У него есть охотничий домик, а мы об этом даже не подозреваем. Как удобно».

– Медленно подними левую руку и включи свет.

— Вы не знаете, где именно?

Он подчинился и действительно не спешил. Зажегся свет.

— Увы. Он даже Паоле не говорит.

– Подними руки вверх... Выше!

— Многие знают о его связи?

Наверное, он мог бы стать образцовым заключенным и аккуратно выполнять все распоряжения тюремного начальства. Я направил его на середину каюты, приказал сделать три шага вперед, чтобы все крупные предметы оказались вне пределов его досягаемости, и заставил развернуться ко мне лицом.

— Нет, ее тщательно скрывают.

Он был среднего роста, одет в каракулевую куртку и меховую шапку. Холеная седая бородка была разделена посередине пучком черных волос – ни у кого больше я не видел такого рода украшения. Его лицо раскраснелось: то ли он сильно нервничал, то ли все еще не мог перевести дыхание. Не спросив у меня разрешения, он уселся на тахту, вытащил монокль и, вставив его в правый глаз, посмотрел на меня со злостью и любовью одновременно.

— Откуда же вы узнали?

Я ответил ему точно таким же взглядом, положил люгер в карман, налил в стакан солидную порцию виски и подал его контр-адмиралу сэру Артуру Арнфорд-Джейсону, кавалеру ордена Бани, владельцу целой коллекции не менее престижных наград и, кроме того, моему непосредственному начальнику.

— Просто однажды застала рыдающую Мэриен в туалете на четвертом этаже. Она думала, что забеременела. А когда я посочувствовала ей и посоветовала купить диафрагму, если она боится принимать таблетки, Мэриен и выложила мне всю историю.

– Вам следовало постучать в дверь, адмирал.

— Она и вправду была беременна?

– Да, действительно. Но кто мог подумать, что у вас такие оригинальные представления о встрече гостей. – Его голос звучал хрипло, и я подумал, что уроки Квиста не прошли для меня даром: еще немного – и пришлось бы искать шелковый шарфик для командира.

— Нет. Тревога оказалась ложной.

– У меня не бывает никаких гостей, адмирал. И нет друзей. Во всяком случае в этом районе. Здесь у меня только враги. Все, кто входил на борт до сих пор, были врагами. Кроме того, я не ожидал вашего визита.

— Ладно, перейдем к Понсонби. У него на стенах кабинета жуткие картины, не говоря уже о высушенных головах и сатанинских масках. Пытки, чудища, пожирающие детей, вопящие люди…

Ее смех зазвучал так заразительно, что у Кармайна потеплело на душе.

– Я надеюсь, что не ожидали. Иначе вам трудно было бы объяснить свое поведение. – Он осторожно помассировал шею, глотнул виски и закашлялся. – Я не намеревался появляться здесь. Но вы знаете, сколько золота в слитках было на борту «Нантесвилля»?

— Ох, Кармайн, это же просто Чак! Он неисправим, а искусство — еще одна грань его снобизма. Мне жаль его.

– Что-то около миллиона фунтов.

— Почему?

– Если хотите знать – восемь миллионов! Это то самое золото, которое дядя Сэм высасывает из старушки Европы. Обычно его отправляют слитками в пакетах по сто восемь фунтов каждый. Так надежней и спокойней. Но в этот раз Государственный Английский банк знал, что безопасность гарантирована, – ведь на корабле находились наши агенты. Кроме того, банк срывал сроки доставки, и поэтому, на свой страх и риск никого не уведомляя, они загрузили на «Нантесвилль» тысячу четыреста сорок слитков. Вы представляете, какое настроение сейчас у дирекции банка?! А правительство! И все претензии будут адресованы исключительно ко мне!

— Неужели вам никто не сообщил, что у него слепая сестра?

Судя по тону, командир уже вполне пришел в себя и собирался перейти к перечислению моих ошибок, граничащих с должностным преступлением.

— Дездемона, я подготовился к разговору, поэтому о сестре знаю. Насколько я понимаю, это из-за нее он застрял в Холломене. Но его-то за что жалеть? Ее — понятно.

– И все же, адмирал, вам нужно было предупредить меня о своем... визите.

— Вся его жизнь вращается вокруг нее. Он никогда не был женат, у него нет близких родственников и даже друзей, хотя Смита он знает с детства. Чак живет вдвоем с сестрой в доме, выстроенном еще до Войны за независимость на Понсонби-лейн. Когда-то их семье принадлежала земля — много земли, но обучение Клэр обошлось дорого, не говоря уже про образование Чака, вот их родителям и пришлось затянуть пояса. Они продали почти всю землю. Чак обожает сюрреалистическую живопись и классическую музыку. Клэр не видит картин, но она большая поклонница музыки. Оба гурманы и ценители хорошего вина. Пожалуй, мне жаль его потому, что Чак, рассказывая об их жизни, становится напыщенным и даже восторженным, и это выглядит… странно. Она ему сестра, а не жена, хотя кое-кто из наших циников не прочь позубоскалить о них. По крайней мере в глубине души Чак недоволен тем, что вынужден терпеть Клэр, но слишком предан сестре, чтобы признаться в этом даже самому себе. Нет, он определенно не Монстр — на это ему просто не хватило бы времени и свободы действий.

– Я пытался. Однако в полдень никто не вышел на связь. Это элементарный профессионализм, Кэлверт. Вы позволили себе нарушить приказ. Я сделал вывод, что ситуация становится критической и что мне придется лично прибыть на место, чтобы взять дело в свои руки. Я сразу же вылетел самолетом, а сюда меня доставил спасательный корабль ВВС.

Я припомнил корабль, промелькнувший в поле зрения во время вертолетного рейда.

— Картины у него в кабинете произвели на меня гнетущее впечатление, — виновато признался Кармайн.

– Где Дэвис? – спросил дед Артур.

— А мне нравится. Живопись мало кого оставляет равнодушным: ее либо любишь, либо нет.

– Не знаю.

— Ладно, идем дальше. Соня Либман.

– Не знаете? – переспросил он зловеще-спокойным тоном, зная, что это самое страшное его оружие. – А что вы вообще знаете? Чем вы вообще тут занимаетесь?

— Очень славная женщина, прекрасный специалист. Она замужем за гробовщиком Бенджамином Либманом. Их единственная дочь учится в колледже близ Тусона, готовится поступать в медицинский. Мечтает стать хирургом.

– Что касается Дэвиса, я боюсь, его похитили. Что же касается... Скажите, адмирал, чем вы занимались последние два часа?

«Гробовщик. Да, плохо я подготовился к разговору», — мысленно произнес Кармайн.

– Что?!

— Бенджамин работает на кого-нибудь или уже на пенсии?

Монокль вывалился из его правого глаза, и он некоторое время вправлял его обратно. Дед носил монокль из чистого снобизма. Но почему-то сейчас этот прибор нервировал меня больше, чем обычно.

— Боже мой, конечно, нет! У него свое похоронное бюро где-то возле Бриджпорта. — Дездемона задумалась. — Кажется, называется «Комфорт».

– Спасательный корабль ВВС привез вас часа два назад. Я видел его с вертолета. Почему вы не поплыли сразу сюда?

«Час от часу не легче. — Кармайн чуть не выругался. — Это же идеальное место для расчленения. Придется завтра же побывать в похоронном бюро \"Комфорт\"».

– Я сделал именно так. Меня доставили на «Огненный крест» в сумерках. На борту никого не было. У вас на камбузе я нашел только консервы с фасолью, поэтому мне пришлось поужинать в другом месте.

— А Сацума и Чандра?

– Если вы имеете в виду гостиницу «Олл рум», то кухня там вряд ли намного разнообразнее нашей. Разве что они пожарили бы для вас яичницу.

— Ищут новую работу. Ходят слухи, что Hyp Чандра уже получил предложение из Гарварда — тамошнему руководству давно не терпится сравнять счет по «нобелевкам». Хидеки до сих пор колеблется. Его решение как-то связано с гармонией в его саду камней.

– О нет! – Впервые за весь вечер адмирал улыбнулся. – Я прекрасно поужинал. Копченая форель, телячье филе под соусом, суфле, а к этому бутылка прекрасного рейнского вина. Это было на борту «Шангри-Ла».

Кармайн вздохнул.

К концу перечисления этого гастрономического ассортимента настроение командира почти поправилось, а название яхты Великого Магната прозвучало в его устах как торжественное заклинание. Эта тема была не нова. Взаимоотношения деда Артура с высшим светом давно стали притчей во языцех. Чтобы разговаривать с ним на равных, нужно было как минимум носить титул лорда. Но для миллиардеров командир, судя по всему, сделал скидку.

— А кого подозреваете вы, Дездемона?

– На «Шангри-Ла»? – «удивился» я. – Да-да... Я припоминаю, вы говорили, что хорошо знакомы с госпожой Ставракис. Так? Вы сказали, что хорошо знаете госпожу Ставракис, и ее мужа. Ну, и как поживает наш милейший сэр Антони?

Она заморгала.

– Великолепно, – ответил дед Артур ледяным тоном. Возможно, он посчитал мою шутку слишком фамильярной, а возможно, вообще не терпел шуток в отношении людей его уровня.

— Честное слово, из сотрудников Хага — никого. Я пришла сюда позже всех, но проработала уже пять лет. У большинства ученых есть свои причуды, но умеренные. Они… безобидны. Доктор Финч разговаривает со своими котами так, будто ждет от них ответа, доктор Чандра обращается с макаками как с индийскими раджами, и даже доктор Понсонби, который привязан к своим крысам меньше всех остальных, заботится о них и проявляет интерес к их жизни. Клянусь вам, среди ученых нет ни одного психопата.

– А его жена?

— Понсонби не любит своих крыс?

В ответ прозвучало что-то нечленораздельное.

— А что тут такого, Кармайн? Да, доктор Понсонби просто их не любит. Многие люди не выносят крыс, в том числе и я. Большинство ученых привыкают и даже привязываются к ним, но далеко не все. Марвин может взять крысу голыми руками, сделать ей инъекцию, и крыса будет только благодарна за внимание. А доктор Понсонби ловит крыс только рукой в стеганой рукавице-прихватке. Обычные перчатки крысы легко прокусывают — впрочем, они и бетон могут прогрызть!

– Мне кажется – не очень, – заметил я. – Она бледна, несчастна, с черными кругами вокруг глаз. Она выглядит примерно так же, как я сейчас. Муж делает ее жизнь невыносимой. Это не только оскорбление словом, но и настоящие физические издевательства. Я видел красные следы у нее на руках. Такой след оставляет веревка. Как это все объяснить?

— Ничего полезного я так и не услышал, Дездемона.

– Ну, этого не может быть! Я знал первую госпожу Ставракис, Мадлен, она совсем недавно умерла в Ницце. Она была...

Дробный стук в окно заставил ее вскочить.

– Ее лечили в психиатрической больнице. Ставракис сам рассказал мне об этом.

— Опять град, ну что же это такое! Пешком не добраться, только на машине. Везите меня домой, Кармайн.

– В любом случае, она боготворила его, и он без нее жить не мог. Человеку нелегко вот так сразу изменить все в своей жизни. И кроме того... сэр Антони – джентльмен.

«Так заканчиваются все до единой попытки взять ее за руку, — с внутренним вздохом подумал Кармайн. — Не то чтобы она меня привлекает, просто из кокона независимости силится выбраться удивительно милая женщина».

– Вы верите в это? А вы когда-нибудь задумывались, каким образом он заработал свои первые миллионы? – Впрочем, эту реплику я вполне мог опустить: в данном случае сэра Артура гораздо больше волновал результат, чем способы его достижения. – Вы видели госпожу Ставракис?

– Да. Она немного опоздала. – Он говорил медленно, словно смакуя воспоминания. – Она появилась во время телятины. – Судя по всему, пребывание за одним столом с сэром Антони было настолько приятно для сэра Артура, что последнего не слишком беспокоило опоздание жены первого. – И мне показалось, она не очень хорошо себя чувствовала. – Из всех эвфемизмов деда Артура я особенно любил его «не очень хорошо». – Она очень стеснялась небольшого и совсем незаметного – представляю себе! – синяка на правом виске. Бедненькая упала, переходя с корабля на бал, и ударилась о борт.

Глава 12

– Я уверен, что она ударилась о кулак своего мужа... Но, если можно, вернемся к моменту вашего прибытия на «Огненный крест». Вы были везде и все проверили?

Четверг, 16 декабря 1965 г.

– Да, то есть почти, я не был только в кормовой каюте. Она была заперта, и я подумал, что в ней спрятано что-то, чего вы не хотите показывать случайным гостям.



– А вернее, что-то, чего случайные гости не хотели показывать вам. Например, Дэвис с пистолетом под ребром. Теперь я уверен, что в это время здесь ждали моего возвращения или сообщения о моей смерти. Дэвис стал заложником. Если бы желанное сообщение поступило, они убили бы его или на всякий случай забрали бы с собой. Если бы я возвратился, они убили бы нас обоих. И я понимаю причину их невероятной спешки. Чтобы вскрыть бронированный сейф на «Нантесвилле», нужно время. Судя по всему, они еще не закончили работу. А мы стали слишком назойливы.

Поскольку до Дня благодарения снег так и не выпал и в первую половину декабря было немногим холоднее, чем обычно, жители Коннектикута ждали бесснежного Рождества. Но накануне отъезда Кармайна в Нью-Йорк, к Парсонам, начался сильный снегопад. Поезда Кармайн ненавидел, не мог даже представить себе, что просидит два часа в вагоне, провонявшем перегаром и сигаретами, поэтому выехал пораньше на своем «форде» и обнаружил, что шоссе 95 из трехрядного превратилось в двухрядное, но вполне проезжее. К тому времени как он добрался до Манхэттена, в городе расчистили только проспекты — из-за снега убрать машины, оставленные у тротуаров, не удалось. Не зная, где припарковать «форд», Кармайн с черепашьей скоростью двигался по Парк-авеню до поворота на Медисон. К счастью, Роджер Парсон-младший все предусмотрел: едва Кармайн остановился у входа, швейцар в мундире поспешил взять у него ключи и отдать их помощнику. Он сам проводил Кармайна по величественному вестибюлю, отделанному пурпурным левантийским мрамором, к одинокой двери лифта, предназначавшегося для руководства и запиравшегося на замок.

– Они ожидали известия о вашей смерти? Не понимаю.

– На закате они расстреляли вертолет. Пилот погиб, машина опустилась на дно моря. Стикс и его люди считают, что я нахожусь там же.

На сорок третьем этаже Кармайна встретили Роджер Парсон-младший и Ричард Спейт, державшийся на полшага позади.

– Час от часу не легче! Вы, Кэлверт... – Он не мог найти соответствующие моменту слова, а может, вообще не могу принять решения, что сделать: поблагодарить меня за службу или объявить, что я пополнил число безработных. Принятие решения затягивалось. Он зажег длинную и тонкую, поразительно черную сигару и несколько раз затянулся. – Когда мы вернемся в Лондон, – наконец сказал он, – напомните мне, чтобы мы вместе посмотрели ваше личное дело.

— Спасибо, лейтенант, что не побоялись приехать в такую погоду. Вы на поезде?

– Хорошо, адмирал.

— Нет, на машине. Выехать из Коннектикута оказалось проще, чем передвигаться по Манхэттену, — сказал Кармайн, избавляясь от пальто, шарфа и теплой кепки с наушниками.

Парсон с любопытством посмотрел на кепку:

– Позавчера я обедал в обществе госсекретаря. Между прочим, он спросил меня, у какой европейской страны лучшие тайные агенты. Я ответил, что обладаю статистическими данными на этот счет, но во всяком случае я знаком с лучшим агентом Европы – Филиппом Кэлвертом.

— Это… память о Шерлоке Холмсе?

– Спасибо, адмирал.

— Если это шутка, сэр, тогда да. Я купил ее в Лондоне несколько лет назад, когда Джо Маккарти еще не ввел в моду русские шапки. Наушники согревают уши.

Если бы я мог приподнять хоть краешек маски, состоящей из столь оригинальной бороды, бокала с виски, сигары и монокля, может быть, тогда мне стало бы понятно, что замышляет хитрая лиса дед Артур. Но это было невозможно.

Секретарша средних лет унесла одежду, Парсон провел Кармайна в небольшой конференц-зал с шестью креслами вокруг журнального столика и шестью мягкими стульями вокруг большого стола. Паркетный пол устилали персидские ковры, мебель — из клена «птичий глаз», стеклянные дверцы книжных шкафов разделены на ромбы. Роскошная, но деловая обстановка — если не считать картин на стенах.

– Тридцать шесть часов назад, адмирал, вы хотели меня уволить...

— Часть коллекции дяди Уильяма, — объяснил Спейт, жестом предлагая Кармайну присесть в кресло. — Рубенс, Веласкес, Пуссен, Вермер, Каналетто, Тициан. Вообще-то вся коллекция принадлежит университету Чабба, но мы намеренно откладываем ее передачу — откровенно говоря, нам просто нравится смотреть на них.

– Никогда не подозревал вас в такой доверчивости, Кэлверт. – Дед Артур выпустил порцию зловонного дыма и продолжал: – Так вот, о вашем личном деле. Там написано примерно так: «Не способен вести обычное расследование. Быстро устает и остывает. Наибольшего эффекта достигает в безнадежных ситуациях. В таких случаях неоценим».

— Вас можно понять, — кивнул Кармайн, опасливо пристраиваясь в пухлом кресле бордовой кожи и гадая, прикасалась ли к этой мебели прежде материя столь же дешевая, как та, из которой сшиты его брюки.

– Знаете, кто вы такой, адмирал?

— Насколько мне известно, — начал Роджер Парсон-младший, скрестив стройные ноги, — возле Хага проводятся демонстрации протеста против расизма.

– Мефистофель с макиавеллиевскими замашками, – не без удовольствия признал дед Артур и очаровательно улыбнулся. – Ну хорошо. Вы ориентируетесь в ситуации?

— Да, сэр, когда позволяет погода.

– Мне кажется, да, адмирал.

— Почему же вы ничего не предпринимаете?

– Тогда долейте мне виски, мой дорогой, и расскажите обо всем, что здесь произошло. То есть обо всем, что, как вам кажется, произошло.

— Когда я в прошлый раз заглядывал в конституцию, мистер Парсон, в ней разрешалось проведение демонстраций любого рода, в том числе и против расизма, — нейтральным тоном отозвался Кармайн. — Конечно, если начнутся беспорядки, мы отреагируем, но не раньше. Мы считаем, что неразумно действовать силой и тем самым провоцировать эти беспорядки. Безусловно, сотрудникам Хага неудобно, но они беспрепятственно могут проходить в здание и покидать его.

— Тем не менее приходится признать, лейтенант, что за последние два с половиной месяца полиция Холломена не добилась никаких успехов. — Спейт поджал губы. — Убийца ловко водит вас за нос. Может быть, пора обратиться за содействием в ФБР?

Я, не особенно скупясь, поскольку фактическим хозяином был здесь сам дед Артур, налил ему виски и рассказал все по порядку. Само собой разумеется, кое-что я оставил про запас. Мне не хотелось особенно перегружать старика после сегодняшних треволнений. И все же того, что я сообщил, оказалось достаточно, чтобы в его глазах загорелся азарт погони.

— Уверяю вас, сэр, мы регулярно консультируемся с ФБР, но и тамошние специалисты в таком же тупике, как и мы. Мы запросили сведения о преступлениях подобного характера из всех штатов, но этим ничего не добились. Например, за последние две недели мы проверили сотни школьных учителей, но тоже безрезультатно. Без внимания не остается ни одна мелочь, которая могла бы пролить свет на это преступление.

– Значит, вы уверены, что это озеро Гурон, – глубокомысленно заключил он.

— И все же я не понимаю, — брюзгливо произнес Парсон, — почему преступник до сих пор разгуливает на свободе?! Вы просто обязаны иметь хоть какое-то представление о том, кто он такой!

– Мне так кажется. Я никому не говорил о своих планах и думаю, что заранее никто не знал о моем путешествии. Я назывался другим именем. И все же меня узнали и передали мой словесный портрет. Разумеется, по радио. Банда Стикса уже ждала нас, когда мы прибыли обратно на остров. Лодка даже с самым современным и мощным мотором не угонится за вертолетом. Значит, корабль с командой пиратов совсем рядом. Вывод простой: где-то здесь неподалеку находится один действующий радиопередатчик, второй – на озере Гурон. И значит, кто-то из тех, с кем я познакомился на острове, сообщил о моем любопытстве куда следует. Как вы думаете, адмирал, кто это сделал?

— Методы работы полиции во многом зависят от сети связей, — объяснил Кармайн, успев за время долгой поездки обдумать все возможные вопросы. — При нормальных обстоятельствах мы имеем круг подозреваемых — будь то убийство, вооруженный грабеж или наркоторговля. Все мы знаем друг друга: и преступники, и копы. Со своей стороны мы ведем расследование по накатанной колее, потому что это самый надежный способ. У следователей, имеющих достаточный опыт, развивается особое чутье, позволяющее понять, кто стоит за тем или иным преступлением. У каждого убийцы свой почерк, свои особенности действий. Почерк есть и у грабителей. Изучая его, мы раскрываем преступления.

– Я уверен, это так называемая экспедиция из Оксфорда. Хотя... Наверное, нет? А впрочем, у них на борту может быть передатчик.

— Значит, и у этого убийцы есть почерк, — подхватил Спейт.

– О нет, адмирал. Это настоящие бородатые университетские парни. – Я встал и раздвинул занавески на иллюминаторе. – Их корабль действительно поврежден. Корма сидит на дне. Они не пробили ее сами, но и естественным путем такая пробоина образоваться не могла. Кто-то должен был приложить к тому руку. Ну что ж, еще один инцидент в период нынешней навигации... Вам не кажется, что в последнее время они случаются все чаще?

— Этого я не говорил, мистер Спейт. Этот убийца — призрак. Он похищает девушек, но не оставляет на месте преступления никаких следов. Его никто и никогда не видел и не слышал. Девушки скорее всего не были знакомы с ним. Как только мы решили, что он выбирает девушек исключительно с карибскими корнями, и постарались защитить всех потенциальных жертв, он переключился на девушку, родители которой — коннектикутский негр и белая женщина из Пенсильвании. По типу жертва походила на предыдущие, но этническая принадлежность иная. Ее похитили из центральной школы города, которую посещает полторы тысячи учеников. Преступник меняет почерк. Поэтому мы не продвинулись ни на шаг. Мы имеем дело не с преступником, а с безликим и безымянным существом.

– Понятия не имею, сладенький ты мой…

– Зачем вы раздвинули занавески?

— Может, он когда-то был осужден за другие преступления? Например, за изнасилование?

– Я, знаете ли, подумал, что скоро может случиться еще один небольшой морской инцидент. Ночью «Огненный крест» поднимет якорь. Ведь наши друзья знают, что мы с Дэвисом мертвы... Я имею в виду, что я мертв, а Дэвис у них в руках. Они не оставят наш корабль посреди порта. Это может показаться кому-нибудь подозрительным. Следовательно, они приедут на моторке, взойдут на борт, поднимут якорь, выплывут на середину канала, затопят корабль, открыв кингстоны, и снова пересядут в свою лодку. Может быть, они проводят глазами медленно тонущий «Огненный крест», а может быть, они не столь сентиментальны и уплывут сразу же. И мир, ничего не подозревающий сегодня, завтра содрогнется от известия, что, подняв якорь на закате, Дэвис и я...

— Об этом мы тоже думали, мистер Парсон, и прочесали всю округу частым гребнем. Чутье подсказывает мне, что по своей сути он не только убийца, но и насильник, и, возможно, насилие для него важнее убийства, а жертвы он убивает лишь затем, чтобы они не проболтались. Я лично перерыл сотни дел, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь связь с насильником, который решил повысить ставки. Не найдя никаких совпадений с действиями насильников, которым был вынесен приговор или предъявлено обвинение, я взялся за дела из категории прекращенных — потерпевшие забрали свои заявления, такое часто случается. Я смотрел фотографии девушек, изучал их показания, но ни разу чутье полицейского не подсказало, что я на верном пути. А я убежден, что оно помогло бы мне, наткнись я случайно на преступника.

— Значит, он довольно молод, — сказал Спейт.

— Почему вы так решили, сэр?

* * *

— Преступления продолжаются два года. Они настолько ужасны, что симптомы этой мании должны были проявиться раньше, если бы речь шла о человеке средних лет.

– Были захвачены бурей и погибли? Это фантастика!..

— Логично, но вряд ли убийца очень молод, сэр. Он хладнокровен, расчетлив, изобретателен, у него нет ни совести, ни тени сомнений. Все это указывает на зрелый возраст, а не на юность.

– Кто был первым гаишником?

— А вдруг этническая принадлежность преступника и жертв совпадают?

– Я уверен в этом.

— О такой возможности мы тоже думали, мистер Парсон, пока он не похитил негритянку. Один психиатр из ФБР считает, что убийца внешне похож на свои жертвы — например, у них один оттенок кожи, но если такой человек и существовал, мы его не видели и с полицией он дела не имел.

– Ну хорошо, а при чем тут занавески?

– Соловей разбойник, свистел и народ на дорогах грабил.

— Лейтенант, вы хотите сказать, что преступник может быть пойман только благодаря применению нетрадиционных методов?