Рука тощего инстинктивно метнулась к ножу.

– Используй на ней… – стоявшая рядом с ним беременная девушка с явным трудом припоминала нужное слово. – Используй… ленту.

Ленту. Похоже, он зримо представил себе нужную вещь. Резко толкнув женщину на колени, он поспешил вглубь пещеры, но тут же вернулся обратно – там царила темнота, он ни зги не видел – и схватил факел. Лора между тем безостановочно голосила.

– Заткнись! – повторил тощий мужчина тупо, словно настроенный на единственное слово автоответчик, и с силой ударил ее кулаком по макушке. Девушка прикусила язык, и в углу рта у нее выступила кровь, но это не остановило ее жалкий, надрывный скулеж – не плач и не вой, а что-то между. Тощий тем временем сбегал за лентой, вернулся, оторвал от рулона серебристой армированной изолировки короткий кусок и залепил Лоре рот. Он взял ее мотающуюся из стороны в сторону голову в крепкий захват и попытался разгладить края грязными пальцами. Член его тем временем уныло обвис – вся эта возня отбивала у тощего охоту. Перепачканная слезами и соплями Лора, уже не та чистенькая городская бабенка, а почти что такая же чумазая дикарка, как и остальные женщины пещеры, ему не нравилась. А еще больше ему не нравился издаваемый ею шум – какие-то мяукающие, скулящие и к тому же странно булькающие звуки: дышать она сейчас могла только через нос.

И тогда раздосадованный тощий понял, что лучше просто убить эту дуру.

Идея взволновала его. Мелко подрагивающей рукой тощий вынул нож из зубовного захвата и положил его на землю перед собой, затем на мгновение засунул рулон изоленты в рот. Перевернув Лору на живот, он уперся коленом ей в спину, сграбастал обе ее руки и стал туго мотать ленту на сведенные вместе силой запястья. Она не сопротивлялась ему. Она все еще слабо рыдала.

Он скользнул пальцами в ее коротко подстриженные волосы и оттянул голову назад, пока ее спина не выгнулась, а лоб не прижался к его члену. Он почувствовал, что тот снова начал подниматься. Он сжал ей ноздри, так что она не могла дышать, а затем, когда увидел страх и отчаяние в ее глазах, когда все ее тело заходило ходуном под ним – отпустил. Лора судорожно всхрапнула. Захихикав, тощий снова зажал ей нос, но теперь уже не отпускал.

Так прошло секунд пятнадцать. Тощий видел, что она старается вести себя спокойно, явно надеясь на то, что он снова, как и прежде, отпустит ее, но затем явно почувствовал ее сомнения, вскоре сменившиеся самым настоящим ужасом. Лицо Лоры обрело пунцовый оттенок. Она задергалась из стороны в сторону, силясь стряхнуть тощего с себя, сбросить вцепившуюся в волосы руку. Он же продолжал крепко удерживать ее. Она попыталась было завалиться всем телом вперед, но он и на сей раз пресек все попытки. Из-под полоски ленты наружу рвались стоны и мычание. Тощий почувствовал, как тело девушки стало постепенно слабеть, а еще через несколько секунд и вовсе безжизненно обмякло под ним. Приподняв ей веки, тощий придирчиво изучил зрачки.

Лора все еще была жива.

Меж бедер у нее зажурчал ручеек – она обмочилась.

Сухо хохотнув и отпустив ее, тощий отмерил еще один длинный и широкий кусок ленты. Лора, лежащая кучей на мокром полу, откашлялась и снова стала дышать ровно. Он ухмыльнулся, снова запустил руку в ее волосы, услышал, как она пытается закричать. Крик резонировал в ее ноздрях, а через мгновение стал пронзительным и далеким, когда он зажал рукой ее лицо и вставил ленту ей в ноздри, а затем большим и указательным пальцами разгладил по крыльям носа и щекам.

На этот раз ее сопротивление было огромным, подхлестнутым силой слепой паники. Она попыталась встать, но мучитель снова оттянул ее за волосы назад, одновременно с этим свободной рукой толкая в спину. Она качнулась вперед, пытаясь лягнуть его то одной, то другой ногой, брыкаясь и с силой царапая ими пол пещеры. Мардж увидела, как на ногах Лоры стали обламываться ногти; покуда имелся простор для маневра, она жестоко, яростно пинала своего врага. Мардж увидела, как тощий оскалился и резко потянул ее за волосы. В какой-то момент под натиском Лоры он даже слегка покачнулся, потеряв равновесие, и ей удалось перевернуться на бок, оказавшись лицом к клетке. В тот же миг Мардж увидела промелькнувшее в глазах Лоры выражение жуткого страха и мольбы; и в этот самый момент тощий, отпустив ее волосы, потянулся к ножу.

Он поднял нож над головой и с силой ударил им Лору в спину. Мардж услышала ее приглушенный крик, увидела, как девушка крепко зажмурилась от боли. Однако что-то у тощего вышло не так, что-то не сработало. Бормоча какую-то безумную скороговорку, он рывком извлек нож из раны и снова поднял его.

Лора теперь боролась будто с удвоенной силой. Нож сверкнул снова и скрежетнул по кости с омерзительным звуком. «Ему никак не удается убить ее, – подумала Мардж. – Бьет в позвоночник – промахивается мимо легких; лезвие не проходит». Тощий снова всадил нож в тело девушки, и Мардж опять услышала тот же чудовищный скрежет. С яростью рванув лезвие из раны, дикарь издал хриплый вопль, полный звериного нетерпения.

Четвертый удар пришелся-таки в цель – лезвие глубоко увязло в боку у Лоры, неудачно перевернувшейся как раз в этот момент. Мардж увидела, как темная ткань ее блузки начала блестеть. Лора завалилась на спину и ударила тощего коленом; за ее залепленными изолентой губами трепетал мученический стон. Ее нога прошла в каком-то дюйме от его головы, и тогда он ударил ее ножом в живот.

Рана вышла глубокой, рваной, кровь забила из нее мелким фонтанчиком.

И даже этого оказалось мало, чтобы убить Лору.

Она попыталась проползти по полу, но поскользнулась и снова завалилась на спину. Взбрыкнула ногами – но устрашающий запас отчаянной силы, ожививший ее, стал быстро угасать. В одно безжалостное движение тощий рассек ей икру снизу доверху, перехватив ногу. Когда он отпустил ее, нога безвольно шлепнулась о каменный пол.

Исход предрешался у Мардж на глазах.

Мужчина насел на Лору сверху, одной рукой схватил ее за подбородок, поднял его, а другой вонзил нож ей в горло чуть выше ключицы. В воздух взлетел новый алый фонтан.

Мардж спрятала лицо в ладонях.

И все же, что удивительно, когда она отняла их, Лора все еще была жива – ее зрачки лихорадочно двигались, она вбирала воздух маленькими нервными глотками.

Сдернув изоленту с ее рта и носа, тощий снова удалился в дальний отсек пещеры.

Вернулся он, держа в руке топор.



4:17

Двигаясь среди огромных плоских гранитных плит, Ник следовал за мужчиной на осторожном отдалении. Он подыскал себе оружие, причем довольно солидное – прочную выдубленную временем корягу длиной фута в три и толщиной в добрую пару дюймов. Чем-то походила эта штука на полицейскую дубинку. Как раз такой много лет назад ему чуть не раскроили череп, когда он участвовал в приснопамятном бостонском марше против войны во Вьетнаме. Тогда он ненавидел копов. Сейчас он на них уповал. Имелись все основания полагать, что палка будет необходима. Когда он нападет на них, в револьвере будет всего шесть пуль, и даже если каждый выстрел попадет в цель – он все равно проиграет. Эта идея напугала его до чертиков. В мозгу бесконечно повторялось: «Не хватит. Не хватит. Сразу со всеми мне не расправиться». Предстоял рукопашный бой с племенем психов.

Конечно, попытка не пытка. Сдаваться сейчас – позорно. Ник уже успел увидеть, что они способны сделать с беззащитной женщиной, знал о последствиях и понимал, что отступление обошлось бы ненавистью к себе до скончания дней. Нравилось ему это или нет, он попросту не мог оставить Мардж в таком положении. «А если бы к ним попала одна Лора, – подумалось ему, – был бы я сейчас здесь?» Ник сам не знал ответа на этот вопрос. Все упиралось в Мардж – за нее он будто нес ответственность. Чувство локтя всегда играло в его жизни большую роль, а сейчас накатило с особой силой. Он ощущал то ужас, то дикий восторг – очередная схватка уже ждет. Он выиграл в первый раз – ну, или не проиграл, – не спасует и в этот раз.

Ник вспомнил, как несколько лет назад угодил в автокатастрофу. День был жаркий и солнечный, а дороги – скользкими после недавно прошедшего ливня. «Фольксваген» какого-то лихача взялся обгонять его, задом врезался в его левый передний бампер и выбил за обочину. С тех пор в его памяти остался ясный момент – как он повис в воздухе, а машина перевернулась и резко рухнула крышей вниз. О стальных дверях он тогда не думал, хотя именно двери спасли его задницу и не позволили раздавиться изнутри. Он только и думал в процессе об одном: «Ну ничего, неприятность эту мы переживем, со мной все в порядке будет…»

Именно это и произошло. Он отделался лишь легким сотрясением. Позже, когда он делился историей с друзьями, все уверяли его, что он небывало удачливый тип. Но самому Нику так не казалось. Он знал, что тогда его спасло предвидение – позволившее в нужный момент расслабиться и упасть, уберегшее от всякой угрожающей здоровью паники. Схожее чувство он испытывал и сейчас – смесь страха и возбуждения с лежавшим в их основе оптимизмом; чувство, вопреки всем превратностям судьбы, просто неспособное обмануть. Что-то словно подсказывало Нику: этой ночью он не умрет. При этом он искренне надеялся, что не бравирует попусту на краю пропасти, как висельник или смертельно больной человек, – ведь наверняка Джон Кеннеди тоже, пока еще оставался в сознании, тешился надеждами по дороге в госпиталь… хотя половина его мозга уже была вынесена к черту.

Глядя, как мужчина в красной рубахе бредет впереди него по береговой линии, Ник перехватил поудобнее корягу, наслаждаясь ее весом. «Это для тебя, большой восьмипалый ублюдок, пускающий слюни, – подумал он. – Если хоть что-то от меня зависит – ты сдохнешь первым. За меня. И за Карлу».

Сильный, но осторожный, он держал ухо востро.

И полз по камням за врагом.



4:20

«Неудивительно, что копов часто ругают», – подумал Питерс. Сколько времени ушло на сборы? Полчаса. И это – только на гребаные сборы. Как будто никто не понимает, что в эту ночь события раскручиваются со скоростью торнадо. Под конец он так изнервничался, что чуть было не выполнил своей угрозы и не послал вперед Уиллиса на пару с Шерингом. Впрочем, едва ли бы он так поступил на самом деле – добросовестный шериф ни за что не поступил бы так со своими подопечными. Их вины нет – эти двое честно несли службу, да и хороший коп – это все-таки и не герой боевика, и не пушечное мясо. «В эту ночь хватит с меня смертей», – здраво рассудил шериф.

К моменту прибытия экипажа «Скорой» фотографы уже работали вовсю. Питерс и Шеринг стояли у кострища и наблюдали за тем, как низенький и тщедушный мужчина в идеально выглаженной кипенно-белой рубашке и при аккуратном галстуке – и это в такую-то рань! – добросовестно запечатлевает на пленку обугленные останки того, что когда-то было человеческим телом. За ними собралось не менее дюжины вооруженных дробовиками и готовых ко всему парней. Питерс разжился обрезом – оружием из собственной коллекции, прибереженным как раз для таких вот форс-мажоров. Он заметил Уиллиса во второй группе людей, суетившихся возле дома, и, кашлянув, чтобы убрать хрипотцу, громко окликнул его:

– Дейл! А ну-ка поди сюда, сынок!

Уиллис махнул полицейским рукой – те как раз выгружались из машины. «Еще одна дюжина», – подумал Питерс и принялся считать по головам. Точно, целая дюжина. Вторая.

– Извини, шеф, – сказал Дейл, подойдя. – Мотт захотел получить информацию об их автомобилях.

– Пусть он получит то, что ему нужно, по радио, – сказал Питерс. – У нас здесь много работы и без этого. Говоришь, есть две тропинки, ведущие к пляжу?

– Все так. Мне известны целых две. Ответвляются от основной в паре сотен ярдов спуска. Насколько я помню, одна из них не слишком часто используется.

– Заброшена?

– Вроде того. Не без препятствий, в общем.

– Ты хорошо это помнишь?

– Ну… вроде да.

– Отлично, – сказал Питерс. – Мы с Шерингом пойдем по первой тропинке, ровной и чистой – не хватало еще мне заблудиться в этих местах, – а ты возьмешь свою группу и поведешь ее по этой самой заросшей тропе. Ежели свезет, в итоге мы встретимся у воды.

– Если меня не подводит память, мы зайдем вам за спину, – сказал Уиллис. – Разница выйдет – минут пять в нашу пользу.

– Вот и отличный повод пошевеливаться. Правда же?

– Правда, шеф, – Уиллис улыбнулся.

Питерс поймал себя на мысли о том, что особо себя торопить не станет.

– Держите ухо востро. Если кого заметите, не спешите открывать пальбу. Стреляйте только в самом крайнем случае. Мы уже установили личности двух оставшихся женщин, и мне не хочется без особой надобности подвергать их жизни опасности. Если получится, постараемся отбить их целыми и невредимыми. И помни, точную численность противника мы не знаем. Будь осторожен!

– Понял, шеф.

Питерс повернулся к Шерингу:

– Сэм, ты готов?

– А ты сам-то всегда готов?

Питерс усмехнулся:

– Далеко не всегда. Но тебе, сынок, я скажу вот что. Окажи мне услугу, сбегай к «Скорой» и скажи им, чтобы до нашего возвращения никуда не уезжали. Мы тем временем пойдем вперед, а ты догоняй. И не занимайся там никакой ерундой. Да, еще скажи – если к нашему возвращению их здесь не окажется, я накатаю в медицинский департамент округа столько жалоб, что ими можно будет устелить дорогу отсюда до Бангора.

– Где ты возьмешь столько казенной бумаги, Джордж?

– Я уж разберусь, Сэм. Потребуется – сам ее куплю.

– Твое дело, старик.

– Именно. Мое. Ну, парни, по коням?

Питерс повернулся и пошел по узкой тропе. За ним двинулся отряд полицейских. Никто не достал из поясного кармана табельный фонарик – луна стояла высоко и более чем ярко освещала окрестности. Не успели они еще скрыться из виду, как их догнал Шеринг.

– Они тебя послали, Джордж, – сказал помощник шерифу. – Сказали, что жалобами твоими весь Бангор полгода подтираться будет. Но они не уедут. Пообещали ждать нас.

– Ну, мне другого и не нужно. – Питерс покачал головой. – Вот они какие, иуды! То есть я, старый коп с одышкой и лишним весом, должен с риском для себя шнырять по лесу ночью, и это нормально. А как немного подежурить в относительной безопасности – это мы, значит, не можем. Говорю тебе, Сэм, с каждым годом эти люди все безбожнее…

– А есть ли Бог? – отозвался Шеринг нехотя. – Я вот его не видел.

Оба – и шериф, и помощник – умолкли.

Их напряженные взгляды скрестились на пустой дороге, стелющейся впереди.



4:22

Мужчина в красной охотничьей рубашке шел по пляжу в каком-то оцепенении, не подозревая, что за ним следят. Как ни крути, а получалось, что он не только упустил жертву, но и не обнаружил ее следов где-либо в лесу. Это могло означать только одно – тот парень все еще где-то в доме. Краснорубашечник не знал, как такое могло быть, но не мог прийти к другому выводу.

Он чуть ли не вдвое прибавил шагу, торопясь назад к дому, – но лишь обнаружил, что всю местность уже заполонили какие-то новые люди. И, что хуже, все – вооруженные. Среди них не было того нужного ему мужчины из дома – видимо, его уже увели в безопасное место.

Краснорубашечник понимал – теперь стае придется покинуть пещеру и углубиться на север, еще дальше в лес. Ему придется рассказать соплеменникам об этом, и это его угнетало. Они скажут, что это его вина. Он был старшим, и его обвинят в провале охоты, в том, что он не смог выследить последнего выжившего. Его разозлило то, что о нем так плохо подумают. Гнев затуманивал глаза, он не мог думать ни о чем другом. Гнев притупил его чувства и не позволял услышать, как человек, назначенный ему в жертву, неуклюже движется позади.

Делая каждое свое движение как можно более неслышимым.

Припадая к камням.

Охотясь на него.



4:25

Мардж не знала, жива ли еще Лора. Можно ли жить после стольких ударов ножом? Она наблюдала столько, сколько было возможно, и Лора все еще была жива, когда Мардж уже не могла этого выносить, когда в ее желудке не осталось ничего, от чего можно было бы избавиться.

Она видела, как мужчина вылил ей в лицо ведро вонючей воды, как затрепетали ее веки. Тощий запалил над костром еще один факел, на смену прогоревшему, и прислонил к стене. С тупым ужасом она наблюдала, как мужчина наклонился над Лорой и ножом срезал с нее мокрые джинсы, сорвал окровавленную рубашку с тела. Она старалась не смотреть на Лору, а только на душегуба. Тощий придавил руку девушки к полу, замахнулся; прежде чем Мардж поняла, что к чему, лезвие топора обрушилось на сгиб локтя, отделив все, что было ниже.

В тот раз, когда ее вырвало, внутри ее еще что-то осталось.

Она услышала громкий шипящий звук, и ужасная вонь наполнила комнату. Дрожа, Мардж повернулась, чтобы снова посмотреть на тощего, и увидела, что он прижег ее рану факелом. После дикарь уселся на пол, скрестив ноги, и стал пить кровь Лоры, сцеженную им в щербатую миску.

От скользкого пола и черной блестящей раны вздымался пар. Возможно, Мардж и тогда стошнило, но теперь она не могла вспомнить. Глаза Лоры были все так же открыты. «Наверное, она уже ничего не чувствует, – думала Мардж, – ничего не понимает. Наверняка у нее шок». Тощий бросил пустую миску и подтянул ее оставшуюся руку по полу к себе; глаза Лоры загорелись знанием и ужасом, и Мардж поняла – спасительное забытье не снизошло на нее.

За секунду до удара топора о мясо она успела отвернуться. Она откинулась к дальней стенке клетки, почти вплотную прижавшись к лежавшему там пареньку, и зажала ладонями уши, чтобы не слушать все эти звуки – шелест пламени и жуткий плеск вытекающей из ран крови, треск костей и сдавленные крики. Ноздри снова защекотала вонь паленого мяса. Он снова прижег рану. Тощий старался как можно дольше поддерживать в ней жизнь, и Лора подыгрывала ему, продолжая инстинктивно, слепо цепляться за жизнь. Разве не понимала она, что в данном положении ей гораздо лучше умереть? Какую же злую шутку сотворила над ней природа – ее выносливость оказалась не менее жестокой, чем выходки этого дикаря. «А что буду делать я, – думала Мардж, – если… нет, не если, а когда подойдет моя очередь сносить все это? Я тоже буду молиться о том, чтобы шок поскорее меня прикончил? Я, протянув так долго, буду надеяться на смерть?.. А как бы вела себя Карла на моем месте?»

Мысли о сестре резанули глубоко, задели только-только переставшие вибрировать струны души. Казалось, что этому кошмару не будет конца; но вот наступила тишина, и она снова повернулась к бойне лицом. Мардж просто надо было – ради себя самой и ради Лоры – увидеть, что тощий сотворил с ней. И все-таки, чтобы сделать это, ей пришлось собрать всю волю. Снова открыв глаза, она очень быстро убедилась, что ее мужество вычерпано до самого дна. «Воля к жизни», «непокорность» – как это дерьмо ни называй, а отметки-то все равно на нуле.

Все тело Мардж заходило ходуном. Она сама не заметила, когда начался этот тремор, но он очень быстро забирал остатки ее сил, это трудно было не отметить.

У Лоры были по локоть отрублены руки, и по колено – ноги. Все обрубки тощий сложил здесь же, рядом с ней, как дрова. Лора меж тем не умирала. Веки, прикрывавшие ее остекленевшие глаза, изредка вздрагивали, а грудь вздымалась и опадала в судорожных, спазматических вздохах.

Ее рот был широко открыт. Он насадил ее язык на рыболовный крючок – и теперь медленно тянул его наружу, ухмыляясь в слепом удовольствии идиота, наблюдая, как кровь стекает у Лоры по подбородку и капает на грудь. Тощий полез в карман и снова вынул нож; зафиксировав лезвие, он потянул крючок еще немного, осторожно подрезал язык у корня, с одной и с другой стороны, и, когда тот повис на одной только пленке, рывком выдернул его. Он немного подержал насаженный на крючок орган перед глазами, словно любуясь. Встав перед Лорой на колени и убедившись, что она видит, он снял его с железного зацепа, сунул в рот и начал с чавканьем жевать.

Потом тощий подполз поближе, и лезвие блеснуло где-то между ног Лоры. Так и не получив свое более естественным образом, изверг прибег к другому типу изнасилования.

Вопль, заглушенный изолентой, обрел какое-то совсем уж нечеловеческое качество. Он спиралью взвился под своды пещеры, забился где-то на дальнем конце диапазона, где человеческое ухо еще способно постичь звук, – и вмиг упал до какого-то жуткого утробного хрюканья, а потом и вовсе оборвался, как обрезанный.

Именно тогда Мардж, сидя на полу клетки, зажмурившись и качаясь из стороны в сторону, поклялась убить тощего, если сможет.

Годишься ли ты на что-нибудь без своей острой железки, вонючее чмо?

Вскоре она услышала, как ключ проворачивается в замке ее неволи, и тогда для гнева в душе просто не оставалось места – все вытеснил ужас, глубокий и всеохватный. Мардж с такой силой вцепилась в руку лежавшего на дне клетки паренька, что тот даже вскрикнул и отпрянул от нее.

– Нет, – проговорила она, – останься, прошу. Прошу, помоги мне!

Она понимала, что в полубреду путала его с Ником. Ник так и не пришел – либо его подловили и убили, либо он и вовсе бросил ее здесь, предпочел спасти не ее, а собственную шкуру… и, в общем-то, имел на то полное право. «О, помогите же мне, хоть кто-нибудь!» – взмолилась она, взывая к кому угодно, ко всем и каждому в огромном внешнем мире. Но здесь, рядом с ней, был лишь этот паренек с мертвенным покоем в глазах.

Дверь клетки открылась. Глаза Мардж быстро обыскали комнату, но она не увидела ничего, что могло бы ей помочь. Она не обращала внимания ни на детей, сгрудившихся у костра, ни на двух женщин, стоявших и наблюдавших за ней. Она лишь увидела, что Лора наконец-то умерла – для этого потребовалось рассечь ее от вульвы до верхних ребер. Кишки бывшей новой девушки Ника валялись темной грудой неподалеку, вытянутые через дыру в брюшной полости. Тощий весь перемазался кровью и стал жуткой тенью, надвигающейся на Мардж из пустоты… Пещера была полна людей, но пуста, ведь ничто здесь не способно было предложить ей помощь. Только помощи Мардж и жаждала в этот черный час.

Она крепко держала мальчика и пыталась отговорить его уйти.

И он, конечно, никуда не уходил – ибо попросту не мог.

Длинные тонкие пальцы тощего сомкнулись на предплечье Мардж. Он медленно, почти бережно вытащил ее из клетки. У него была твердая, мозолистая рука, скользкая от темной крови. Она попыталась вцепиться в мальчика, но тот оттолкнул ее – с силой, будто бы даже раздраженно, будто она ему чем-то помешала, – и отполз назад в тень, в дальний угол клетки. Мардж вцепилась в решетку, но ей не хватило сил удержаться, и тощий вытащил ее, как ребенка из кроватки. Слезы ослепили ее, растеклись по щекам, но она не издавала ни звука, из-за чего в пещере стало неестественно тихо. Вспомнив, до чего плач довел Лору, Мардж заставила себя заткнуться.

«Не борись с ним, – подумала она. – Действуй осторожно».

Он поставил ее к стене, напротив останков Лоры. Уставился на нее. Тишина стала еще острее. Руки тощего легли ей на грудь, крепко сдавили. Она перевела взгляд на темный потолок и попыталась не чувствовать его, попыталась ничего не чувствовать, но мурашки все равно побежали по коже, соски напряглись. «Прошу, будь осторожна», – молила она себя. Пальцы тощего гуляли по телу Мардж, как мерзкие насекомые; она силилась стоять твердо и не уклоняться от его прикосновений, чтобы не дать ему повода причинить ей вред. Затем он с силой хлопнул ее по затылку.

Внезапный удар заставил ее подпрыгнуть. Ему это понравилось. Он засмеялся и еще раз ударил ее. Вопреки своему желанию, она почувствовала, как к ней возвращается гнев. «Ох, нет, – подумала она, – успокойся, пожалуйста, не борись с ним».

Он ударил в третий раз, одновременно нанеся апперкот под грудь, и Мардж с трудом сдержала крик боли. По ее слуху резанул издевательский смех пещерных женщин, похожий на грай дроздов. Тощий отскочил назад и зашелся в приступе громкого, какого-то икающего хохота. Она почувствовала, как внутри ее, под покровом сосредоточенного притворства, что-то словно надломилось, и тут же заметила, как стремительно и бесконтрольно стал нарастать поток доселе сдерживаемого гнева.

Сжав руку в кулак, Мардж с силой зарядила ему в ответ.

И почувствовала себя прямо-таки на седьмом небе от счастья.

Она не была крупной женщиной, но за этим выпадом стояла вся сила ее тела. Кулак врезался тощему в голову, непосредственно за ухом, и он даже покачнулся, непонимающим взглядом уставившись на нее. Мардж услышала, как за спиной женщины и дети зашлись в дружном хохоте – на сей раз уже явно не над ней. Она сделала шаг вперед и снова ударила его, опять в голову, на сей раз точно в ухо.

Тощий завыл, и она потеряла контроль над собой.

Яростные удары посыпались один за другим. Ожесточившись, Мардж продолжала наступать на врага, тесня его назад, снова и снова обрушивая на него всю мощь, совершенно не обращая внимания на боль в руках. Разумеется, существенного вреда она ему причинить не могла, но эта атака явно смутила, обескуражила его – он даже непроизвольно поднял ладони, защищая лицо. Заметив это, женщины расхохотались пуще прежнего, и Мардж на мгновение испытала подлинный триумф победы. «Прикончи этого говноеда, – подумала она. – Боже праведный, помоги мне убить этого паскудника!» Дикая, ликующая, находящаяся на грани полного бессилия, она упорно продолжала наступать, и удар за ударом обрушивался на обескураженного тощего, находя все более уязвимые места. Но ее накал спадал, и она, отмечая это про себя, жалела о проявленном безрассудстве. Она не могла всерьез навредить ему. Что ждет ее, когда силы покинут совсем?

Тощий уклонился от очередного удара, отступил назад и с ухмылкой сунул руку в карман. Холодный блеск ножевой стали вновь явил себя пещерному миру. Лезвие застыло в полуоткрытом состоянии, как кобра, еще не бросившаяся, но уже недобро показывающая раздвоенный язык. Мардж застыла, и на нее снизошло тяжкое изнеможение – вся пещера качнулась перед глазами, и она едва не повалилась ничком.

Медленно пятясь назад и пытаясь унять головокружение, она пробормотала:

– Нет… пожалуйста. Пожалуйста, все что угодно, только не режьте меня, как Лору. Я… извините, мне очень жаль… прошу…

Он приблизился к ней. Она не могла сказать, о чем он думает и что будет делать. Она не могла оторвать взгляда от ножа. Холодная стена пещеры в какой-то момент будто выросла за спиной.

Тощий так и не распрямил лезвие в рукоятке – похоже, он даже не разозлился. Его позабавило то, что она пыталась бороться. И все равно нужно поставить ее на место. Пусть бабы поймут, что над ним нельзя смеяться. Приблизившись к Мардж почти вплотную, он ударил ее по голове рукояткой ножа. Вышло несильно, но все же болезненно. Явно играя с ней в своей садистской манере, тощий стукнул ее по макушке еще раз. Чтобы припугнуть Мардж и лишить возможности определить, откуда последует очередной удар, он принялся перекидывать нож из одной руки в другую. Последовал стремительный выпад в ухо – туда же, куда ударила его она. Мардж коротко вскрикнула, и сбоку по шее у нее потекла струйка крови.

Толкнув ее спиной на стену, тощий поднял нож на уровень глаз и демонстративно раскрыл его до конца, причем сделал это нарочито медленно, подогревая страх жертвы. Он с видимым удовольствием наблюдал за тем, как последний цвет сползает с лица девушки, делает ее безвольной и уязвимой. Лезвие ужалило воздух в миллиметре от ее бледной щеки. Он пока еще не определился, как быть дальше – прирезать ее прямо тут, на месте, или все-таки попробовать сперва натянуть.

Мардж вжалась спиной в стену пещеры, зачарованно наблюдая за приближающейся полоской стали. «Не надо, прошу», – хотела повторить она, но вместо этого лишь закрыла глаза, почувствовав, как острие прикоснулось к ее переносице, а затем резко отдернулось – успев, однако, прочертить прямо посередине лба тонкую, мигом засаднившую полосу.

Затем он посмотрел на ее тело, и его улыбка исчезла, лицо потемнело, обрело очень серьезное выражение. Руки потянулись к отворотам рубашки, и ловким движением тощий сорвал с нее одежду, оставив оголенной по пояс. Мардж вытерла кровь с глаз, посмотрела вниз и увидела, что кончик его ножа находится всего в долях дюйма от ее живота, двигаясь вперед в том же гипнотическом ритме, что и раньше.

Мардж устремила взгляд в темень пещеры. Если ей и в самом деле суждено умереть именно так, она не хотела этого видеть. Когда пробьет час, она, в отличие от Лоры, вообще не хотела бы ничего видеть и знать, не желала чувствовать, как жизнь медленно покидает ее. Она прильнула к стенке пещеры, ощущая, как кончик ножа щекочет живот над пупком. Нажим усилился лавинообразно, когда она меньше всего ожидала этого, и острие вспороло верхнюю стенку пупка, разделив небольшой выступающий участок жировой прослойки надвое. Даже в пещере, где было отнюдь не тепло, Мардж вся съежилась от объявшего ее смертного холода и почувствовала, как по животу струится кровь. Тощий ослабил давление – но не убрал нож, и рассеченная плоть все еще плотно обхватывала его кончик.

Ног под собой Мардж уже почти не чувствовала. К горлу у нее подкатила желчь. Все поплыло перед глазами, плечи свело неприятной судорогой. Она поняла, что еще немного – и свалится с ног, повиснув на ноже, как бабочка – на булавке. «Не двигайся, – возопил внутри ее голос, – стой прямо, ради всего святого!» Но всегда проще приказать себе, чем сделать что-либо. Шок добивал ее, обрывал последнюю контролирующую связь с телом.

Тощий убрал лезвие. Мардж выдохнула, но слишком уж рано: острие взметнулось вместе с рукой выродка, уперлось ей в левую грудь, вспороло сосок сверху донизу. Кровь брызнула ей в лицо, а затем она почувствовала, как губы тощего сомкнулись на сделанном им порезе над пупком. Одновременно с этим его руки потянулись к ее джинсам и резким рывком сдернули их вниз, к земле. Теперь она стояла совершенно голая – голая и мокрая от крови и слюны каннибала. Ей было страшно и мерзко стоять неприкрытой перед таким существом. Насосавшись крови из раны, он отлип от нее, положил руки ей на плечи, поверг на колени. Вконец ослабшая, она опустилась на пол почти с радостью.

На нее обрушился шквал тяжелых пощечин и ударов. Тощий разбил ей нос и губы, и ее голова стала напоминать гудящий колокол. Образ этот лишь усугублял привкус железа во рту и носоглотке, заполненных кровью. Мардж чувствовала себя ужасно уставшей; она все еще ненавидела этого изверга за то, что он вытворяет с ней, но не могла сопротивляться больше. Мысленно она расчленяла, раздирала его на части, но, окажись у нее в руке сейчас револьвер, она, наверное, не смогла бы даже произвести выстрел. Бушевавшая в ней ярость оставалась какой-то тупой, приглушенной и оттого – бесполезной. Ей предстояло умереть, но все, чего она хотела, – хоть бы и мимолетного притока сил. Ровно столько, чтобы убить тощего. «Интересно, Лора тоже через это прошла?..»

Тощий приподнял подбородок Мардж и запрокинул ее голову так, что не оставалось ничего иного, кроме как посмотреть ему в глаза. Он весь прямо-таки лучился восторгом от превосходства над ней, слабой женщиной. Дикарь поднес лезвие вплотную к ее губам, и ей пришлось разомкнуть их, чтобы не порезаться. Сталь застучала о передние зубы. Никогда в жизни Мардж не чувствовала себя настолько беспомощной – ей легко было представить, как лезвие пронзает горло и выходит с другой стороны шеи. Все ее тело обмякнет, зрение затуманивается и умирает первым из всех чувств – достаточно всего одного движения вражеской руки.

Нож царапнул нёбо, скользнул по языку, прочертив по нему нечто вроде леденящей окружности. Внезапно Мардж все поняла. Она ощущала горьковатую сталь ножа, соленый привкус крови; лезвие все кружило и кружило по ее языку. Тощий засмеялся, кивнул, и у нее не осталось ни малейших сомнений относительно его намерений. Затем он убрал нож и отпустил ее. Ах, так вот к чему все пришло, промелькнуло в голове Мардж, когда у нее на глазах пещерный человек стянул джинсы и прошелся рукой пару раз, вверх-вниз, по своему торчащему колом концу. «Ну, значит, так тому и быть, – подумала она, – теперь я постараюсь на совесть. Значит, еще не все потеряно».

Тощий вплотную приблизился к ней и, ухватившись за волосы, нарочито медленно, явно наслаждаясь полной беспомощностью жертвы, откинул ее голову назад. Его конец, жилистый, как и все остальное тело, качался у нее перед глазами.

Мардж взяла его в рот. К тому моменту он уже достаточно возбудился, и потому она отнеслась к задаче так, как того от нее и ожидали, – как любовница, демонстрирующая все свое мастерство. Разве что вместо страсти ее действиями сейчас руководили одни лишь отчаяние и страх. Но она старалась увлечь его процессом – тот даже и не потребовал много времени. Уже через несколько поспешных фрикций его тело напряглось; она услышала его имбецильные постанывания и почувствовала, как член стал пульсировать меж ее губ.

Пара чувств смешалась в ней и начала сливаться воедино. Первое чувство – ее гнев по отношению к тощему, глубокий и неизбывный. Второе – совершенно новое восприятие окружавшего ее здесь зла. И то ужасное место, где она оказалась, и сами эти троглодиты, движимые лишь поистине звериными похотью и голодом, предстали перед ней в каком-то новом обличительном свете. Мысленно она в очередной раз увидела заполненный трупами дом, где обрели последний приют почти все ее друзья, горстка гнусных дикарских детишек и родная сестра, столь нежно любимая. А этот каменный мешок, похоже, станет последним приютом для нее. Что бы она сейчас ни сделала, что бы ни случилось – все это уже не имело никакого значения. Ник не придет; никто не придет. И то, что она должна сделать сейчас, было продиктовано ей с самого начала, с того самого момента, когда она только увидела смерть своей сестры.

Тощий достиг пика. Она подождала, пока не почувствовала первую теплую струю его семени в глубине своего горла. Если бы она верила в Бога, то, возможно, почувствовала бы тогда благодарность – она молила о моменте власти над ним, и вот он был дарован ей. Мардж закрыла глаза и почувствовала, как ненависть сжимает ее челюсти в хватку почище акульей. «Это его не убьет, – подумала она, – жить он, конечно, будет. Но насильничать уже не сможет».

Затем внезапно она оказалась на ногах, чувствуя, как его теплая кровь брызгает на ее ноги и обнаженные бедра. Он наконец выпустил ее волосы, рукой перехватив конец в попытке остановить бьющую вперед кровь. Мардж отпрянула назад и с силой выплюнула откушенную головку тощему в лицо. Он визжал, будто зверь, угодивший в капкан, и для ее ушей это было сущей усладой.

В следующее мгновение она уже бросилась к выходу из пещеры, вовсе не обращая внимания ни на женщин – те выныривали будто из ниоткуда и пытались схватить ее, – ни даже на лысого верзилу, слабого от потери крови, тоже неспособного ее остановить. Мардж растолкала их всех со сверхъестественной силой, а какого-то каннибальского отпрыска, еще совсем мелкого, отшвырнула к стене – и услышала, как его недоразвитый череп лопнул и раскололся, будто перезревший арбуз.

Расслышала Мардж и свой собственный крик – сродни дикому кличу берсерка, ликующего при виде трупов своих врагов. Широко раскинув руки, она мчалась к выходу, мимо костра, мимолетно опалившего ее голые икры, мимо всей этой получеловеческой мерзости и мусора. Дикарям только и оставалось, что ошалело наблюдать за ее рывком к свободе.

Мардж увидела промелькнувший впереди луч лунного света и устремилась на запах моря – и вот он ударил ей прямо в ноздри, пробившись через тягучую пелену дыма и смрада. «А все-таки получилось, – подумала она. – Все же я им показала…»

Отдернув полог из шкур, закрывавший вход в пещеру, она бросилась в стелющуюся перед ней ночную темноту.

* * *

Мужчина в красной рубахе медленно поднимался по тропе, ведущей к пещере, когда до него донеслись крики. Причем крики отнюдь не пленников – не того мальца или женщин, – а его собственных людей. Громче всех звучал вопль его брата, и тут бедолага Краснорубашечник опешил. Ему ведь еще никогда не доводилось слышать, чтобы кто-то из своих голосил подобным образом… но брата он не спутал бы ни с кем другим.

Злые духи заговорили в ночи.

Охота провалилась, и теперь им всем придется поплатиться.

Он колебался в страхе перед тем, что могло ждать внутри. Но крики продолжались, они давили на него. Несмотря на его страх – их настойчивость была смутным призывом к глубинам его бесстрастной души, замешанной на тяжком наследии из крови и насилия. На такой вызов надо ответить. Мрачный, молчаливый, безрадостный, он двинулся вперед.

В своем стремлении к свободе Мардж не увидела его. На мгновение чистый свежий воздух обнял ее, как нежный любовник. Но тут же медвежья хватка Краснорубашечника сомкнулась на ней. Она забилась в этих силках из мышц, стала полосовать окровавленными ногтями его грязную рубаху. Однако даже вся вновь обретенная сила не могла ее спасти.

Мардж, конечно, даже не могла догадываться о том, что все это видел и Ник. Дойдя по следам Краснорубашечника до логова, он быстро оценил ситуацию и стал вдвое быстрее карабкаться вверх по каменистому склону. Для самой Мардж все рухнуло почти мгновенно, единовременно – тело обмякло, и она уже не сопротивлялась мужчине, когда тот затащил ее назад в пещеру и бросил рядом с костром. Мардж была вконец вымотана, измочалена, потеряна, и силы, доставшиеся ей прямо-таки с боем, улетучились навсегда. Она, конечно же, выиграла бой. А вот войну – проиграла.

Уже в следующую секунду ее облепили дети, налетевшие со всех сторон, словно мухи на падаль. Она принялась кричать – тонким, пронзительным воплем, даже отчасти не выражавшим ее отчаяния и боли. То был дикий стон тысяч нервных окончаний, лопнувших и порвавшихся под натиском людоедских тел и зубов. Детишки кинулись на нее как волки, зубами разрывая ее щеки, руки, плечи, яростно прорываясь к грудям и бедрам; и все, что ей теперь оставалось, – ошарашенно и немного отстраненно наблюдать, как все эти вроде бы человеческие особи пожирают ее, такую же человеческую особь, заживо; зрелище жуткое и противоестественное, но в чем-то даже завораживающее. Она видела, как их зубы вырвали ошметки соска, располосованного ножом тощего, из ее груди.

Они все еще пировали ею, когда прогрохотал выстрел.

* * *

Поднимаясь по узкой тропинке к пещере, Ник даже не подозревал о том, что ему когда-либо доведется увидеть подобную картину, однако уже через минуту она предстала перед его взором. Стоявший перед костром Краснорубашечник резко обернулся и воззрился на него; по бокам от него пристроились обе женщины – беременная стояла рядом с залитым кровью мальчиком, чья голова свесилась на одно плечо под неестественным углом. Вдалеке маячило лицо паренька, из клетки изумленно наблюдавшего за происходящим. Худощавый мужчина стоял на коленях и, оглушительно воя, сжимал руками гениталии. Третий индивид – мощного телосложения, но весь осунувшийся – тянулся к чему-то на полу, очевидно, к какому-то оружию. И, наконец, эта стая воющих зловредных детей – как гиены, они вились над чем-то, что каталось и металось под ними в безумном отчаянии.

Мардж.

Ник уловил это за секунду – и тут же начал убивать.

С первой попытки он промазал, и пуля срикошетила от стены аккурат за спиной у Краснорубашечника. Но под сводами пещеры выстрел прозвучал поистине громогласно. Противник стушевался, застигнутый врасплох тем, что пальба ведется прямо тут, в родном логове. Пока он приходил в себя, Ник снова прицелился и выстрелил. Вторая пуля попала Краснорубашечнику в грудь и отбросила его назад, в огонь. Он был мертв еще до того, как соприкоснулся с полом. Густой темный дым пополз по воздуху, взметнулся сноп искр – и красная охотничья рубашка вспыхнула. Ноги и руки мужчины начали судорожно дергаться. Сотейник, висевший над кострищем, опрокинулся, вывалив содержимое на каменный пол.

Один из мальчиков – тот, что постарше, – яростно зашипел и кинулся назад в пещеру. Остальные устремились за ним. Из-за заволокшего нутро пещеры густого дыма Ник еле-еле различал их фигуры – зато отчетливо видел тело Мардж. Она шевелилась у его ног, тихонько скуля. Значит, еще жива. Спасибо, Господи!

Ник грозно замахнулся палкой на женщин, застывших по обе стороны от него, заставив их отступить назад. Затем он увидел, как сквозь клубы дыма на него медленно надвигается лысый громила – одна рука замотана в какие-то шкуры, в другой зажат высоко занесенный над головой предмет, чем-то похожий на кривую палицу. Ник выстрелил. Лысый качнулся, его изувеченная рука инстинктивно метнулась к животу. Тем не менее он сделал еще один шаг, и Ник выстрелил в него еще раз, угодив точно в шею. Голова громилы почти отделилась от тела, из вскрытой яремной вены выплеснулась кровь. Он упал, точно срубленное дерево. «Палица» выпала у него из руки и покатилась к ногам Ника. Только тогда стало понятно, что это чья-то отрубленная рука.

Неожиданно из плотных клубов дыма на него кинулись дети. Краем глаза Ник успел заметить, что стоявшие по обеим сторонам пещеры женщины также пришли в движение. Низко присев, он сжался в комок и бросился на ближайшую к нему толстуху, с силой вонзив выставленный локоть в мякоть ее живота. Она сдавленно вскрикнула, и о каменный пол тут же звякнуло что-то железное – нож. Ник сделал еще один выстрел, но дым и мельтешение тел кругом не позволили нормально прицелиться – еще одна пуля оказалась потрачена зря. Прежде чем он успел нажать на спусковой крючок еще раз, они все уже накинулись на него, клацая зубами, будто оголодавшие бешеные собаки.

В мгновение ока Ник оказался облеплен массой грязных маленьких тел. В каждую ногу одновременно вцепились несколько алчных ртов, кто-то вонзил зубы ему в бедро. Четвертый ребенок заскочил ему на спину – поближе к руке с оружием – и взялся глодать шею. Ника захлестнула дикая паника. В следующий миг он увидел, как какой-то подросток вынырнул из-за клубов дыма и резво напрыгнул на него. Успев поднять «магнум», Ник сразил парня на подлете. Легкое тело отлетело назад, словно кто-то дернул привязанную к нему цепь, а нож вывалился из руки атакующего прямо Нику на грудь. Он подался всем корпусом вперед, согнулся чуть ли не пополам и стряхнул существо, глодавшее плечо, – им оказалась маленькая девочка. Закричал от дикой боли – ее подруга, или сестра, вонзила зубы в рану у него на ноге. Взмахнув револьвером, он обрушил рукоятку ей на темя. Дернул за спусковой крючок – барабан провернулся вхолостую; дернул снова – и снова закричал, когда подкравшаяся сзади беременная женщина глубоко вонзила зубы в его руку с палкой. Ее резцы заскребли по локтевому суставу. Ник замахнулся и сильно ударил ее, но она не отпустила. Тогда он развернул ствол пистолета и врезал ей по лицу. Людоедка упала навзничь, кровь хлынула у нее изо рта и носа. Ползавшая где-то внизу девчонка стала еще яростнее терзать рану на ноге, лихорадочно двигая челюстями из стороны в сторону, пытаясь достать кость.

Ник снова поднял пистолет и со всей силы дважды ударил ее по черепу. Его второй удар сломал ребенку шею в районе плеча. Пузырь темной крови лопнул у нее на губах, и она рухнула на пол. Но ногу она таки доконала. Ника повело, и он припал на одно колено.

Мальчик, плясавший у его бедра, с рычанием отпустил его – оказалось, все это время он грыз ремень в брюках Ника – и закинул одну руку ему на шею, а пальцами другой со всей силы вцепился мужчине в лицо. Он явно рассчитывал выдавить Нику глаза. Рукоять «магнума» впечаталась ему в висок, но парень до того обезумел от сильного запаха крови, что даже не поморщился. Хватка на лице Ника стала безжалостнее, и он разодрал ему щеки.

Ник ударил его во второй раз и, застыв на месте, изумленно наблюдал за тем, как из раны на виске мальца потекла густая кровь. Несмотря на полученное увечье, юный дикарь лишь встряхнулся, словно вылезший из воды пес, и снова ринулся в атаку.

В какое-то ужасное мгновение Нику показалось, что ему придется бить парня вечно, что тот никогда не остановится. Чуть развернувшись, он принялся снова и снова охаживать его палкой, попадая по плечам, голове, лицу, однако мальчишка упорно цеплялся за него даже после того, как острие сломавшейся ключицы вспороло ему кожу, торча наружу. Ник слепо набросился на врага, ударил под дых, и парень в шоке растянулся на полу. Тогда он обрушил ему на горло ступню в тяжелом ботинке, смяв и раздавив трахею.

На этом жизнь юного людоеда оборвалась.

Повисла тишина. Это смутило Ника. Их должно было быть куда больше. Скольких он убил? Их еще тут до чертиков – одних женщин целый гарем. Тишина скользила по нему, как сеть. Ник протер заплывшие глаза, выглянул из-за клубящегося огня и увидел Мардж, пытающуюся приподняться на локте. За завесой дыма он заметил и обнаженного мальчика, стоящего в одиночестве у двери клетки. Темные глаза бывшего пленника будто смотрели в сторону Ника. Кем он был? Едва ли еще одним из этой своры.

Затем взгляд Ника упал на худого, изможденного человека, схватившегося за клетку и пытающегося подняться. Кто-то ранил его. Кто? Когда? Через завесу собственной боли он понял, что мужчина серьезно ранен – пройдет время, прежде чем он снова станет опасен. Но куда скрылись остальные?

Правая линза его очков разбилась. Удивительно, что очки вообще прожили так долго – в таком-то побоище. Ник поправил их на носу и оглянулся через плечо. Все чисто. Позади костра покоился в позе эмбриона застреленный пацан. Полуобнаженный лысый верзила валялся неподалеку. Двое забитых Ником детей простерлись по левую и правую стороны, а в костре шкварчал труп Краснорубашечника. Все эти – мертвецы. Но остальные успели куда-то смыться. Вздох облегчения ужасно заклекотал в горле. Ник повернулся к Мардж.

Он не понимал, где и как к ней можно было без вреда прикоснуться. Ее тело сплошь напоминало кровавую рану, и Ник не сомневался, что по большей части это ее кровь. Мардж все еще пыталась сесть.

– Тихо, – сказал он, – оставайся там. Пока ситуация под контролем. Пожалуйста, не двигайся. Я придумаю что-нибудь, чем тебя прикрыть, а потом мы подумаем, как вытащить тебя отсюда. – Собственный голос показался ему странно высоким. Во рту зуб на зуб не попадал, и Ник не мог унять крупную дрожь.

Он медленно встал и обнаружил, что, если двигаться очень осторожно, нога согласна его поддерживать. На всякий случай он взял корягу и пустой «магнум». Подошел к клетке – и увидел все, что осталось от Лоры, кучей сваленное у стены. От вида ее пустых мертвых глаз и темного провала рта его замутило.

«Вот и кончился наш с ней роман…»

Раненый все еще пытался подняться, цепляясь за прутья клетки. Ник улыбнулся и с мрачной решимостью рубанул корягой по пальцам тощего. Мужчина застонал и тяжело скатился на землю.

При его приближении обнаженный мальчик испуганно посмотрел на него и юркнул обратно в клетку. Ник предположил, что теперь для него только она и казалась безопасным приютом. Он задался вопросом, как долго мальчик находился здесь и что успел повидать.

На ум не шло ничего способного помочь убедить парня в завершении кровавого кошмара, и поэтому Ник прошел мимо него, не вмешиваясь.

Он нашел порванную рубашку и джинсы Мардж и рассудил, что они, хоть и жутко замаранные, все еще чище любой другой одежды, сваленной в этом месте. Ему следовало как-то укрыть ее и обогреть, чтобы предотвратить шок. Заметив проход во второй «отсек» пещеры, Ник встревожился. Только сейчас до него дошло, что именно там незадолго до его вторжения укрылись дети. А вдруг они там до сих пор?

Глянув внутрь, он услышал, как что-то прошуршало в темноте. По спине пробежали мурашки. Ник снова прислушался – ничего. Кроме крыс, здесь никого не было. Подобрав одежду Мардж, он вернулся назад к жерлу.

Он некоторое время пристально смотрел на нее, а затем начал тщательно одевать. Ее раны казались ужасающими. Вытащить девушку отсюда живой будет, видит бог, непросто. Обращаться с ней Ник старался как можно более нежно.

– Все хорошо, – бездумно приговаривал он. – Все хорошо, милая.

Мардж закрыла глаза.

Ник не был уверен, понимает ли она вообще, кто сейчас рядом с ней.

Пока он возился с ней, где-то снаружи загрохотали дробовики.



4:50

Первые выстрелы из револьвера Ника они услышали, когда уже сходили с тропинки к пляжу. Питерс жестом велел отряду остановиться, хотя в этом не было необходимости – стрельба и так насторожила их всех.

– Что у них тут за пострелушки? – процедил он, и как раз в этот момент недвижимый ночной эфир растревожили еще два выстрела. Где-то совсем близко.

– Пошли, – сказал он Шерингу. – Двигаемся в темпе, но напролом не прем.

– Из какой-то мощной штуки палили, – заметил Шеринг. – Ставлю на «магнум».

– Это он и есть, чертом клянусь, – отозвался Питерс. – Вот почему тебе, дружище, еще поучиться надо, прежде чем меня подсиживать. Я покамест опережаю по очкам. – Они пошли по утоптанному песку, выстилавшему берег.

К тому времени, когда выстрелы зазвучали в третий раз, Питерс словил одышку. Копам сильно моложе его при всем при том приходилось подсуетиться, чтобы двигаться с ним в ногу. «Ох, не спешат парни в бой, – подумал шериф, – а еще говорят – молодым море по колено». Хотя его отряд явно учуял запах беды. От этого и он сам уже довольно долго не мог отмахнуться, а теперь еще и стреляют где-то совсем рядом. Такое развитие событий ему ни капельки не нравилось.

– Вы, ребята, как заметите какое-то вооруженное поползновение – так не мешкайте, палите наверняка, – пропыхтел он. – Утрясем, если что, попозже, на досуге…

Он попытался прибавить немного скорости, задаваясь вопросом, где, черт возьми, отряд Уиллиса. За этот марш-бросок сердце ему спасибо не скажет, а Уиллис все-таки где-то на четверть века моложе. Ему-то – и не прибежать?! Вероятно, избранный путь оказался труднее, чем он думал.

– Сэм, – сказал он, – я тебя только замедляю. Иди вперед и позволь старику замыкать шествие. Но будь осторожен, усек?

– Принял к сведению, – откликнулся Шеринг. Особо разогнаться ему тут было негде. Всего на несколько метров отойдя от скалы, полицейские тут же увидели клубы дыма, вырывавшиеся из отверстия в скале в нескольких ярдах от ее вершины. Первым их заметил Шеринг, и тут же сделал знак, чтобы остальные остановились.

– Ну вот и пришли, – бросил он.

– Факт, – подтвердил Питерс. Теперь и он учуял дым, причем готов был поспорить, что горит не одно лишь дерево. Он даже подумать не мог о том, что ему придется дважды за одну ночь обонять одну и ту же вонь, однако факт оставался фактом. «Специфика службы», – подумал он и повел плечами, будто избавляясь от тяжести мысли.

– Так, а теперь, парни, ведем себя тихо, – вполголоса скомандовал он.

Они сошли с пляжа и прошли по песку к подножию скального массива. Теперь клубы дыма курились прямо у них над головами. Шеринг услыхал, как где-то вдали кричит – вернее всего, от боли – мужчина, и повернулся к Питерсу.

– Я тоже это слышал, – сказал шериф. – Двигаем наверх.

– Найдите подход, – скомандовал Шеринг. – Рассредоточьтесь!

Отряд включил фонарики, и Шеринг сразу нашел тропу.

– Работаем, – сказал он. Мужчины сгруппировались вокруг него. Питерс решил, что будет разумнее пропустить Сэма вперед – при обзоре снизу вверх склон показался довольно крутым, и он смекнул, что вперед следует послать кого-нибудь помладше.

«Кого-нибудь помладше», – эхом отдалось у него в голове. Все тот же навязший в зубах мотивчик – хотя, что уж тут отрицать, он и в самом деле уже далеко не тот, что прежде. А Шеринг был в общем-то неплохим парнем, даже если он был чертовски тощим для шерифа, и даже если иногда нависал над Питерсом, как канюк, выжидая оказии и шанса проявить себя. Ну что ж, вот и случай подвернулся. «Сэм не замешкается, – подумал Питерс, – но и не сторопыжничает, где не надо».

Теперь они знали, что наверху еще есть кто-то живой. Или был – вплоть до этого самого крика. О том, что именно значил крик, ему пока думать не хотелось.

– Это твоя миссия, сынок, – сказал Питерс Шерингу. Сэм в ответ лишь улыбнулся. Позднее шериф еще вспомнит эту улыбку. Так мог улыбаться хороший, добропорядочный мужик, намеренный всем доказать, из какого теста сделан.

Они начали подниматься на скалу.

* * *

По тропинке их вела беременная женщина. Из ее носа все еще сочилась кровь – после удара револьвером Ника. Они скрывались от оружия. Все их мужчины теперь были мертвы, за исключением тощего, но его женщина-жертва сделала совершенно бесполезным. Итак, они сбежали – от страшного незваного гостя, бившегося с яростью зверя.

Когда женщина вышла из пещеры, она обнаружила уже впереди себя двоих детей и толстуху. Она призвала их остановиться. Теперь она была истинным главарем, и в ее уме медленно вызревал план. Знамения сошлись – им все-таки пришлось покинуть пещеру.

Женщины и дети будут ждать их внизу. Она знала, что жертва-боец ранен; что же до жертвы-членогрыза, то та, судя по всему, тоже при смерти. Скорее всего, они выберутся из пещеры, спустятся подыхать на пляж. Ну что ж, они преподнесут им сюрприз – когда эта пара станет спускаться по узкой тропе, дети нападут на них. Боец не успеет воспользоваться своим оружием. Они заранее наберут камней и забьют их. Эту ночь им, правда, придется провести снаружи и до рассвета питаться мясом жертв. А потом они вернутся в пещеру. Мужчина и женщина умрут при свете луны – в безгласном королевстве ночи.

Кое-какими из этих соображений женщина поделилась с толстухой и с детьми, пока они спускались со скалы на пляж. К тому моменту, когда они оказались почти у основания скал, будущая мать уже радостно смеялась – так ей было весело от мысли о предстоящем продуманном убийстве. Толстуха, правда, буркнула, чтобы она угомонилась и приструнила детей, так и норовивших забежать вперед. Она мнила себя главарем по возрасту и поэтому велела вести себя подобающе – иначе отправит их туда, куда ушли многие братья и сестры, сраженные яростью бойца. Но план беременной был хорош. Она даже решила, что убивать бойца сразу не стоит. Этот человек был силен, а их мужчины были мертвы, и многие дети были мертвы. А истинная главарка знала способы заставить мужчину трахнуть ее, пускай даже он ее ненавидеть будет.

Когда придет время, она рассудит.

* * *

Позже Питерс догадался, что женщина была удивлена не меньше их.

Будь это не женщина, и к тому же не в положении, они бы среагировали шустрее, на долю секунды раньше. Шеринг едва успел пошевелиться, когда она подошла прямо к нему. Никому из них еще не доводилось видеть ничего подобного – полуголая, по меньшей мере на восьмом месяце беременности, вся покрытая грязью и копотью, с кровоточащим носом и к тому же воняющая, как стадо скотины. Питерсу показалось, что он сначала учуял ее, а уж потом – увидел; при этом он готов был поклясться в том, что совершенно не расслышал ее шагов. В какой момент у нее в руке появился нож, и вовсе никто не мог сказать.

Было очевидно, что их, сбившихся в группу и только приступающих к подъему, ждут с ней большие неприятности. Места для маневра не было, а женщина орудовала быстро. Сэм Шеринг оторопел от дикости в ее глазах, увидел нож и попытался отойти назад, чтобы освободить место под маневр идущим следом за ним полицейским. Сдавая назад и вынимая пистолет, Сэм умудрился наткнуться на шедшего позади Дэниелса. Он так и не среагировал должным образом – не издав ни звука, подскочившая женщина перерезала ему горло от уха до уха.

Падая, помощник Шеринг завалился не назад, а вперед, тем самым, как впоследствии осознал Питерс, сохранив многим жизнь – ибо в тот самый момент, когда глаза женщины захлестнул маленький кровавый фонтан, Чарли Дэниелс успел выхватить свой револьвер и одним выстрелом снести ей полголовы. Женщина свалилась, точно картонная утка в тире. Остальные поджидали прямо за ней.

Питерс увидел, как они врассыпную бросились с тропы, тут же разметавшись по тянувшемуся по обе стороны от скалы песку. Он будто угодил в какой-то безумный вестерн – уцелевшие после кровавой резни пассажиры дилижанса сбились в кучу с оружием наголо, в то время как кровожадные мародеры зажали их, не давая пропуску. И ведь речь шла не о какой-то там орде бандитов.

Отряду вооруженных копов противостояли, по сути, трое детей и женщина.

«Нас зажали, как крыс, – пронеслось в голове у Питерса, – и даже не в угол – целые мили пляжа кругом. Беги куда хочешь. Правда, далеко не убежишь».

Нападающие не ведали страха, не спешили сдаваться. Пока Питерс мешкал, толстая женщина успела вонзить нож в плечо молодого Парсонса, и он тут же подумал о том, что еще никогда в жизни не видел столь стремительной реакции от крупнотелого человека. Его обуял суеверный страх.

Не прошло и трех минут, как все началось и окончилось. Лезвие ножа взметнулось, опустилось, раздался крик Парсонса, вслед за чем вперед шагнул Кестлер. Он практически в упор выстрелил в толстуху из дробовика, и ее брюхо раскрылось ужасающим бутоном из мяса и крови. К тому времени, как кто-либо успел обратить внимание на молодую девицу, она уже накинулась на Кудзиано и одними зубами разорвала ему шею с правой стороны. Уткнув дуло помпового ружья ей в глаз – чтобы уж точно не промахнуться, – он выстрелил. Ее челюсти все еще были на шее Кудзиано, когда они оторвали ее от него. Остальная часть ее головы исчезла.

Именно тогда, как решил позже Питерс, парней охватила истинная паника. Никакой необходимости убивать остальных уже не было. Либо из-за звериной свирепости атаки на Кудзиано, либо просто от сумасбродности всего происходящего – кучка детей-оборванцев успешно нагнала страху на полицейский отряд! – они немного потеряли головы, и шериф исключением не стал.

Девочка с виду лет одиннадцати – и уже беременная, как и та женщина! – вцепилась в ногу Чарли Дэниелса и изо всех сил пыталась прокусить ее чуть ли не насквозь. Визжа, как ягненок на бойне, Чарли дрыгал ногой, силясь отшвырнуть дикарку прочь, как опасную змею. Возможно, они могли бы оттащить девочку. Вместо этого Соренсон сломал ей спину прикладом дробовика, а затем огрел ее снова для пущей убедительности, когда она уже лежала в песке без движения лицом вниз.

Мальчишка обеими ногами обхватил поясницу Тома Дж. Бертона и зубами рвал его рубаху. Том натурально заверещал, когда парень добрался до кожи, вскрыл ее острыми зубами и присосался, точно огромная пиявка. Скорее всего, им удалось бы отлепить его, но среагировали парни снова не вполне адекватно. Когда мальчишка, не переставая вгрызаться Бертону в грудь, потянулся грязными руками к глазам полицейского, метя в них ногтями с явным намерением ослепить врага, Дик Парсонс чуть ли не всю жизнь друживший с Томом, на голых эмоциях ухватил руку парня и стал выкручивать ее назад, пока сустав не хрустнул. Взвыв от боли, парень покатился по земле, но Парсонсу этого было мало – он наступил на грудь оборванцу и разрядил в него всю обойму револьвера в упор. Уже напрочь лишенное жизни тщедушное тело подскакивало, ловя очередную пулю.

Они не задумывались о том, что делали, – что это была уже скорее расправа, нежели полицейская операция. И все же никто не остановился. Даже Питерс. Страх беспощадно бурлил в них, когда они помчались вверх по холму туда, где дым все еще валил из жерла пещеры. Там они нашли остальных – и израненную женщину.

«Я знал, что где-нибудь обязательно прячутся и мужики», – подумал Питерс. При этом он как-то упустил из виду то, что один из них – в очках. Не припомнил, что услышанный ими внизу крик тоже издавал мужчина.

Он был слишком отвлечен. Испуган. Раззадорен.

Ник низко склонился над телом Мардж. Он пытался поднять ее на ноги с тех пор, как началась стрельба, но ей было слишком больно, и, как ни осторожничал Ник, казалось, он только причинял ей еще большую боль. Выглядело так, словно ей сломали одну ногу, потому что, когда она в первый раз на нее налегла – потеряла сознание. С его собственной ногой не было никакой возможности нести ее. Он кое-как привел ее в чувство, но решил, что, наверное, будет лучше просто оставить ее здесь – теперь, когда он знал, что снаружи ждут люди, пришедшие им на помощь. Тощий, корчившийся на полу возле клетки, уже не выглядит таким безобидным, но с ним Ник мог справиться.

Он едва успел аккуратно опустить Мардж на землю, как к ним ворвалась полиция.

Едва услышав их, Ник повернулся, ибо не мог предположить ничего иного, кроме как то, что вернулись враги, – и тут же смекнул, что совершил ошибку. Он мгновенно узнал страх, застывший на лицах спасителей, и понял, что они способны пристрелить и его в этой суматохе, за компанию. Ник протянул к ним руки, желая показать, что в них ничего нет, что они пусты, и даже открыл рот, готовясь сказать: «Я свой! Я не с ними!»

Но слова застряли у него в горле. Под ошалевшим взглядом тучного шерифа Ник дернулся в сторону – и даже не успел толком услышать звука выстрела, убившего его.

* * *

Питерс увидел, как очки слетели с лица отлетевшего в угол пещеры мужчины. Он не сразу сообразил, что это за вещь вообще такая – очки, – но нутро подсказало: только что произошла какая-то неприятность, какая-то некрасивая ошибка. Но ведь мужчина бежал в сторону, да и руки не поднял, как положено, а вытянул перед собой… Да и в отношении намерений второго мужчины сомневаться не приходилось – он вроде и был сильно ранен, но все же, внезапно пригнувшись, бросился на них, замахнувшись раскладным ножом с черной ручкой.

Едва завидев блеснувшую сталь лезвия, Питерс выстрелил. И все же как странно получилось: не успев еще выстрелить, он уже увидел кровь. А может, он и выстрелил в это кровавое пятно; может, все это время оно уже было там, между ногами этого человека? Впрочем, все случилось молниеносно, на осознание времени не оставалось. Питерс попал именно туда, куда метил, и мужчина рухнул ничком, взбрыкнув ногами – как если бы кто-то выдернул из-под него ковер. Когда они перевернули его, под животом у тощего не было ничего – какой-то багровый провал, а ниже начинались грязные ноги.

Но сам тощий все еще был жив.

А чуть позже Питерс загоревал. Загоревал сильно. Особенно жаль было паренька – даже больше, чем мужчину, которого девушка называла Ником. К тому часу, собственно, вся его команда по достаточно веским причинам расклеилась. Но он-то уловил, что было в мальчишке что-то не от пещеры сей, никак не соответствовавшее окружавшему кровавому безумию.

Но, господь свидетель, парень повел себя странно. Он пошел навстречу – голый, с вытянутыми перед собой руками, – и не пошел даже, а будто сказочным образом поплыл по воздуху. И, когда Питерс приказал ему стоять, он не остановился, не замедлил даже шага. Невозможно сказать, кто именно, решив не рисковать после всего случившегося, убил его. В парня выпалили одновременно шесть дробовиков – и то, что от него осталось, не набило бы толком и хозяйственную сумку средних размеров.

Питерсу было очень плохо из-за мальчика.

Его призрак, похоже, будет преследовать его еще очень-очень долго.

Когда все закончилось, запоздавший Уиллис и остальные члены его отряда кое-как втиснулись вслед за ними в пещеру. Дейл огляделся и тихо присвистнул.

– Что за херня тут происходит? – выпалил он.

– Очень плохая херня, – сказал Питерс. – Кажется, мне пора на покой.

И Уиллис, похоже, понял, что шериф имеет в виду.



5:35

Тощий умер по дороге на кручу, где ждали «Скорые». Питерс не мог и помыслить, что человек может продержаться так долго с такими ранами. В конце концов он повернулся лицом к морю, харкнул кровью и затих; бледный худосочный труп вынесли на поляну. По этому ублюдку Питерс ничуть не горевал. Спасательные бригады дождались их, но тому же Кудзиано это не принесло никакой пользы – он умер еще до того, как оба полицейских отряда покинули пляж.

Что касается девушки… ну, им просто придется подождать и посмотреть. Питерсу казалось, что она совсем плоха. Скорее всего, ей ампутируют мизинец на правой руке и одну из сильно разодранных грудей. Неясно, что там у нее с ногой – какой-то сложный перелом голени. Еще ее довольно сильно лихорадило. Вообще, может, и сдюжит. Зависит от того, насколько организм крепкий. Крепкой спасенная не выглядела однозначно – тонко сложенная, тщедушная, зашуганная.

Он подумал о Шеринге. Понадеялся, что его жене и детям обо всем доложит Дейл Уиллис. «Хотя, конечно, это должен быть я, – подумал он, – но, боюсь, мне это не по силам».

Спасенная сказала – плача, словно дитя, – что мальчик в клетке был лишь жертвой. И что убитый парень в очках, Ник, пришел спасти ее. «А я-то, старый мудак, пристрелил его. Двадцать три года службы – и ни одной тебе промашки, своего рода рекорд. Конечно, приходилось иной раз идти на такие поступки, что потом осадочек оставался. Но ничего и близко схожего с ЭТИМ. Ни в чем не повинный мальчишка. Смелый парень, прорвавшийся к подружке сквозь сущий ад. Оба убиты – и все потому, что кое-кто облажался по полной».

Сэм Шеринг был очень хорошим человеком. Патрульного Кудзиано шериф Питерс знал меньше, но Шеринг был знаком ему досконально. И это был хороший человек. Даже в мэнской глуши иногда удается воспитать очень толковых парней.

«Мне бы немного поспать, – подумал Питерс. – А потом садиться за отчеты. Но что я, во имя господа, там напишу? Как описать, что мы сносили из дробовиков головы детям – детям, в одиночку способным завалить крепкого копа? Кто не поднимет этот бред на смех? “Губернатор, у нас тут, на побережье штата Мэн, водились дикари-каннибалы. Мы их всех, конечно, уложили – сперва одних, потом других…”»

Он бросил последний взгляд на девушку на заднем сиденье машины «Скорой помощи», а затем сел в патрульную машину рядом с Уиллисом. Он понятия не имел о том, как и когда назначить нового человека на пост Шеринга, не говоря уже о том, кем этот человек будет. Если уж на то пошло, он не знал, кто сменит его самого. Вот разве что Уиллис. Местность мужик знает – уж точно не хуже других…

– Увези меня отсюда, – попросил шериф.



5:40

Был почти рассвет.

Марджори слушала вой сирены. Ей казалось, что источник звука – очень далеко, но она знала, что это не так, что «Скорая помощь» совсем рядом и что ей вскоре помогут. Она задалась вопросом, сможет ли когда-нибудь нормально слышать – после оглушительного выстрела, ударившего по ушам. Жить с глухотой не особо-то хотелось.

Мертвый сезон

Боль никуда не делась, но заметно ослабла. Врачи позаботились о ней.

Это действительно врачи? Или фельдшеры-парамедики? Какая разница – они были с ней очень обходительны, весьма чутки и добры, и она благодарила их за избавление от ужасных мук. Ей уже почти показалось, что само понятие «доброта» упразднено в этом мире – то ли до, то ли уже после того, как Ника застрелили у нее на глазах, – но, очевидно, это было не так. Она видела это по лицам людей в «Скорой». Даже по лицам полицейских, доставивших ее сюда. Ни один страж порядка никогда прежде не был добр к ней. Странные дела – они убили Ника, не сказав ни слова и без всякой причины, и все же она не могла их ненавидеть. Уж точно – не в эту ночь.

Она радовалась уже тому, что не увидела дом, когда они уезжали.

Затем на какое-то мгновение Мардж опять стало страшно. Она с трудом откашлялась и обратилась к одному из медиков, самому молодому и, как ей показалось, самому доброму. Как и сирена, ее собственный голос звучал слабо и откуда-то издалека.

– Я сейчас усну? – спросила она.

– Пока нет, – ответил медик, – но скоро. Мы сделали только местную анестезию. В больнице вам дадут что-нибудь посильнее – после того как осмотрят.

– Я пока не хочу спать, – взмолилась она. – Прошу, не дайте мне заснуть, хорошо?

Медик улыбнулся:

– Конечно. Обещаю.

Мардж коснулась руки врача. Не особо-то сильной с виду.

Она немного повернула голову, чтобы посмотреть в окно. С места, где она лежала, были видны лишь медленно светлеющие небеса, да провода, тянущиеся над головой, пока машина «Скорой» мчала по ровному, недавно подновленному гудронированному шоссе.

Проброшенные между деревянными опорами, они казались ей темными ножевыми ранами на теле нового дня.

Послесловие автора

Надеюсь, вам пришелся по нраву сей ночной вояж вдоль побережья штата Мэн.

Я несколько раз писал о том, сколь много надежд я возлагал на эту книгу, – и о том, что далеко не все оправдались. Я подробно обсуждал этот момент в интервью. Большинство читателей этого нового издания, предположу, уже в значительной степени осведомлены об истории «Мертвого сезона», так что давайте-ка я буду бить прямо в сердце вопроса – черт, почему это звучит так забавно в контексте?.. Не иначе как Боб Блох меня укусил[7]!

Ладно, будем серьезны. Книга вышла, мне за нее заплатили. Так о чем речь?

И что в этом издании такого «дополненного» и «расширенного»?

Черт побери, да это же обычный проходной «ужастик» в мягкой обложке!

Ну, я бы так не сказал! Как минимум, для меня дело обстоит несколько иначе.

С высоты прожитых дней я, как писатель, почти ни о чем не жалею. Разве что, может быть, о последнем абзаце в романе «Она проснулась» – надеюсь, когда-нибудь перепишу его. Есть, конечно, какие-то промахи, случайные неудачные правки… но это все в подметки не годится ситуации, развернувшейся вокруг «Мертвого сезона».

Что и говорить, одних только переговоров сколько было.

Когда Марк Яффе из издательства «Баллантайн» купил права на книгу, в условиях контракта четко оговаривалось, что я, в случае чего, соглашусь ее переписать. И я подписал этот контракт. Конечно, подписал! Это был мой самый первый роман, и я был рад одному тому, что получил предложение от издательства. Что я, псих какой-нибудь? Перепишу за считаные минуты, если потребуют.