«Она начала играть с парой своих подружек, потом настояла, чтобы я взял несколько уроков, сказала, что у нас должны быть какие-то общие интересы, когда я выйду на пенсию», — сказал Джей-Джей. «Мне это очень нравится: приятная прогулка на свежем воздухе, пара бокалов после, несколько приличных парней в клубе. Этим летом мы планируем поехать в Испанию на один из этих особенных каникул по гольфу — играем каждый день, берем несколько уроков. Слушай, черт возьми, мне нужно выпить. Оставайся здесь. Я сейчас вернусь.»

С этими словами она развернулась и, гневно цокая каблуками, устремилась к выходу.



На выходных она все-таки встретилась с Максимом и обсудила с ним последние новости.

– Тебе не кажется, что все это какая-то ерунда? – спросил Максим.

Бруно обернулся и посмотрел на дом. Во всех домах горел свет, а фигуры в белых одеждах ходили взад и вперед за окнами. В последний раз он видел столько полицейских на параде раздачи во время своего учебного курса. Он думал, что знает, что Джей-Джей собирается сказать. Это будет очень запутанное дело, с политикой, СМИ и национальными интересами, и он хотел бы, чтобы Бруно не вмешивался в это. Бруно это вполне устраивало, за исключением того, что его работа заключалась в защите интересов жителей Сен-Дени, а он понятия не имел, как это делать.

– Что именно? – обиделась Инга. – Ты же сам намекал, что мне нужно начать встречаться с Бурматовым.



– Во-первых, я ни на что не намекал. Я спрашивал у тебя, что ты собираешься делать. И во-вторых, я имею в виду, что этот твой Илья очень странный. Ты говоришь, отношения у вас на работе запрещены, он твой начальник, и при этом он то демонстративно игнорирует тебя, то лезет сосаться. Это в принципе не очень адекватное поведение, а на работе тем более.

«Что ж, похоже, у нас есть главный подозреваемый в отношении бедного старого араба». Силуэт Джей-Джей вырисовывался на фоне света в доме, он протягивал ему бокал. Рикар, смешанный в самый раз, без большого количества льда. Мебельный магнат вряд ли пропустил бы пару рюмок.

– Я решила не гадать, что он там думает, а исходить из своих интересов. Проблем явно станет меньше, если мы начнем встречаться.

– Очень романтично, – скривился Максим. – Ты про него-то сама что думаешь?



«Это косвенные улики, если только криминалисты не обнаружат какие-то следы или мы не найдем оружие», — сказал Бруно.

– Ну он не ужасный, – заверила его Инга. – И потом, я почти не знаю его. Нужно же дать шанс человеку.



– А если ты поймешь, что все-таки не складывается, – не боишься, что вот тогда-то проблемы и начнутся?

«Один из тех нацистских кинжалов на стене, если хотите знать мое мнение. Я сказал криминалистам, чтобы они были с ними особенно осторожны».

Инга на секунду задумалась, а потом отмахнулась:



– Да что сейчас об этом говорить. Посмотрим, как пойдет.

«Вы знаете, что потеряете контроль над этим делом, как только в него вмешается Пэрис.

Пока шло не очень: Илья снова перестал замечать ее – или это ей так казалось. Возможно, до всего этого они так же мало общались лично (теперь Инга уже ни в чем не была уверена), но отныне любая мелочь в его поведении несла для нее скрытый смысл. Она неутомимо анализировала его поступки – причем несовершённые с таким же тщанием, как и совершённые, надеясь отыскать объяснение его холодности. В моменты, когда та становилась особенно заметной, Инга даже начинала сомневаться, не померещились ли ей вообще лифт и поцелуй. Она столько раз мысленно возвращалась к этой сцене, что она затерлась в памяти: теперь Инга смотрела на нее как бы со стороны, сквозь мутное стекло. Реальность же, наоборот, казалась бескомпромиссно ясной, и в ней Илья был абсолютно чужим.



Здесь слишком много политики.»

Начало декабря выдалось сухим и теплым – настоящий рай для фейсбучных нытиков, которые в этом году могли жаловаться не только на погоду, но и на особенную неуместность ранних новогодних украшений. Инге, наоборот, нравилось и то и другое. Зиму она не любила, и единственное, ради чего соглашалась ее терпеть, – это Новый год. Взросление никак не сказывалось на ее энтузиазме: в десять и в двадцать семь она ждала праздника одинаково. Это ожидание каждый раз немного скрашивало ей первый зимний месяц. Как только в городе появлялись праздничные украшения и в магазинах начинала играть «Джингл беллс», в Инге послушно включалось новогоднее настроение. Причинно-следственная связь работала безотказно, поэтому, по мере того как с каждым годом сезон украшений сдвигался, начинаясь все раньше и раньше, Ингино ощущение праздника тоже сдвигалось. Инга шутила, что она как собака Павлова: видит елочную игрушку – начинает готовиться к Новому году. Почему все жалуются, она не понимала: атмосфера праздника для нее никогда не растрачивалась от долгого ожидания, а, наоборот, усиливалась. Инга жалела только, что Новый год отмечают в конце декабря: праздновали бы хоть на месяц позже, больше темной холодной зимы озарялось бы его предвкушением.



«Вот почему я хочу побыстрее покончить с этим», — сказал Джей-Джей «Они присылают из Парижа судебного исполнителя вместе с кем-то, кого они называют координатором СМИ, для работы с прессой. Они будут крутить все ради вечерних новостей и президентских амбиций министра. Я был бы удивлен, если бы он сам не приехал сюда, может быть, даже на похороны».

Придя в очередной понедельник на работу, Инга застала рабочих, устанавливающих в холле огромную елку. Тлевшее в ней ощущение праздника мгновенно вспыхнуло и засияло. Одно дело – видеть гирлянды в каких-то витринах, это был только намек на торжество, другое – елку в собственном бизнес-центре. Это уже неизбежность.



«Мэр и так достаточно обеспокоен последствиями для туризма этим летом, чтобы министры не попали в заголовки газет. Я просто вижу это сейчас». Бруно покачал головой. «Сен-Дени: маленький городок ненависти».

Вообще-то Новый год был парадоксальным днем – Инга любила подготовку к нему, а само отмечание – нет, и уж точно не было ничего хуже, чем та самая секунда, когда куранты отбивали двенадцатый удар, начинал играть гимн, все кричали и чокались. В эту секунду Инга всегда ощущала огромное разочарование: в детстве она его даже особо не скрывала, неодобрительно наблюдая за взрослыми с дальнего конца стола, а став старше, маскировала под теми же криками и тостами. Ей казалось, что в этот момент у нее умирает надежда: вот закончился еще один год, а ничего не произошло. Инга не знала, на что надеялась; не имело значения, был год удачным для нее или нет, – все равно она каждый раз испытывала пронзительное ощущение потери, и ей становилось так горько, словно она расставалась с чем-то неимоверно дорогим – с собой прежней, наверное. Инге казалось, что каждое первое января ей нужно начинать все заново: заново строить планы, заново давать себе обещания. Она не любила это чувство и заранее расстраивалось, что оно опять непременно ее посетит, но предшествующую ему новогоднюю суматоху вопреки здравому смыслу встречала с детским восторгом.



«На твоем месте я бы постарался не путаться под ногами. Позволь большим мальчикам делать свое дело, а потом попробуй подмести разбитую посуду, когда они уйдут. Так это работает».

Инга купила кофе в кофейне на первом этаже – обычно из диетических соображений она пила черный без молока, но тут внезапно попросила апельсиново-имбирный латте, потому что он был более новогодним, и поднялась в офис. Из-за елки в холле и кофе она почувствовала такую безмятежность, что все переживания последних недель вдруг стали почти несущественными. Проходя по опенспейсу, она, однако, по привычке стрельнула глазами в сторону кабинета Ильи – он был пуст. Ингу это только больше ободрило.



Кажется, все в отделе почуяли приближение праздника и были в приподнятом настроении.

«Только не с моим мэром, это не так», — сказал Бруно. «Не забывай, что он раньше был в штабе Ширака в Париже. Любой, кто работал на президента Республики, может играть в политику с лучшими из них. И он мой босс».

– Я на выходных была в «Икее», – рассказывала Алевтина, когда Инга подошла, – там уже все продается к Новому году. Я не удержалась и купила кучу всякого ненужного хлама – какие-то новогодние салфетки и свечки. Но ни о чем не жалею.



– Да там уже два месяца, как все продается к Новому году, – проворчал Галушкин, при этом, впрочем, улыбнувшись.

«Ну, они не могут тебя уволить».

– А я видела тако-о-ое платье в рекламе в инстаграме! – Мирошина даже округлила глаза. Обращалась она к Алевтине. – Теперь все время про него думаю. Стоит, конечно, как чугунный мост, но я решила – когда себя еще побаловать, как не на Новый год. Тем более корпоратив. Я тебе скину магазин.



– А что слышно про корпоратив? – спросил Аркаша. – Когда он вообще?

«Дело не в этом», — сказал Бруно. «Он был добр ко мне — помог мне, многому научил меня.

Инга временами забывала об Аркашином присутствии, потому что его стол стоял немного в стороне от всех, рядом с большим фикусом. Столы остальных были составлены в прямоугольник так, что Инга сидела напротив Мирошиной, а Алевтина – напротив Галушкина, и само собой получалось, что чаще они разговаривали и обменивались взглядами вчетвером. Аркаша к тому же обычно молчал, только изредка тяжело вздыхал из-за экрана, поэтому сейчас, когда он подал голос, все разом повернулись в его сторону.



Я не хочу его подводить.»

– Двадцать второго вроде, – сказала Алевтина. – Письмо еще придет.



– Ой, я так люблю наши новогодние вечеринки! – просияла Мирошина.

«Ты имеешь в виду, как отец, которого у тебя никогда не было?»

– Я тоже! – радостно отозвался Аркаша.



Инга покосилась на него: он во все глаза смотрел на Мирошину, но она этого не замечала, уже что-то быстро набирая в телефоне.

На мгновение потеряв дар речи, Бруно пристально посмотрел на Джей-Джей, затем глубоко вздохнул и приказал себе расслабиться. «Вы, должно быть, читали какую-нибудь книгу по психологии в мягкой обложке», — сказал он более резко, чем намеревался.

За весь день Илья так и не появился, а в Инге проснулся рабочий азарт – она переделала кучу дел, которые откладывала уже давно, и все сегодня у нее получалось и складывалось. Скорее всего, это было просто совпадение, но Инга усмотрела здесь лишнее подтверждение того, как хорошо ей работается, когда Илья не терроризирует ее холодным молчанием. На обеде она была весела и подтрунивала над Галушкиным, который жаловался на шпарящие батареи при аномальной жаре за окном и демонстративно обмахивался салфеткой.



«Черт возьми, Бруно, я ничего такого не имел в виду». Джей-Джей наклонился вперед и легонько ударил его по руке. «Я просто разговаривал, понимаешь…?»

Инге казалось, что без Ильи в офисе и остальные чувствовали себя раскованнее: Мирошина и Алевтина, хихикая, достали что-то из ящика и закрылись в переговорке. Инга видела сквозь стекло, что они расставили на столе несколько пузырьков с лаком и красят ногти. В уголок их отдела то и дело кто-то заглядывал: сначала офис-менеджер Кристина – сказать, что на кухне стоит чак-чак, который она привезла из Казани, потом один из продажников – Инга встречала его пару раз, но имени не знала. Продажник пришел к Галушкину и сначала вроде бы говорил про работу, но потом уселся на пустой мирошинский стул и стал расспрашивать, куда Галушкин ездил в прошлом году кататься на сноуборде, потому что он сам планирует уйти в отпуск в конце января и выбирает место. Инга до этого даже не знала, что Галушкин катается на сноуборде.



Весь отдел засобирался домой рано, и даже Алевтина не стала задерживаться и ушла ровно в шесть. Инге же почти не хотелось, чтобы такой благостный день заканчивался. Она неторопливо доотвечала на все скопившиеся письма, составила список дел на завтра и под конец даже навела порядок на столе. Она как раз выключила компьютер с чувством глубокого удовлетворения, когда на Алевтинином столе зазвонил телефон. Инга никогда не отвечала на чужие телефоны, но сегодня ей хотелось, чтобы все было идеально и ни один звонок не оказался пропущенным. Она сняла трубку и бодро сказала: «Алло».

«Забудь об этом, может быть, ты и прав», — сказал Бруно. «Он был мне как отец.

– Я думал, Алевтина на месте, – после паузы произнес Илья.



Инге вмиг стало ужасно неловко за то, что она ответила, словно она невольно встряла в чужой разговор.

Но дело не только в мэре. Дело в самом городе и в ущербе, который может нанести весь этот беспорядок. Это мой дом, и моя работа — защищать его».

– Алевтина уже ушла, – виновато сказала она. – Я одна здесь. Позвони ей на мобильный.

Илья помолчал еще несколько секунд.

ГЛАВА 10

– Вообще-то я хотел попросить ее взять кое-что из офиса. Думал, она, как всегда, сидит допоздна.

– Я могу взять, что нужно, – тут же с готовностью сообщила Инга. Возможно, если она окажет Илье услугу, это его смягчит.

Шел дождь, не сильный ливень летней грозы, а мелкая, упорная морось, которая должна была продлиться пару часов, поэтому четверо мужчин поспешили по мокрой траве к крытому двору, которым Бруно очень гордился. Это было похоже на заброшенный ангар на старом аэродроме, с гофрированной крышей из полупрозрачного пластика и брезентом вместо стен. Но внутри корт был вполне приличным и мог похвастаться судейским креслом, табло и скамейками для зрителей.

– Я хотел попросить ее взять документы из моего кабинета и завезти мне домой, – продолжил Илья.



Теперь настал черед Инги помолчать.

Множество небольших плакатов с рекламой местных предприятий и юго-западной газеты висели на металлическом каркасе, на котором Бруно сотрудничал с бароном, который не был настоящим бароном, но, как главный землевладелец в округе и человек порой властных замашек, был широко известен под этим прозвищем и открыто радовался ему. Ксавье и Мишель, как обычно, заняли другую сторону и начали колотить, не слишком сильно и не слишком умело, ради удовольствия от игры и еженедельного ритуала. Когда Бруно подал мяч на подачу, Барон остался рядом с ним в задней части площадки. Он предпочитал играть на задней площадке, позволяя «молодому Бруно» наносить удары по воротам. Как всегда, каждому игроку разрешалось подавать первым столько раз, сколько ему требовалось для попадания мяча. И, как обычно, жесткая первая подача Бруно прошла долго, но его вторая была пристойно подана. Ксавье отыграл ее Барону, который вернул один из своих обманных бросков. Мишель был лучшим игроком, но мужчины так часто играли вместе, что знали игру и ограничения друг друга. После двойной ошибки, пропущенного удара и одной случайно отличной подачи, которая заставила Бруно подумать, что однажды он сможет сыграть в эту игру, они поменялись концовками.

– Я могу сделать и это, – в конце концов неуверенно произнесла она.

– Они мне нужны завтра утром, а я не смог сегодня прийти в офис. Вспомнил поздно, понадеялся, что Алевтина еще там. Если ты сможешь привезти, буду благодарен.



Пока Илья говорил, Ингина голова уже начала заполняться возможными сценариями их встречи, но прежде чем сомнения окончательно захлестнули ее, Инга выпалила:

«Вы уже поймали этого ублюдка?» Спросил Мишель, когда они обогнали друг друга у сетки. Он руководил местным департаментом общественных работ. Под его началом служили шестнадцать человек, и он руководил автопарком грузовиков, канавокопателями и небольшим бульдозером. Он был физически сильным человеком, хотя и невысокого роста, плотного телосложения с небольшим, но крепким брюшком. Он играл еще более важную роль в жизни города, и его подпись требовалась на любом разрешении на застройку. Он был родом из Тулона, где двадцать лет прослужил в инженерных войсках военно-морского флота.

– Смогу.



– Коричневый конверт в верхнем ящике стола. Адрес я сейчас тебе скину. Спасибо.

Бруно пожал плечами. «Это не в моей власти. Национальная полиция управляет шоу, и Париж подключился. Я знаю немногим больше тебя, а если бы и знал, ты же знаешь, что я не смог бы говорить об этом».

Илья отключился, не дожидаясь ее ответа. Инга не спеша поставила трубку обратно в гнездо.



Он знал, что его товарищи не позволят ему уйти безнаказанным. Эти четверо были теневым правительством города. Барон владел землей и был достаточно богат, чтобы делать скромные пожертвования, которые помогали теннисным клубам и клубам регби продолжать функционировать в прежнем режиме. Мишель был человеком реального влияния, а Ксавье был помощником мэра, заместителем, который выполнял большую часть административной работы и руководил повседневными делами мэрии. Он работал в супрефектуре Сарла, пока не вернулся домой в Сен-Дени, где его отец управлял дилерским центром Renault, а тесть владел большой местной лесопилкой. Вместе с Бруно и мэром эти люди управляли делами города. Они научились быть осторожными и ожидали, что Бруно будет держать их в курсе событий, прежде всего на этих ритуальных пятничных собраниях.

Она дошла до его кабинета и зажгла свет. Через стеклянную стену оглядела офис – никто не смотрел в ее сторону. Инга выдвинула верхний ящик и тут же увидела коричневый конверт, но вместо того чтобы взять его и вернуться к себе, открыла ящик ниже. Она не знала, что ищет, и на самом деле даже не испытывала желания что-то найти – ее скорее волновала сама возможность почувствовать себя преступницей. Кроме вороха документов с какими-то подписями, в столе ничего не было, и Инга, быстро растеряв интерес, хотела уже уйти, когда вдруг в последнем ящике увидела торчащий между бумажками уголок фотографии. Она извлекла ее на свет и рассмотрела. На снимке были Илья и Алевтина в полутемном помещении у какой-то стены. Оба улыбались и стояли рядом, не касаясь друг друга. Несмотря на то, что фотография была совершенно невинной, Инга почувствовала, как в ней шевельнулось подозрение. Когда был сделан этот снимок? Зачем Илья держал его в столе? И не странно ли было, что он позвонил Алевтине, чтобы попросить завезти документы к нему домой?



Инга почувствовала, что у нее испортилось настроение. Запихнув фотографию обратно между бумагами, она взяла коричневый конверт и стремительно вышла.

Мишель провел классическую подачу, высоко подбросил мяч и хорошо выполнил передачу, и его первая подача была результативной. Бруно в ответном ударе справа попал в бортик ворот и перекатился, выиграв очко.

Илья жил в центре, в невысоком доме кремового цвета с лепными белыми фризами. Такие дома, когда они были отреставрированы и свежепокрашены, напоминали Инге пирожные. Ей всегда бывало любопытно, кто в них живет, а теперь вот, пожалуйста, – она знает такого человека. Интересно, Илья снимает здесь квартиру или это его собственная? Подъезд был один, Инга подошла к нему и отправила Илье сообщение: «Я внизу».



Он прочитал, но ничего не ответил. Инга спрятала руки в карманы, отвернулась от подъездной двери и стала рассматривать улицу. Напротив, через дорогу, стоял дом с огромным психоделическим граффити во весь торец. Пока Инга его рассматривала, дверь позади нее запищала и открылась.

«Извините», — крикнул он, и Мишель помахал рукой в знак согласия, затем отбил мяч, чтобы снова подать. Когда они добрались до дьюса, который они называли egalitй, во двор вошли двое мужчин, стряхивая капли дождя с лиц. Ролло из школы всегда немного опаздывал. Он приветственно помахал рукой, и они с Дугалом, шотландцем, который был соседом барона и его закадычным другом по выпивке, сели на скамейку запасных, чтобы посмотреть окончание выступления. Вскоре Ролло и Дугал поднялись, чтобы занять свою очередь.

– Привет, – сказал Илья. – Спасибо, что приехала.



Инга быстро обернулась. Илья стоял, придерживая дверь плечом, в белой футболке и накинутой сверху легкой куртке. Инга подумала, что это, кажется, первый раз, когда она видит его без пиджака.

Это было обычное правило. Один сет, а затем дополнительные игроки разыгрывали проигравших.

Она достала из сумки конверт и протянула ему.



– Спасибо, – повторил Илья. Он взял конверт не глядя.

Бруно и Барон сели наблюдать. Ролло играл скорее с энтузиазмом, чем с мастерством, и любил атаковать ворота, но Дугал когда-то был полезным клубным игроком, и за его ударами с низа всегда было приятно наблюдать.

Инга переступила с ноги на ногу. По дороге сюда она пыталась обуздать мысли, но они все равно брыкались: а если он предложит ей зайти? а если не предложит? Она так ничего и не решила и, даже стоя сейчас перед ним, не могла определиться, чего ей хочется больше.



– Ну, я пойду, – сказала наконец Инга, но осталась на месте.

«Я полагаю, вы не можете много говорить», — начал барон, как ему показалось, тихим голосом.

– Поднимешься? – спросил Илья.



Наверное, если бы в этот момент он улыбнулся или голос его показался бы ей игривым, она бы отказалась. Ее решимость поощрить его приставания вдруг куда-то делась. Сейчас Инге казалось, что это была абсурдная идея, даже неприличная. Однако вопрос Ильи прозвучал так ровно и доброжелательно, что Инга, прекрасно зная, что обманывает себя, подумала: если она поднимется, это еще ничего не будет значить. Может, они просто выпьют чаю и она пойдет домой, зато их отношения наконец-то наладятся. Точно так же недавно на пороге своего дома она уговаривала себя, что решение еще не принято, но на самом деле в глубине души уже чувствовала, как в ней закипает азарт.

Она шагнула за Ильей в подъезд.

«Ничего», — ответил Бруно. «Вы понимаете».

Его квартира тоже была на втором этаже, за массивной железной дверью. Илья пырнул ее ключом и с громким лязгом отомкнул замок. Инга вошла внутрь и, переступая порог, почувствовала, как дернулось сердце. Илья вошел следом и запер дверь.



– Чай или кофе? – спросил он, вешая куртку на крючок.

«Просто я слышал, что прошлой ночью в Лалинде было произведено несколько арестов и что вы были причастны к этому. Мой приятель видел вас там. Я просто хочу знать, была ли какая-то связь с нашим арабом».



– Кофе.

«Наш ли он сейчас араб?» Спросил Бруно. «Я полагаю, что в некотором смысле это так. Он жил здесь, умер здесь».

Илья ушел по коридору вглубь квартиры, оставив Ингу одну. Она неторопливо разулась, осматривая прихожую. Белые стены, два плаката в черных рамках, у двери высокая металлическая бочка, какие бывают в барах, служившая тумбочкой. На ней валялись монеты и смятые чеки. Зеркала поблизости нет. Инга сразу почувствовала себя неуютно оттого, что не может сейчас же проверить, как выглядит.



– А где можно руки помыть? – громко спросила она.

«Наш араб», — сказал я, и я это серьезно. Я знаю Мому и Карима так же хорошо, как и вы. Я знаю, что старик был харки, и у меня к харки особое чувство. Я командовал их взводом во время алжирской войны. Первый месяц я провел, гадая, когда же кто-нибудь из них выстрелит мне в спину, и до конца войны они регулярно спасали мою шею».



– Прямо и направо, – донесся голос Ильи. Тут же зашумела вода.

Бруно повернулся и с любопытством посмотрел на барона. В городе у него была репутация настоящего правого вингера, и поговаривали, что только его преданность памяти Шарля де Голля удержала барона от голосования за Национальный фронт.

Мягко ступая, Инга дошла до ванной. Зеркало в россыпи мыльных капель, стиральная машинка полная, хоть и не стирает. Инга повертела головой, рассматривая свое отражение со всех сторон. Помимо того что зеркало было грязным, оно висело неудобно, слишком высоко. Инга не испытала должного удовлетворения.



Выйдя из ванной, она пошла на рокот чайника.

«Я думал, вы были против всей этой иммиграции из Северной Африки», — сказал Бруно, прервавшись, чтобы поаплодировать, когда Мишель подал туза.

Кухня впечатлила Ингу размерами и количеством предметов – блендер, тостер, кофемашина, ряд ножей на магнитной полосе, стена, увешанная сковородками. Электрический свет ослепительно отражался от поверхностей и граней, отчего кухня имела вид кристально чистый и очень нарядный.



– Ого, – не сдержалась Инга. – У тебя тут и правда раздолье.

«Да. Сколько там сейчас, шесть-семь миллионов арабов и мусульман, наводнивших это место? Вы больше не узнаете Париж. Но харкисы другие. Они сражались за нас, и мы были у них в долгу — и мы оставили слишком многих из них позади, чтобы им перерезали глотки из-за того, что мы их не приняли. Мужчины, которые сражались за Францию».

Она вспомнила их разговор в стейк-хаусе, где Илья говорил, что пускает на кухню только «посвященных». Это ее неожиданно расстроило. Если тогда он намекал на секс, то теперь выходило, что Инга полностью вписывается в его правило. Неприятно было осознавать свою предсказуемость.



Илья тем временем протянул ей кружку с кофе, а сам налил себе чай.

«Да, старик был харки. Более того, он получил медаль. Он сражался за нас и во Вьетнаме, там он ее и завоевал».

– Я же говорил, что люблю готовить, – заметил он.



Он вел себя непривычно, не так, как всегда. Обычно он излучал грубоватую самоуверенность, которая казалась Инге почти вульгарной, но на которую она поддавалась именно из-за ее безыскусности. Инге бы хотелось, чтобы к ней подбирали ключ и трепетно открывали замок, – Илья же скорее выламывал крышку, но как бы ей ни был противен этот метод, приходилось признать, что он работает. Однако сейчас Илья не старался произвести на нее впечатление – не заигрывал, не отталкивал, держался вежливо и отстраненно. Эта внезапная нейтральность сбивала Ингу с толку.

«В таком случае, он не был харки. Они были нерегулярными. Похоже, он служил в регулярной армии, возможно, зуав или тиральщик. Так называлось большинство их полков. Им разрешили вернуться во Францию, когда все закончилось, но большинству харкисов было отказано во въезде, и им перерезали горло. И большинство из тех, кто добрался до Франции, были отправлены в лагеря. Это было позорное время. Некоторые из нас делали, что могли. Мне удалось вернуть нескольких моих парней на службу, но это означало оставить их семьи, поэтому большинство из них решили остаться и попытать счастья. Большинство из них поплатились за это.»



Она сделала глоток и поставила кружку на стол позади себя. Может быть, уйти, пока не поздно?

«Как вы узнали, что они были убиты?» Бруно хотел знать.

– Классная квартира, – вежливо сказала Инга. За исключением кухни, квартира показалась ей обычной, а ванная – и вовсе непривлекательной.



Илья тоже сделал глоток из своей кружки.

«Я поддерживал связь с парнями, которых приводил, помогал им устроиться на работу и все такое. Некоторых из них я привлек к своему бизнесу. У них были способы поддерживать связь через свои семьи. Вы знаете, я не очень люблю ходить в церковь, но каждый раз, когда я слышал, что кто-то из моих Харки был убит, я шел и зажигал свечу. Он остановился, посмотрел себе под ноги. «Это было все, что я мог сделать», — пробормотал он. Он откашлялся и сел. «Итак, расскажите мне о нашем арабе, хорошем солдате Франции. Вы знаете, кто его убил?»

– Могу показать тебе остальное, – сказал он.



И опять – если бы при этом он ухмыльнулся или многозначительно на нее посмотрел, Инга тут же сбежала бы, но Илья был сдержан, если не сказать строг. Инга вышла из кухни следом за ним.

«Нет. Наше расследование продолжается, как и говорят представители полиции. Мы только начинаем расследование, и я даже не участвую в нем по-настоящему. Как я уже сказал, им занимается Национальная полиция. Они оборудовали временный офис в выставочных залах.»

В соседней комнате, куда Илья ее привел, одна стена была кирпичной и необработанной, как в лофте. На ней красовалось огромное граффити Бэнкси – девочка, тянущаяся к воздушному шару в виде сердца. У этой стены стояла кровать, у противоположной – шкаф с зеркальными дверцами, в которых и кровать, и девочка отражались. Одна секция шкафа, ближе к окну, не закрывалась – там на полках были расставлены пластинки. За исключением тумбочек у кровати, больше никакой мебели тут не было, и комната выглядела незаконченной – граффити выдавало претензию на модность, которую в процессе отделки вдруг передумали воплощать.



«А как же Лалинде?»

Илья зашел внутрь, но остановился сразу у входа – руки в карманах, слегка покачивается с носка на пятку, явно ждет Ингиных слов. Она медленно прошлась по комнате, не понимая, что тут оценивать: девочка с шаром-сердечком у кровати казалась ей пошлостью, а больше не за что было зацепиться. Подошла к пластинкам.



– Как тебе проигрыватель, который мы подарили? – спросила Инга, скользя взглядом по обложкам. – Ты уже слушал на нем что-нибудь?

«Возможно, здесь даже нет связи. Похоже, это было больше похоже на задержание наркоторговцев», — сказал Бруно, стараясь не сказать своему другу откровенной лжи.



Пластинки из-за отца всегда ассоциировались у нее с джазом, но тут его не было – Инга заметила альбом Земфиры, Depeche Mode и саундтрек к «Убить Билла». Слушать на виниле современную музыку всегда казалось ей пустым снобизмом.

– Хорошо, – равнодушно сказал Илья.

Барон кивнул, не отрывая глаз от игры. Ролло только что допустил две двойные ошибки подряд.

Инга отвернулась от пластинок и выглянула в окно. В свете фонарей было видно дом с граффити напротив.



– Ладно, – решилась Инга. – Я, пожалуй, пойду.

«Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как мы покидали Алжир?» — внезапно спросил он. Бруно покачал головой.



Произнеся это, она посмотрела на Илью, чтобы понять его реакцию. Тот все еще стоял у входа, наполовину загораживая дверь, и не шевелился. Инга не стала дожидаться, пока он что-нибудь скажет, и гордо промаршировала через комнату, напоследок по привычке бросив взгляд в зеркало. Вид у нее был независимый. Это придало ей еще больше уверенности.

«Мы были в Оране, в гавани. Это был хаос. Де Голль подписал мирное соглашение в Эвиане, а затем Парас и половина армии в Алжире совершили этот безумный государственный переворот. Я был единственным офицером в своем подразделении, который отказался присоединиться, и я бы так и сделал, если бы не пошел против де Голля. В любом случае, мои ребята никогда бы не присоединились. К тому времени я командовал взводом новобранцев, молодых французов, и у всех у них были новомодные маленькие транзисторные радиоприемники из Японии, чтобы они могли слушать рок-музыку. Но в то время они также слышали по рации, как де Голль приказывал им не подчиняться любому офицеру, который хотел, чтобы они подняли оружие против Республики, против него, против Франции.

Илья продолжал стоять в дверях и не двинулся с места, даже когда Инга подошла почти вплотную. Она остановилась и подняла на него глаза: он, по-прежнему с руками в карманах, взирал на нее сверху вниз. Лицо непроницаемое. Инга потупилась, но продолжала стоять на месте. Ясно было, что сейчас должно что-то произойти, и Инге очень хотелось, чтобы произошло, но при этом не хотелось нести за это никакой ответственности. Это Илья должен был ради нее нарушать правила – она сама предпочитала оставаться образцом благоразумия. Красноречиво стоять перед его носом, трепетно опустив глаза, – предел флирта, который, решила Инга, она может себе позволить, чтобы потом не корить себя за распущенность.



Илья не целовал ее так долго, что Инга успела испугаться – вдруг он вообще не понял, что ее надо поцеловать? – но потом она заметила краем глаза, как он наклоняется к ней, и подалась навстречу. Он, однако, просто крепко схватил ее за запястье и повлек к кровати. Там Илья отпустил ее и стащил с себя майку. Инга, замешкавшись, принялась расстегивать на себе блузку, пристально разглядывая пуговицы и чувствуя, как он на нее смотрит. От его молчания ей стало немного не по себе. О чем Илья думает, понять было невозможно. Он не выглядел угрожающе или враждебно, но при этом взгляд у него был такой тяжелый, что пригвождал Ингу к земле. Он не помогал ей: проследив за тем, как она наконец совладала с пуговицами, он молча снял с себя джинсы и сел на кровать. Инга сняла юбку. Стоя перед Ильей в нижнем белье, она показалась себе вызывающе голой.

Итак, призывники остались в своих казармах и не двигались — вот что остановило переворот. Они оставались там, пока не прибыли военные корабли, чтобы забрать нас домой».

Он забрался на кровать и отодвинулся, освобождая место. Инга, снова помедлив, последовала за ним. Никакой романтики в происходящем не было, как не было и томительного предвкушения, от которого всегда пустела голова. Инга ясно осознавала все вокруг и из-за этого испытывала все возрастающую неловкость.



Если в прошлый раз Илья изображал чрезмерную страсть, то в этот раз он был совершенно пассивен. Это Ингу озадачило. С одной стороны, она отчетливо ощущала, что мыслями он находится здесь, что его внимание сосредоточено на ней, – каждый раз, когда она открывала глаза, то видела, что он пристально смотрит ей в лицо. С другой стороны, Илья не проявлял никакой инициативы и словно ждал, что она возьмет все управление процессом на себя.

«Это было в 61-м году?» Спросил Бруно. «Генерал Салан и те люди, которые основали ОАГ, те, кто пытался убить де Голля?»

Инга считала, что не испытывает стеснения во время секса, но сейчас чувствовала себя совсем по-другому. Бездействие Ильи, его странная покорность повергали ее в замешательство. Несмотря на то, что это он повел к кровати и начал раздеваться первым, Инге теперь казалось, что она принуждает его, едва ли не мучает, поэтому она временами замедлялась и всматривалась ему в лицо. Илья, однако, ничем не выказывал протеста или неудовольствия, и Инга снова начинала неуверенно двигаться. У нее родилось неприятное ощущение, что она демонстрирует цирковой номер, только и инвентарь для ее трюка, и зритель, наблюдающий за ним, – одно и то же существо. Она сама постоянно думала о том, как выглядит со стороны, и против воли то и дело опускала взгляд вниз, на свои грудь и живот, чтобы удостовериться, что смотрится привлекательно. Грудь подпрыгивала, живот, вообще-то плоский, собирался складкой. Инга впервые почувствовала себя обремененной телом. Тут ей еще пришло в голову, что они с Ильей отражаются в зеркале напротив, – и сейчас это не потешило ее самолюбие, а только заставило устыдиться.



Илья ничего не говорил – он вообще не издавал ни звука. У Инги от неловкости обычные стоны тоже застряли в горле. В комнате было слышно только их дыхание, еле различимый скрип пружин в матрасе и иногда звонкие шлепки, с которыми соприкасались их тела. При всей естественности этого звукового сопровождения Инга никогда не обращала на него внимание раньше и сейчас усилием воли заставляла себя не морщиться – ей было неприятно.

«Совершенно верно», — мрачно сказал барон. «Как бы то ни было, я отправил наше подразделение на десантный корабль, и по дороге мы подобрали тех из моих старых харки, кого смогли найти, или кто был достаточно умен, чтобы понять, что им лучше убираться побыстрее. Мой сержант был со мной всю войну, и ему понравились харки, поэтому он помог. Мы раздобыли несколько мундиров — в них недостатка не было — и просто позволили им сесть к нам на борт. Не было никаких списков, ничего организованного, потому что было так мало офицеров, поэтому я просто запугал их всех на борту».



Когда она окончательно поняла, что Илья не намерен активно участвовать в процессе, она взобралась на него сверху, закрыла глаза и взмолилась про себя, чтобы этот странный секс закончился поскорее. Илья действительно быстро кончил – при этом опять же пугающе беззвучно, – и Инга торопливо скатилась с него, чтобы только положить конец этому недоразумению.

«А когда вы добрались до Франции?» Спросил Бруно. «Как вы доставили их на берег?»

Отвернувшись, она стала изучать стену напротив. Смотреть на Илью ей было стыдно.



Он некоторое время тоже лежал неподвижно, а потом резко сел и сказал куда-то в сторону:

«Они не могли отправить нас всех на военно-морскую базу в Тулоне, где, по крайней мере, у них была какая-то система контроля, поэтому мы пришвартовались в Марселе, в торговом порту, и армия загрузила десятки грузовиков, чтобы отвезти нас на ближайшие базы. Но не было системы, какое подразделение отправляется на какую базу, поэтому мы с сержантом сказали моим ребятам отправиться домой на несколько дней, и если они вернутся в течение недели, я позабочусь, чтобы все было в порядке. Мы все просто сбежали с корабля, сели в любой старый грузовик, и парни, включая моего Харкиса, перепрыгивали через задний борт на каждом углу. Мы совершили набег на вещевые мешки в трюме корабля и достали им гражданскую одежду и несколько франков. Кроме этого, все, что у них было, — это мое имя и адрес».

– Принести твой кофе?



Инга сообразила, что он смотрит на нее через зеркало. Она тоже села на кровати, придерживая одеяло у груди, и, глядя на его отражение, сказала:

«Это звучит безумно», — сказал Бруно. «Я знал, что война в Алжире закончилась беспорядком, но я не знал об этом». Смутно он услышал, как Дугал выкрикнул «файв-фу» со своим забавным акцентом, и четверо мужчин поменялись местами. Казалось, что сеанс почти закончился. Он едва заметил.



– Принеси.

«Вы должны помнить, что в те дни не было компьютеров, — продолжал барон. «Были только списки на бумаге. Мы потеряли своих в суматохе, а патрульный корабль был слишком переполнен для какой-либо надлежащей переклички. То, что не было потеряно, было сожжено мной и сержантом, когда мы вернулись на полковую базу во Фрюсе.

Илья легко встал и, совершенно не стесняясь, голым отправился на кухню. Инга проследила за ним взглядом. Спина у него все же была восхитительная: каждую мышцу можно рассмотреть. Илья долго не возвращался, потом зашумела кофемашина. В спальню он зашел с двумя кружками. Инга сразу отвела глаза.



– Твой кофе остыл, я сделал новый, – сказал он.

Помните, я был единственным офицером, который остался верен, так что они не собирались устраивать мне скандалы. Полковник даже поздравил меня с тем, что я вообще вернул людей».

Держался он так обыденно, словно они случайно встретились у офисного кулера. Ингу изумляла его безмятежность сейчас, его пассивность до этого – у нее вообще все происходящее не укладывалось в голове. Однако на этот раз она твердо пообещала себе не оставлять ситуацию неразрешенной.



Некоторое время они в полной тишине сидели на кровати и отхлебывали из своих кружек. Наконец Инга собралась с духом.

«Гейм и сет», — скомандовал Дугал, и на корте они начали собирать теннисные мячи.



– Я не хочу быть одной из тех женщин, которые выясняют отношения… – начала она.

– Так не будь, – перебил ее Илья.

«Лучше всего я помню самый последний момент, — сказал барон, — был самый последний. Я остался у подножия трапа, пытаясь убедиться, что все мои люди на месте. Я был на борту одним из последних. И один из алжирских докеров стоял там у кнехта, готовый сбросить корабельный канат. Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «В следующий раз мы вторгнемся к вам». Вот так. И он не сводил с меня глаз, пока я не повернулся и не поднялся на борт корабля. Я никогда этого не забуду. И когда я смотрю на Францию в эти дни, я знаю, что он был прав».

Инга осеклась.



– Нет, – упрямо сказала она после паузы. – Видимо, все же буду. Я не понимаю, что происходит и что значит твое поведение.

– Мне кажется, происходит то, что называется сексом, – сказал Илья, невинно глядя на нее.

Как всегда после игры, группа мужчин вернулась в здание клуба, на этот раз медленно, поскольку дождь прекратился. Они приняли душ, а затем принесли из своих машин ингредиенты для своего торжественного пятничного обеда. Бруно предоставил яйца от своих кур и зелень со своего сада. Ранней весной он сорвал бутон де писенлит, крошечные зеленые бутоны одуванчика, но теперь это был молодой чеснок, петрушка с плоскими листьями и несколько собственных трюфелей, которые он хранил в масле с зимы. Мишель принес свои собственные паштеты и рилетты, приготовленные из свиньи, которую они собирались зарезать в феврале, вопреки правилам Европейского союза. Дугал принес хлеб, сыр и бутылку шотландского виски, которые они взяли в качестве аперитива после первого утоляющего жажду пива из-под крана в баре clubhouse. Ролло принес бифштексы, Ксавье — салат и пирог с начинкой, а барон подал вино, Сент-Эмильон 98-го года, которое было попробовано и признано лучшим.

Инга, впервые за вечер различив на его лице какую-то отчетливую эмоцию, приободрилась.



– Я имею в виду, что после секса ты меня на работе как будто не замечаешь. Потом целуешь в лифте. Потом снова не замечаешь. Это странно, тебе не кажется?

Бруно готовил, как всегда, и когда они накрыли на стол и приготовили салат, мужчины собрались у люка между кухней и баром. Обычно они шутили и сплетничали, но на этот раз у них на уме была только одна тема.



– А ты бы хотела, чтобы как я тебя замечал? Целовал у всех на глазах?

«Все, что я могу сказать, это то, что у нас пока нет никаких твердых улик, а значит, и явного подозреваемого нет», — сказал им Бруно, разбивая дюжину яиц, разжигая гриль для стейков и бросая на сковороду кусочек несоленого сливочного масла. Он начал нарезать трюфель очень тонкими ломтиками. «У нас есть несколько зацепок, которым мы следуем. Некоторые указывают в одну сторону, некоторые в другую, и о некоторых из них я не знаю, потому что я нахожусь на периферии этого расследования. Это все, что я могу сказать».

– Нет, – смутилась Инга. – Но ты и наедине со мной никак не общаешься. Я все время ломала голову, что ты об этом думаешь.



«Сын доктора был арестован вместе с бандой головорезов из Национального фронта», — сказал Ксавье. «Это мы знаем».

– Ты придаешь всему слишком большое значение, – сказал Илья и поставил кружку на тумбочку.



Инге показалось, что в его голосе прозвучало самодовольство. Вытянувшись на кровати, он положил голову ей на колени.

«Возможно, это не связано», — сказал Бруно.

Инга нерешительно провела рукой по его волосам. Волосы были в геле. Он что, даже когда сидит дома, их укладывает? Она не понимала, что делать. Инга надеялась, вызвав его на разговор, честно рассказать о том, что ее беспокоит, но Илья явно не разделял ее настрой. Его безучастность показалась ей обидной.



– Я просто хочу чувствовать себя в офисе комфортно, – сухо сказала она. – Я думала, мы взрослые люди и можем не смешивать личные отношения и рабочие.

«Это выглядит взаимосвязанным», — сказал Мишель. «Головорезы из Национального фронта и свастика, вырезанная на груди бедного старого ублюдка. Кто еще мог это сделать?»



– Ты произносишь эти слова голой в постели с начальником, – заметил Илья. Он говорил с деланой серьезностью, но Инга видела, что в глазах у него блестит веселье. Сейчас он куда больше походил на себя прежнего, каким она привыкла его видеть. – Тебе не кажется, что это максимальная степень смешения личного и рабочего?

Инга убрала руку с его головы.

«Возможно, убийца сделал это, чтобы бросить тень подозрения на кого-то другого», — предположил Бруно. «Вы об этом подумали?»

– Ну и что мы будем делать? – спросила она раздраженнее, чем хотела.



– Да ничего не будем. Работать, как раньше.

«Сын какого доктора?» — спросил Ролло.

Инга помолчала, ища слова.



– Останешься у меня на ночь? – спросил Илья как ни в чем не бывало, и в Инге снова зажглась надежда. Может быть, из таких маленьких штрихов и сложится в конце концов определенность.

«Геллетро», — сказал Ксавье.

– Только завтра утром мне надо будет совсем рано от тебя уйти, чтобы заехать домой, – сказала она.





«Молодой Ричард?» — испуганно переспросил Ролло. «Он все еще в лицее».



В тот вечер они заказали доставку еды, потому что Илья объявил, что ему лень готовить (хотя Инга и не просила), а потом сели смотреть какое-то смешное шоу на ютубе. Инга относилась к смешным шоу с равнодушием, переходящим в неприязнь, но сразу согласилась – устанавливать свои правила ей показалось рано. Илья дал ей футболку, чтобы она могла ходить в ней по дому, они забрались в кровать и укрылись одеялом. Инга некоторое время не могла решиться сесть к Илье ближе. Как и только что, во время секса, она сейчас удивительно хорошо осознавала себя, свое положение на кровати, положение Ильи, фиксировала их движения и просчитывала в голове допустимость дотронуться до него или положить голову на плечо. Илья, кажется, не испытывал подобных проблем: он выглядел совершенно расслабленным. На девятой минуте ролика он приобнял Ингу и притянул к себе, продолжая смотреть в экран и время от времени усмехаться. В его жесте не было нежности – даже наоборот, он вышел на редкость фамильярным, но Инга не стала сопротивляться и послушно положила голову Илье на грудь. Довольно скоро у нее затекла рука, а потом и шея, но Инга терпела, потому что неподвижность была ее укрытием: она исподтишка следила за Ильей в зеркале. Его лицо не выражало ничего, кроме вовлеченности в происходящее на экране. Инге пришло в голову сравнение, что она как летчик, ведущий самолет в кромешном тумане. Она считала, что хорошо разбирается в людях и знает, как себя с ними вести, но Илья оставался настолько закрытым и так противился любым ее попыткам разобраться в нем, что она чувствовала себя совершенно дезориентированной.

«На этой неделе он прогуливал учебу в лицее. Он подделал записку от своего отца», — сказал Бруно, бросая взбитые яйца в шипящее масло и свежий чеснок. Когда основа для омлета начала готовиться, он бросил туда нарезанный трюфель и покрутил сковороду.



Илья к ней не приставал, и Инга была рада: еще одного такого безжизненного секса она бы не вынесла. В двенадцать они решили ложиться, и по размеренному дыханию Ильи Инга поняла, что он уснул почти мгновенно. Она же долго не спала: слышала шуршание шин за окном и смотрела на потолок, по которому перемещались жемчужные отсветы фар.

«Из Национального фронта? Ричард?» Переспросил Ролло с недоверием в голосе. «Я понятия не имел, когда он учился в здешнем колледже. Ну, тогда он был моложе».

Инга проснулась от своего будильника. За окном был непроницаемый мрак. Илья сонно зашевелился рядом и положил руку на нее – не обнял, а просто положил руку. Инга выскользнула из-под его руки и принялась одеваться.



– Мне нравится, как ты выглядишь голой, – пробормотал Илья, и Инга от неожиданности подскочила. Она была уверена, что он спит.

Он сделал паузу. «Ну, я полагаю, что было одно дело, драка с одним из племянников Мому, но ничего серьезного. Два разбитых носа и несколько обзывательств, обычное дело. Я отстранил их обоих от занятий на день и отправил записку родителям.»



Его замечание неожиданно ее окрылило – в нем была та самая нормальность, которую Инга тщетно старалась отыскать вчера. Она улыбнулась Илье и стала одеваться медленнее, бросая на него лукавые взгляды. Илья, однако, лежал с закрытыми глазами. Собравшись, Инга снова забралась на кровать и поцеловала его в щеку.

«Драка с арабом? С одним из племянников Мому, а потом убивают отца Мому?» — сказал барон. «Звучит многозначительно. Что это было за обзывательство?

– Сколько времени? – спросил Илья, по-прежнему не открывая глаз.



– Шесть утра.

Сейл бер — грязный араб, что-то в этом роде?»

– Тебе вызвать такси?