– Фигу, – жёстко хлопнул ладонью по столу Оболенский. – Пока не сожрёшь мацу и не выхлестаешь водку, ничего не получишь.

– Ясно. Понял. Бизнес превыше всего.

– Вот именно. А теперь к делу, почтеннейший…

Разговор задался с самого начала. Разбитной еврей, успешно занимавшийся по жизни всеми аферами, какими только было можно, не стал корчить из себя человека высоких принципов. Разумеется, он прекрасно понимал, кто такой Ходжа, и уж стопроцентно был наслышан о Льве Оболенском, как и о сумме награды, выставленной за их головы. Но любой умный человек понимает, что лучше заработать рубль и быть живым, чем десять, но тебя убьют. Одного взгляда на пудовые кулаки Багдадского вора было достаточно, чтобы крикам «Стража, стража!» предпочесть линию конструктивного диалога.

– Ах, вы хотите знать за того мелкого юношу, что спёр у меня зелье, превращающее в животное? Так я его знаю, ибо этот поц имеет наглость ухаживать за моей дочерью! А вот дочка у меня, смею сказать, умница и красавица, я уже молчу, что она играет на скрипке с трёх лет, так шо просто вай мэй! В смысле, ой вей! То есть я с неё горжусь и не намерен выдавать за каждого голодранца, хоть им только этого и хочется. А что при этом чувствую я как папа, их не волнует. Выпьем за детей!

Дальше было выяснено, что ребе Забар, как человек без специального образования, ничего, по сути, и не умеет. То есть да, тот молодой ростовщик действительно стащил у него какую-то старую склянку с остатками волшебного порошка, который ребе непонятно как сам получил в «наследство» с прошлого места работы в Великобритании. А ведь только-только наклёвывалась хорошая сделка с неким чёрным шейхом, сулящим немалые деньги, и главное, он брал бы на вес, а значит, в порошок можно было добавить песку, соли и пару камушков…

– Да чтоб мне, как старому Ною, по гроб жизни таскать на своём горбу корабельные доски и, приглашая каждой твари по паре, следить, чтоб их не стало уже трое, молчу о кроликах и крысах… Я всегда говорил своей любимой дочке: «Солнце моё, у нас, евреев, родство передаётся через женщину. Поэтому десять раз подумай, а потом всё равно откажи этому бесчестному ханыге, что называет себя ростовщиком, а сам тырит у меня мелкие вещи, думая, что я уже настолько ослаб глазами и ничего не вижу. Я устал подкладывать ему кошачий помёт в обувь! Пусть думает, что мой кот тоже его не любит…»

– Получается, что парнишка решил попользоваться вашими химикатами по собственному усмотрению, – дедуктивно вывел бывший помощник прокурора. – Сам связался с Хайям-Каром, сам получил от него первое задание, как-то проник во дворец…

– С помощью визиря, – вставил домулло. – Иначе бы мог ждать приёма эмира месяц. Его целью изначально был не ты.

– А вот это уже домыслы. Возможно, парень шёл именно на главу государства, а наше присутствие было лишь идеальным поводом предстать перед Сулейманом аль-Маруфом и…

– Таки какое вы сейчас протянули глубокомысленное «и»… – Быстро пьянеющий старый еврей пустил умилённую слезу. – А что оно значит? Неужели тот нехороший хлыщ, чтоб у него в Пурим болела печень и над ним смеялись, не тока спёр мой волшебный порошок, но и уже где-то его использовал? Да ещё забесплатно?!

Лев и Ходжа мрачно кивнули и долили дедушке.

Выходила патовая ситуация. На первый взгляд опять во всём виноваты евреи. Это уже традиционно и крайне удобно вписывается в любую концепцию захвата власти. Причём казнить надо не исполнителя, а «технический центр» заговора – того самого ребе Забара, что честно пил с ними маленькими глотками тёплую водку и старательно давился подгоревшей мацой.

Сумрачная фигура шейха Хайям-Кара как бы пребывала на втором плане. Он далеко, использует совсем иные методы, и призвать его к ответу за превращение эмира в осла очень маловероятно. Не говоря уже о том, что даже сам факт этого деяния держался в жуткой тайне. Но шила в мешке не утаишь. Пришлось всё рассказать…

– Ой вей! А вы таки нелогично во всём подозревали меня? Ну конечно, на кого возложить все грехи, кроме как на бедного старого еврея. Но истина должна торжествовать, и если вы поможете мне, я, клянусь мамой, помогу вам! В конце концов, что такое две тысячи таньга, раз я готов привести вас к тому румяному мерзавцу, что охмурял мою невинную дочь, как Иаков Рахиль!

– Не слишком ли велика твоя цена, о почтеннейший? – уточнил домулло, снимая паранджу, дабы хоть теперь поесть спокойно. – Вряд ли хоть кто-то в еврейском квартале не знает того бедного юношу, которого сначала ограбил голубоглазый громила, потом побила городская стража, а когда он пошёл в поисках справедливости к самому эмиру, то и там всё сложилось не самым лучшим образом…

– Тысяча таньга, – разумно трезвея, уступил ребе.

– Не срастается, – отложив баранью косточку, подтвердил Оболенский, в отличие от друга предпочитавший чавкать под паранджой. – Братан, ты зря его обнадёживаешь, чисто с юридической точки зрения этого ботаника всё равно заметут как соучастника. Более того, раз именно в его флаконе находилось не определённое экспертизой вещество, то к нему в дом точно нагрянет обыск в лице бравого Шехмета с молодцами!

– Святой Моисей, только не это!

– Вы его знаете?

– Имел честь, но без удовольствия, – шмыгнул длинным носом бедный Забар. – Я вполне уловил ваши весомые сомнения и готов опустить цену до пятисот таньга. Ниже уже и так некуда, сплошные убытки, а каждому из нас надо что-то кушать. Вы-то вон как накушались…

Лев и Ходжа сыто переглянулись. Разумеется, требуемых пятисот таньга на руках у них в данный момент не было (в смысле, было примерно втрое больше, и золотом), но оба имели достойный опыт в общении с сыновьями Сиона и платить авансом не собирались. Насреддин, будь его воля, вообще бы ни копейки не дал, но он прекрасно знал, что его вороватый друг иногда бывает очень щепетилен в каких-то мелочах. Что делать, Лев предпочитал по мере возможностей держать слово…

Глава 28

Если ты очень быстро от кого-то убегаешь, то рано или поздно догонишь его сзади! Маленький Мук
Примерно через час после того, как домулло расплатился за роскошный обед, болтливый ребе, чуть пританцовывая, сопроводил своих новых знакомцев на окраину еврейского квартала. Там они быстро отыскали самую дальнюю маленькую лавку. Здесь и трудился вышеозначенный юноша, явившийся слепой первопричиной целой цепи волшебных и ужасных событий. Дверь была незаперта, но на вежливый стук и приветствие «Шалом!» никто не откликнулся.

– Так, я уверен, что этот длинный жмот там! Наверняка он заметил меня издалека и теперь забился под стол, чтобы показать, как у него болят зубы, и не вернуть мне подло украденный пузырёк. Давайте засучим рукава и войдём сразу все трое, таки пусть ему станет стыдно!

– Почему нет? – кивнул Ходжа, подмигивая Оболенскому. – Эй, уважаемый, ты замер, как мулла перед забегом на самый высокий минарет. А я тебе говорил – от слишком жирной пищи пучит.

– Мухи, – невпопад ответил бывший помощник прокурора. – Слишком много мух… Что-то не так…

Когда трое гостей, легко распахнув незапертую дверь, шагнули внутрь лавки, то едва ли не выпрыгнули обратно. Льву пришлось удерживать сотоварищей силой.

– Он умер, он умер, он умер! О Яхве, что я буду делать? Такой завидный жених, такой воспитанный молодой человек, он даже ни разу не обиделся на моего кота, которого у меня нет…

Посреди небольшой комнаты, уронив голову на руки, носом в расписки и подсчёты, полусидя-полулёжа за небольшим рабочим столом, находился несчастный. Умереть он, конечно, умер, но всё-таки правильнее было сказать, что его убили. В спине юноши по рукоять торчал широкий нож. На первый взгляд самый обыкновенный, едва ли не кухонный. Впрочем, какое это теперь имело значение…

– Слуги Хайям-Кара умеют прятать следы, – кое-как прокашлялся Насреддин. – Хорошо, под паранджой не заметно, какое у меня белое лицо, и даже если стошнит, всё равно не так видно…

– Давайте уйдём отсюда! Клянусь бородой царя Соломона, не стоит долго находиться там, где кто-то умер. Ибо всегда найдётся какой-нибудь ретивый стражник, что заглянет сюда из чистого любопытства, но сразу решит, будто бы именно нам известны ответы на все вопросы!

– Пару минут – и валим, – согласился мой друг, приступая к беглому осмотру помещения и аккуратной проверке карманов мертвеца. – Удар нанесён сзади. Следов борьбы нет, возможно, жертва знала и не боялась убийцы. Мелочь рассыпана по полу. Есть не только таньга, но и пара серебряных дирхемов. Значит, убивали не с целью ограбления.

– Лёва-джан, бежим! Сюда действительно идёт стража, – высунувшись на улицу, простонал Ходжа. – О шайтан, их словно бы кто-то направил прямо по нашему следу!

– Ха, нетрудно догадаться кто… – Оболенский вытащил из-за пазухи юноши смятый клочок бумаги, сунул себе в карман и, указывая на лестницу в углу комнаты, скомандовал: – Уходим через верх, крышами! Все трое!

– Я не пойду! Таки я же ни в чём не виноват, а если буду убегать, то…

– Останешься живой! – рявкнул домулло, подталкивая старого еврея в спину. – Там сам Шехмет, а у него не лучшее настроение после драки с визирем. Сейчас ему годится любая жертва!

– Храните нас небеса, еврейская удача и Аллах до кучи. – Ребе Забар первым взобрался по лестнице и, невзирая на возраст, бодренько припустил по плоским мусульманским крышам в обход иудейского квартала.

Это правильно: если за тобой гонятся, никогда не стоит приводить преследователей в ту сторону, где реально спишь и живёшь. Наши герои, недолго думая, метнулись за ним следом в лучших традициях городского паркура.

Но избежать погони не удалось, их заметили. Молодые и желающие выслужиться стражники охотно решили сыграть в догонялки…

– Таки оно мне надо? – бормотал старый дед, тряся пейсами, с такой завидной лёгкостью прыгая на сумасшедшие расстояния, что длинные полы его лапсердака казались чёрными крыльями. Ему бы позавидовали даже патриархи ушу, а случайные прохожие на улочках прятали детей, боясь, как бы их не утащила клювастая тень мирового сионизма!

– Это просто День ВДВ на бакинском рынке, – в свою очередь, едва ли не пел восторженный Лёвушка, сталкивая лестницу с двумя стражниками на ещё четверых.

Цветистый восточный мат-перемат заставил бы краснеть и самого шайтана, потому что именно ему и желали засунуть нашего героя головой в судьбу проктолога…

– Мусульмане, это точно не я! Вы же знаете, это они, а я тут случайно, – в тон товарищу подпевал Насреддин, кидаясь в преследователей всем, что попадалось на крышах: старыми ковриками, медными тазами, чужими тапками, бельевыми верёвками и подносами сушившегося урюка. Разумеется, это лихо добавляло веселья всем, включая и самих стражей, потому что азарт – он и в средневековой Бухаре азарт!

Даже более того, на самом деле такая погоня была нужнее всего именно стражникам! Ведь когда на место словившего по шлему тазом вставал его боевой товарищ, запутавшийся в чужом белье и обсыпанный кишмишем, их братство крепло, потому как ребятам уже было о чём поговорить на общую тему после работы. Это сейчас офисные и штатные психологи проводят всякие ролевые игры типа «репка», «ручеёк», «бутылочка» – для укрепления взаимопонимания и единства в рабочем коллективе, а раньше людям всё заменяла погоня!

Задравший платье домулло вспомнил босоногое детство и, летая по крышам, радостно старался выбирать места со скоплением барахла или строительного мусора. Там было больше интересных предметов для бомбометания, а один раз даже попался кулёк с алебастром. Впрочем, сам он не справился, куль был тяжёлый, и кидали они его в четыре руки с Оболенским. Очень удачно, судя по воплям пятёрки с саблями, мгновенно превращённой из краснорожих парней в белых привидений. Жаль только, лебединый танец из популярного балета Чайковского не исполнили, благо видок был подходящий…

– Стойте, негодники, и клянусь, ваша смерть будет быстрой! – грозно ревел высокородный Шехмет, бессмысленно гоняя горячего жеребца внизу по узким улочкам.

Увы, предложенная перспектива «быстрой смерти», какой бы завлекательной ни считал её начальник городской стражи, трёх убегающих ни капли не вдохновляла. А если и вдохновляла хоть капельку, то совсем в другом смысле – «негодники» лихо увеличили скорость!

Результат погони был, разумеется, предсказуем. Два десятка тяжело вооружённых стражников, с щитами, саблями и копьями, ни в чём не могли соперничать с легконогими преследуемыми. Красному от ярости Шехмету было доложено, что возмутитель спокойствия упал в бездонный колодец, столь глубокий, что он оттуда никогда не выберется, сильно ушибся и уже там явно умер от голода. А за Багдадским вором пришёл сам шайтан, слизнул его с крыши влажным языком, обслюнявил и унёс с собой к вратам ада, видимо желая съесть его где-нибудь подальше от взоров правоверных мусульман. Что же касается убегавшего с ними старого еврея, то он непременно придёт завтра сам, ибо они громко пообещали ему вслед тысячу таньга за его же голову и старика вроде бы заинтересовала сумма…

Ответ гневного командующего медноголовой стражей мы приводить не будем. Догадайтесь сами, ничто не будет слишком вульгарным или слишком грубым. Намекнём лишь, что кое-кто из наиболее неудачливых стражников в тот день добровольно решил переквалифицироваться в евнухи. Ну, то есть не дожидаясь, пока с другими это сделает их начальник…

На самом-то деле, разумеется, ни Лев, ни Ходжа не погибли. Более того, ребе Забар окольными путями вывел их к своей лавочке, где беглецы тихо-спокойно переждали шум и суматоху на улице. Маленький магазинчик, или лавка, старого еврея располагался в том же доме, в котором он и жил. Небольшое квадратное помещение, разделённое символической занавеской на две неравные части. В ближней, но меньшей половине находился замызганный прилавок, от края до края уставленный духами, маслами, благовониями и аптекарскими снадобьями чисто косметического воздействия. За занавеской стояли две койки, шкаф с одеждой и хлипкая дверь выхода на задний двор…

– Увы, увы, я не лекарь. Они зарабатывают так, что дай бог нам с вами хоть половину получать на троих и в год. Это хороший гешефт, и помяните моё слово, еврей-врач никогда не будет голодным, пока весь мир не будет здоров, а такого не бывает, и правильно!

– Вы живёте один, почтеннейший? – не совсем вежливо перебил Насреддин. – Да хранит Аллах целомудренную красоту вашей дочери, но пусть она выйдет поприветствовать отца, а мы опустим взоры.

– Особенно я, – перекрестился Оболенский, внимательно зыркая по сторонам, но так и не найдя, чего стырить. Чисто для поддержания формы! Он бы вернул, Лев не любил брать чужое, его роль во всех этих историях была навязана ему без его воли…

– О Сара, мой колокольчик, – ласково вздохнул старик, вывешивая снаружи табличку «Буду через пять минут, не уходите к конкурентам, вас опять обманут!» и запирая дверь изнутри на засов. – Она ещё утром ушла к двоюродной бабушке, понесла кошерных пирожков и кувшинчик масла. Вернётся к вечеру, а вы, наверное, столько не задержитесь. Молодые люди всегда заняты, у них всегда очень важные дела, я всё понимаю, мне за вами не угнаться. Так что там в продолжение нашего маленького предприятия? Мы таки сошлись на тысяче таньга?

– Увы, аксакал, – покачал головой взмыленный домулло, – ведь ты сам признаёшь, что не ведаешь, как превратить человека в животное. Как же ты можешь свершить обратное?

– О, я вижу разумный компромисс! Мне нужно лишь посмотреть на этот пузырёк, что украл у меня тот подлый… ой, о мёртвых плохо не говорят!.. замечательной широты души юноша, искренне путающий своё и чужое, дабы по остаткам на стенках сосуда определить, что там было, и попробовать создать противоядие.

– Разумно, – поморщился Оболенский, прекрасно представляя себе дальнейшее развитие сюжета. – А где находится этот пузырёк?

– Во дворце эмира, – вздохнул Насреддин, заискивающе глядя другу в глаза. – Но чтоб тебе не было там так скучно, можешь заглянуть в гарем на часок-другой. Главное, при ослах не проболтайся…

Глава 29

Братцы, я вчера был такой пьяный, такой пьяный… Я, случайно, к персидской княжне не приставал? Степан Разин
Как я понял, реальная причина для опасений там всё-таки была. Дело в том, что вольнонаёмный Рабинович вдруг неожиданно воспылал верноподданническими чувствами к главе государства и, где только мог, оказывал белому ишаку всевозможные почести. Уступал ясли с ячменём, подталкивал носом лучшее сено, отгонял мух кисточкой хвоста и, главное, всё время кланялся, припадая на левую переднюю ногу. Сулейман аль-Маруф воспринимал знаки внимания с врождённой царственностью, благосклонно, но без фамильярничанья.

Так что если бы Рабинович узнал, что его любимый хозяин отметился в гареме владыки Бухары, то мог разболтать всё за милую душу. Хозяин хозяином, а эмир эмиром! Венценосность в этом плане почти всегда перевешивает дружбу. Восточные традиции, вообще-то, не всегда внятны и объяснимы даже астраханцу. Тот же Насреддин пару раз доводил меня едва ли не до мата на всю квартиру своим безграничным «уважением к старикам»…

– Ходжа, ты вчера опять заходил к Зулькафирову со второго этажа?

– Да, почтеннейший, старый бабай Габдулла просил моего совета. Его дети редко к нему заходят, а мне было неудобно отказать…

– Значит, это действительно твоя работа. – Я, тяжело шаркая тапками, поплёлся на кухню, достал из кладовки вино, а мой квартирант быстренько выставил две пиалы.

Выпили молча. Объяснять герою народных анекдотов, что соседи подали на меня иск в тридцать пять тысяч, было бесполезно. Он же помогал старику! Всего лишь советом, не более! Как было вбить в его бритую башку, что наши старики, выросшие при советской власти, привыкли большинство советов воспринимать буквально, а то хорошее, что для них делают их же дети, принимают порой с недоверчивостью и недоумением. Бесполезно…

– Он сказал, что боится, как бы непорядочные соседи не залили его водой. В его комнате какой-то навесной потолок, и если там скопится жидкость, то она будет тухнуть, а потом и вовсе рухнет несчастному на голову, и я…

– И вы на пару просверлили в новеньком потолке девяносто девять дырочек!

– Как девяносто девять имён Аллаха…

– Хорошо, но на фига ещё и самодельные водосточные трубы по всем углам квартиры устанавливать?! А кто испортил ему унитаз?

– Не я! Почтенный Габдулла сказал, что ему неудобно поворачиваться назад, чтобы…

– …нажимать слив на бачке! Чудесно! Он ему был нужен впереди, чтобы смывать, так сказать, не вставая. А в результате твоих советов дед полез строить сложную систему рычагов, уронил в унитаз гаечный ключ, разбил его на фиг, склеил скотчем (!!!), доломал бачок окончательно и теперь всё сливает ведром.

– Я всего лишь хотел помочь!

– Помочь?! Ты уже помог, когда по его жалобам на жару предложил закрасить окна!

– У нас на Востоке многие так делают! Красишь стекло отваром лука, он легко смывается и…

– Да, но вы-то покрасили чудесной финской краской «Тиккурила»!

– Бабай сам её купил.

– Чёрную?!

– Он сказал, что солнце по утрам слишком яркое.

– Угу… А вчера к нему пришли сын со снохой и внуками. И знаешь, за каким занятием они застали дедушку? Он умудрился через знакомого сторожа-ветерана добыть отработанную серную кислоту с завода и отмывать ею краску. Что стало с пластиковыми рамами, лучше даже не представлять, ты потом спать не сможешь!

Домулло робко кивнул и ещё раз налил мне до краёв. Я махнул рукой. В конце концов, что такое деньги? Засучу рукава, буду ночами разгружать вагоны, как-нибудь выкручусь, соседи тоже не звери, договоримся…



Умом Лев прекрасно понимал, что массированный грабёж сокровищницы владыки Бухары вряд ли будет развлекательной прогулкой или научно-познавательной экскурсией. Скрывая отсутствие законного правителя, визирь Шариях наверняка нагнал во дворец кучу воинов, и это ещё не считая того, что все подходы к зданию контролировались силами подчинённой Шехмету городской стражи. А учитывая спровоцированную Ходжой напряжённость между двумя представителями власти, каждый из них будет бдить и днём и ночью, отслеживая возможные провокации соперника.

Поэтому, продолжая «диванные» традиции, назовём следующую историю примерно так: «Багдадский вор посрамляет жадного визиря и высокомерного командира стражей, а все его друзья при этом от души веселятся!» На самом же деле сейчас трудно сказать, чего там было больше – веселья или нервотрепки. Хватило всего всем, никого не обошло, а некоторым досталось и по два раза. Кстати, шайтан тоже участвовал, куда же без него…

Для беспрепятственного проникновения в сокровищницу эмира требовалось хотя бы на время отвлечь всех, кого это не устраивало. Начиная от визиря и далее по списку: Шехмет, Али Каирская ртуть, Далила-хитрица, Зейнаб-мошенница, слуги, рабы, жёны и наложницы, войско и стража. Всем им следовало найти хоть какое-то занятие, дабы не путались под ногами…

Мозгом заговора, как всегда, был мой внезапный гость, сказочник и балагур, домулло и эфенди, герой народного эпоса Ходжа Насреддин. Но – стоп! – не будем хвалить этого восточного лиса раньше времени, тем паче что его хвалёный план раз сто трещал по всем швам и корректировался на ходу…

Когда две рослые ханум («ханумки» звучало бы более интригующе, но ладно…) выбрались из еврейского квартала, чётко обговорив с ребе Забаром время и место будущей встречи, за ними уже никто не гнался. Старый еврей пошёл своей дорогой, он тоже понимал, что ребятам нужно время, и сам, от греха, прикрыл лавочку, сныкавшись у той самой бабушки, к которой понесла пирожки его красавица-дочь. Когда надо, евреи при всём своём любопытстве и неуёмности языка прекрасно умеют хранить секреты – ведь, если помните, ребе не сдал ни один болтун в кипе и с пейсами…

– Ходжуля, есть план, как попасть во дворец?

– Конечно есть, о мой недалёкий, но всё равно за что-то любимый брат. Дай только дойти до шатра нашего славного Ахмеда, отдышаться, выпить чаю, привести в порядок мысли и…

– Короче, плана нет?

– Но есть идеи! – значимо прищёлкнул языком домулло. – Нужно опоить банджем охрану дворца…

– Всех?! Их там больше сотни!

– …отвлечь городскую стражу танцами живота…

– У Шехмета больше двух сотен стражников, каждому дадим по танцовщице?!

– …или пожаром, и…

– И спалим на фиг половину Бухары! Тебя точно зовут Ходжа, а не Нерон?

– …перелезть через стену дворца, поднять суматоху и панику, выгнать всех на улицу, найти сокровищницу, отыскать там пузырёк с остатками зелья, передать его мне и смело бесчестить гарем! Как устанешь, возвращайся, я буду ждать тебя в чайхане с вином и кебабом на палочках. Но не обижайся, если я выпью пиалу-другую до твоего возвращения…

– Да на здоровье, – со вздохом разрешил бывший москвич. – С твоим «продуманным планом» можешь всех угостить за помин моей души. Стратег хренов в парандже!

– На себя посмотри, э? Ты вообще ничего не предлагаешь! И на женщину ты не похож, и походка у тебя как у горбатого павлина, и ноги кривые, и… и…

То есть до палатки башмачника соучастники так и дошли – не спеша, не утруждаясь бегом по жаре, не обливаясь солёным потом и не прекращая непринуждённой дружеской болтовни. Правда, Насреддин уже начал переходить на личности, а Оболенский бы такое нипочём не спустил, но всерьёз ссориться ни тот ни другой не намеревались. Так, изливали адреналин, не до конца реализованный в еврейском квартале.

– Как думаешь, они догадались покормить двух ослов?

– Если ты о Рабиновиче и эмире, то, думаю, да. А если о том, что ради нас они готовят пир, то…

Неправыми оказались оба. В том смысле, что увиденное настолько ошарашило Льва и Ходжу, что аппетит у них пропал резко и надолго. Во-первых, в шатре дрожали два стреноженных ишака с перепуганными мордами и кляпами в зубах! Во-вторых, столь же надёжно связанный Ахмед с заткнутой в рот собственной тюбетейкой валялся на полу, ногами в холодном плове, а головой в готовой башмачной продукции. Его жены и маленькой дочери видно не было. Но, в принципе, дедуктивным методом можно было предположить, куда они направились и что им за это светит…

Глава 30

У каждой радости свои гадости. Вроде только полапал, а уже – папа… Надпись на стене кировского роддома
– Итак, буквально пара-тройка несложных вопросов. Кто тебя так красиво увязал? Судя по богатству и разнообразию узлов, это какой-нибудь моряк или мастерица макраме? И куда делась твоя красавица-жена с милашкой-дочерью? Это я так, на всякий случай, вдруг они рядом? Если ты меня правильно понял – кивни!

Ахмед издал нечленораздельное мычание, подмигнул поочерёдно левым и правым глазом, чихнул, пожевал кляп и резко повернул голову налево.

– Он кивнул? – не понял Лев.

– Нет, он назвал тебя козлобрюхим тушканчиком, застрявшим в выходном отверстии пустынной ящерицы-варана, и призвал Аллаха в свидетели своих слов.

– Не ври, Ходжа, я же обижусь и пну его!

– Давай мы оба пнём, с разбега, – охотно поддержал домулло, и башмачник вытаращился на него, как на изменника всего мусульманского мира.

Он мигом выплюнул кляп, легко выскользнул из верёвок, вскочил на ноги и сжал кулаки с криком:

– Я буду защищаться, волки безобразные!

– Вот видишь, уважаемый, этот нехороший человек, этот неверный муж, этот фальшивый друг и незаботливый отец просто притворялся. Наверняка благородная Ирида аль-Дюбина отправилась поговорить с госпожой Зейнаб о том, как её одежда оказалась на чужом супруге. А он, зная, что Ириду ответ её не обрадует, связал наших ослов, связался сам и лежал, вызывая жалость, уже придумав страшную сказку о том, что его избили и ограбили. Жена с дочкой проявили бы жалость и не прибили бы его сразу, а уж потом…

– Это ты… это вы… это не я! – взвыл уязвлённый в обе почки сразу недавний торговец аладдинистыми тапками. – Вы во всём виноваты! Вы меня втянули, напоили, бросили, заставили пойти за этой порочной женщиной, возлечь с ней и… и… Я не виноват!

– О, так там что-то было?! Колись, братан, и какова эта корова в постели? Попробуй муа-муа, попробуй джага-джага…

– Чего он хочет от честного мусульманина?! – взвизгнул Ахмед, бросаясь на колени перед невозмутимым Ходжой. – Зачем говорит обо мне, что я «джага-джага» с коровой в постели делал! Не было там никакого домашнего животного!

– А Зейнаб? – напомнил домулло.

Ахмед начал биться узким лбом об землю так, что из ковра полетела пыль. Его трудновоспроизводимые вопли и стенания в целом сводились в одну простенькую тему: да, он пришёл куда-то с какой-то женщиной, они разделись, она разлила вино на две пиалы, отвернулась зевнуть, а он, видимо, возможно случайно, не думая, для смеха поменял пиалы местами. В результате чаровница рухнула, не допив до дна. Башмачник умудрился вспомнить, что его ждут дома, и, наскоро во что-то одевшись, на автопилоте добрался до базара.

Больше он не помнил ничего вплоть до сегодняшнего утра, когда его дражайшая супруга устроила допрос тем, кто в четыре руки толкнул его на путь греха. И хотя самого факта прелюбодеяния вроде бы зафиксировано не было, но могучая Ирида была решительно настроена найти дом, где поселилась мошенница Зейнаб, и уточнить всё из первых уст. Что-то вроде тихого разговора в туалете «между нами, девочками». Для чего она надела кольчугу и шлем, опоясалась саблей и дала малышке настоящий ножик, а уходя, пообещала ему вернуться, дабы сравнить две версии произошедшего со слов обеих сторон, непонятно…

– Нам пора, – заторопился Лев. – Кончай болтовню, пошли их искать, пока там мама с дочей гору трупов не наваляли. Эта мелкая Рэмбо пол-Бухары перережет и не поморщится…

– Не смей клеветать на моё невинное дитя! – тигром бросившись на Оболенского, взревел Ахмед.

Насреддин, задумчиво качая головой, позволил этим двоим помесить друг друга и выпустить пар. Но уже через десять минут три «красавицы» в непроницаемых чадрах настырно выспрашивали базарных торговцев, где остановилась недавно приехавшая мошенница Зейнаб?

Развязанные Рабинович с эмиром тоже изо всех сил рвались на диверсию, но Ходжа проявил похвальное благоразумие, оставив обоих охранять палатку. Белый ишак воспринял это как знак уважения и доверия, встав у входа, грозно раздувая ноздри и скаля крепкие зубы. Наш серый герой сначала надулся, но, поразмыслив и прикинув, что к чему, вдохновенно изложил на ухо товарищу самую примитивную (а чем шайтан не шутит!), действенную идею. Хозяева ушли, в палатке никого, помещение полно ходового товара, так в чём проблема? Кто сказал, что два осла (один получивший высокое дворцовое, а другой практичное уличное воспитание) не сумеют наторговать на горстку овса и пару морковок?.. Эмир и Рабинович стукнули копытом о копыто и ударились в бизнес…

А три разноформенные ханум (не очень удачное выражение, но как сказать, если одна низкая и толстоватая, вторая высокая и здоровенная, а третья длинная и тощая, как кочерга) широким мужским шагом плечом к плечу (и какого чёрта я оправдывался, раз в принципе всё так и было – разноформенные они, и баста!) топали вдоль базара, не обращая внимания на отдельных представителей противоположного пола, непременно лезущих с комментариями:

– Ай, как хорошо идут, красавицы! Носок тянут, шаг печатают, грудь колесом, подбородок вверх! У меня верблюдица была, тоже так ходила…

– Вах, какой красивый, нежный, стройный девушек сразу три! Зачем туда-сюда пешком ходишь, э? Скучаешь, наверно, да? Давай со мной ты все три познакомишься, никому скучно не будет! Я тебе такое покажу, ты такое ни с одной линейкой не видел, мамой клянусь!

– Вай мэ, куда вы идёте, бесстыдницы? Где ваши мужья, что отпустили одних так нагло ходить по базару? И главное, что совсем ничего-ничего-ничего у меня не купив!

Героической троице с величайшим трудом удавалось сохранять спокойствие.

Собственно, если бы не Ходжа, так Лев непременно бы съездил по зубам узбекскому купцу, обозвавшему его верблюдицей, а Ахмед почти сцепился с персиянином, угрожавшим «линейкой». Домулло твёрдой рукой навёл порядок в отделении и заставил обоих товарищей, скрипя зубами, продолжить движение. Наводящих вопросов теперь никому уже задавать не приходилось – уличные мальчишки орали на весь базар, что в ближайшем караван-сарае могучая женщина учинила драку с безобразиями!

– Зачем они такое врут о моей нежно любимой супруге? Она просто пошла поговорить с Зейнаб, мирно, чисто по-женски, как сестры…

– Ага, и мирно, чисто по-женски, за разговорами подожгла караван-сарай!

– Лёва-джан, нельзя его так пугать, – упрекнул Насреддин, поддерживая под локоток обомлевшего башмачника. – А ты не подгибай ноги, как перепуганный баран, которого рано утром не до конца проснувшаяся гадюка сонно лизнула в курдюк!

В попытке мысленно нарисовать себе эту картину Ахмед даже несколько ободрился и ускорил шаг, а за ближайшими домами действительно поднимались к небу клубы чёрного дыма. Пару минут спустя нашим героям уже пришлось проталкиваться сквозь плотные толпы народа, сбежавшегося смотреть на пожар. Слышались тревожные крики, сновали люди с вёдрами и кувшинами, все беспокоились, как бы огонь не перекинулся на соседние дома.

Это только кажется, что глинобитные дома плохо горят, на деле пламя в считаные часы охватывает целые кварталы! Специально выделенных пожарных частей тогда ещё не существовало, и пожар бездарно пытались локализовать перемазанные грязью и сажей городские стражники Шехмета. В принципе, каким-то чудом они умудрялись не давать огню расползаться, но главное здание было безвозвратно потеряно – оранжевые языки пламени били из всех окон и щелей.

Глава 31

Не каждую Моську засунешь в авоську! Задолбавшийся слон в супермаркете
– Подруги, мы опоздали… – сипло выдохнул Оболенский, обнимая друзей за плечи.

На самом краю крыши двухэтажного здания были отчётливо видны две женские фигуры, таскающие друг дружку за волосы. Зейнаб, как вы помните, была несколько выше ростом аль-Дюбины, но, разумеется, внебрачная дочь визиря хорошо превосходила её по массе и чисто физической силе. Мошенница с воплем удирала от пышущей гневом супруги тощего башмачника, и обе женщины уже здорово напоминали кошек на раскалённой крыше…

– Зейнаб, доченька моя, прыгай, мы тебя поймаем! – раздался истошный голос слева, где шестеро стражников под руководством деятельной старухи Далилы уже растягивали чей-то плащ.

– Маманя-а… – надсадно выла Зейнаб, но не прыгала, переминаясь с ноги на ногу. – Я не могу! Мужчины увидят моё лицо-о!

– Всем закрыть глаза, о дети иблиса, и не сметь лицезреть красоту жены Али Каирская ртуть, который есть племянник вашего господина Шехмета!

Стражники переглянулись и послушно закрыли глаза. Командирскому голосу и самообладанию старой аферистки можно было только позавидовать.

– Зейнаб, девочка моя, скинь свои одежды, ибо они уже горят сзади! – неожиданно завопил Насреддин, изо всех сил подражая голосу Далилы. Та изумлённо обернулась, но опознать «преступника» под паранджой было практически невозможно. А недалёкая дочь, нимало не чинясь, кинулась раздеваться прямо на крыше, кидаясь деталями туалета в надвигающуюся Ириду!

– Вай мэ… – мечтательно признали толпившиеся горожане, и не думавшие закрывать глаза. – В любой чайхане за такое бесстыдство надо платить кучу таньга, а тут всё даром…

– Доченька, прикройся и прыгай!!! – верещала старуха, пытаясь руководить стражниками.

Но попробуйте матом и пинками гонять вокруг горящего здания шестерых мужчин с закрытыми глазами, да ещё удерживающих натянутый, как парус, плащ. Двое споткнулись, круг разорвался, одного стражника почти затоптали, и в этот весёлый момент мстительная богатырша аль-Дюбина нанесла роковой удар ногой сзади!

– Маманя-а-а… – Голая туша мошенницы Зейнаб, перевернувшись в воздухе, рухнула на зажмурившихся стражников, успешно придавив и саму Далилу.

Толпа дружно разразилась аплодисментами, криками одобрения, свистом и подбрасыванием вверх тюбетеек.

Отчаянная Ирида, исполнив свой священный долг, без малейшего страха спрыгнула вниз. Ахмед, сбросив паранджу, кинулся ей на шею. Супруги слились в умиротворяющем поцелуе…

– А можно я тоже кого-нибудь убью? – раздался звонкий детский голосок из самого дальнего окна.

Народ замер…

– Где Амука? – нежно спросила Ирида.

– Я думал, она с тобой, – осторожно ответил Ахмед.

Парочка, не веря собственным глазам и ушам, недоумённо уставилась друг на друга, в то время как неизвестная плечистая ханум оттолкнула свою товарку, вылила на себя ведро воды и бросилась в горящее жерло здания.

Все только ахнули…

– Какая женщина-а!..

– Какая, к шайтану, женщина?!! – взвыл Ходжа, бросаясь вслед за Оболенским, но его удержали.

Мгновение спустя в окне возник почти чёрный от сажи и гари россиянин и самым аккуратнейшим образом выкинул из горящего помещения восторженно верещащее дитя.

– Мама, я ещё так хочу! Можно, можно, можно? – вопила маленькая Амударья, попав в заботливые руки родителей.

Лев только-только успел по пояс высунуться из того же окна, как подпорки не выдержали и стена рухнула…

– Лёва-джан! – страшно закричал Насреддин, но его голос потонул в грохоте и треске пламени.

…Бывший помощник прокурора лежал на спине, всё вокруг было сияющим и серебряным. В чём-то похоже на его визит к инопланетянам в колеснице святого Хызра, но не оно. Он словно бы неспешно плыл куда-то Млечным Путём, не видя своего тела, но зная, что оно было, оно лишь на время стало прозрачным ничем, ибо ощущать себя чистым разумом сложно даже во сне. А это был не сон…

Волшебная явь несла его вне привычного мира современной России или сказочной Бухары, без направления, против всех привычных ощущений скорости или движения, словно его некое глубинное внутреннее «я», бывшее недавно Львом Оболенским, рассыпалось в звёздную пыль и стало чьим-то будущим дыханием. Легко, красиво и беззаботно…

– Я не очень помешаю, почтеннейший?

– Бабудай-Ага? Да нет, не знаю, наверное…

– Э-э?..

– Не помешаешь, конечно, только я тебя не вижу. А по идее, и слышать не должен. Блин, да и как я тебе отвечаю, тоже непонятно… Меня же нет!

– Ты прав, о сомневающийся, перейдём в более привычную для тебя среду образов и видений.

Лев до хруста в шее покачал головой, пару раз хлопнул себя ладонью по уху, выбивая остатки мелкой звёздной россыпи, и, поджав под себя левую ногу, уселся на большом персидском ковре. Рука неведомого мастера быстро нарисовала под ним прохладные барханы, расставила финиковые пальмы оазиса, опустила на ничто разукрашенный созвездиями полог ночи и осторожно поставила перед ним хрустальный бокальчик с ароматным арабским кофе…

– Это правильно, – вслух согласился мой друг, с удивлением отмечая, что на нём нет даже следов сажи и гари. – А то мы с Ходжой всё больше винищем злоупотребляем. Ну не привыкну я никак к их зелёному чаю, особенно если ещё и с маслом, молоком и бараньими выжирками вприкуску, бр-р…

Мускулистый чёрный джинн с более азиатскими, чем африканскими, чертами лица и зыбкой фигурой расположился напротив. Перед ним возник кальян на арбузе, и сладковатый белый дым мягкими клубами начал подниматься над его обритой головой, словно неземная корона всех царей.

– Я умер? А что-то ни ангелов, ни гурий…

– Нет, уважаемый. Но ты был на краю гибели, а мой нынешний хозяин и господин, да поразит его шайтан слюной в печень, ещё утром возжелал лично видеть тебя, и лишь поэтому я появился вовремя.

– Ну, вообще-то, по-любому гран мерси. – Лев отхлюпнул самый маленький глоточек, памятуя о том, что чашечку кофе положено растягивать на полчаса.

Джинн благодушно пожал круглыми плечами:

– Он ждёт тебя.

– Пару минут перетопчется, у меня вопрос.

– Я не знаю ответа.

– Ты даже не выслушал.

– Почтеннейший, – Бабудай-Ага глубоко затянулся и выпустил дым двумя витиеватыми струйками из носа, – я не знаю, когда ты вернёшься домой, не знаю, вернёшься ли вообще, не знаю, сколько и чего тебе надо здесь сделать, чтобы вернуться… Ибо в прошлый раз я сам пригласил тебя, а сейчас я служу опасному безумцу и не имею над тобой собственной воли.

– То есть могу даже не рыпаться?

– Всё в руках Аллаха, он давно начертал на скрижалях твою судьбу, а при рождении переписал её тебе на ладони. И уже ты сам работой, мозолями или порезами невольно дополнял её. Но не изменил сущность…

– Ты становишься занудой, – без улыбки подмигнул Лев. – Ладно, вернёмся в прежнее русло. Чего от меня надо твоему нынешнему боссу?

– Поговорить.

– А больше не с кем? У него же вроде целое войско преданных фанатов, на крайняк мог бы и с зеркалом побеседовать.

– Прояви хитрость и не заставляй его приказать мне убить тебя. – В голосе джинна, быть может впервые, мелькнули угрожающие нотки. – Помни, я обязан беречь его никчёмную жизнь.

– Угу, с попытками удушения на диктатора не бросаться? Отметил, буду корректен, как Жирик!

– Я знаю, кто это, – строго напомнил джинн. – Но не заставляй меня…

– Ладно, пошутил, допью кофе, и мчимся на рандеву. Где он меня ждёт?

– Здесь.

Глава 32

Попытка самоубийства является преступлением, карающимся смертью! Реальный британский закон 1845 года
Чернокожий Бабудай-Ага исчез, а перед давно не изумляющимся всяким чудесам москвичом появился тот, чьё имя стало бичом для неверных и инакомыслящих. Шейх Хайям-Кар собственной персоной шагнул на ковёр и встал над Оболенским, словно пытаясь растереть его в пыль одним взглядом. Что ж, попытка не пытка, хотя результат обречённый…

– Так вот что за человек стоит на моём пути? – Старик цедил слова, словно бы каждое имело ценность в золотом эквиваленте. – И как только ты дерзнул сидеть перед старшим, не склоняя головы, презренный вор, любитель чужих гаремов и запрещённого вина?!

«Не беда, что вино мне милей, чем вода,Труд любовный – желанней любого труда.Мне раскаянья Бог никогда не дарует,Сам же я не раскаюсь ни в чём никогда!» —

задумчиво процитировал голубоглазый москвич, наслаждаясь остатками кофе и глядя словно бы сквозь своего собеседника.

– Мне ведомо, что ты чтишь память старого пьяницы, называя его дедом.

– Дедушкой, – строго поправил Лев.

– Пусть так. Но он был далеко не так прост, как тебе кажется! Слабые умы принимали его рубаи за чистую монету. Для них в его строчках звучали лишь вино, красавицы, плотская любовь – и ничего больше. Слепцы! Глупцы! Безумцы! Ведомо ли тебе, что в иносказаниях учёного человека вино обозначает мудрость, кувшин – непрочитанную книгу, глина – бренность существования, могила – равнодушие тупиц, любовь – стремление души к Аллаху, красавица – жажду познания, роза – кратковременность удовольствия, солнце – свет страниц Корана…

– Слышал и о такой версии, – сказал Оболенский, с сожалением отставляя хрусталь. – Я мало виделся с дедушкой, всё как-то набегами, не с руки, впопыхах… Но иногда он был потрясающе прямолинеен, без этих восточных иносказательностей, и называл дурака – дураком, а мерзавца – мерзавцем!

– Тебе ведомо, что я могу убить тебя в любой миг? – Хайям-Кар вздёрнул седую бороду.

Лев молча кивнул.

– Ты знаешь, почему я этого не делаю?

Лев так же молча пожал плечами. Хайям-Кар впился в него сверлящим взглядом. Возможно, на почтительных восточных людей это и производило впечатление, но закалённый перестройками и демократией житель великой России даже не почесался…

– Я терпелив с тобой лишь потому, что хочу понять, чем именно такое ничтожество может угрожать моим планам? – Хищный старик в чёрных одеждах уже не улыбался, он был более чем серьёзен. – Умрёшь ты, но… Кто знает, не появится ли другой? Всем ведомо, что мою руку ведёт сам Всевышний! Аллах да не допустит меня оступиться или совершить недостойное деяние, а значит, всё, что я делаю, – истина в Его глазах!

– Прямо святой Пётр, – непритворно умилился Оболенский. – Но его история запомнила, у нас даже культурную столицу в честь его назвали. А вот о тебе в современном исламе… ни гугу.

– Мир запомнит меня! Я перепишу историю! Имя шейха Хайям-Кара будет на устах каждого правоверного мусульманина!

– Флаг в руки, я что, против, что ли? Экспериментируй, не жалко…

– Ты – вор! Не тебе жалеть или не жалеть меня! – взревел поборник «праведной веры», наконец-то засучивая рукава и хватаясь за золочёную рукоять кривого кинжала. – Честь умереть от моей руки слишком велика для такого негодяя, но ещё слово, и…

– Я буду нем как рыба, – честно пообещал потомок русского дворянства и, молча встав на ноги, так врезал кулаком в скулу чёрного шейха, что тот отлетел шагов на пять в кусты, растеряв остроносые тапки. – А теперь слушай меня! Я буду краток. Беги, урод! Быстро, далеко и без разговоров! Потому что я – Багдадский вор, Лев Оболенский, и если я увижу тебя ещё раз на расстоянии вытянутой руки, то…

Закончить свою пылкую речь он просто не успел, ибо было некому. Оазис, пальмы, пески, пустыня и звёзды исчезли. Мой друг стоял на тихой улочке на окраине базара. Впереди, в густеющих сумерках, угадывалась полосатая палатка башмачника Ахмеда. А слева от неё, обвив за шеи двух ослов, серого и белого, плакал невысокий мужчина в драном халате и старой тюбетейке. Сердце Оболенского невольно кольнуло, уж слишком искренней оказалась боль Ходжи, да и оба ишака скорбно склонили головы…

– Да, ты умеешь заварить шурпу из мусора и грязи, – с едва заметным оттенком восхищения пробормотал знакомый голос у его левого уха. – Шейх требовал твоей немедленной смерти, ибо теперь ему придётся дней пять закрывать лицо рукавом, пряча страшный синяк от твоей руки! А ещё он умудрился прикусить язык…

– Шепелявит?

– Чуть-чуть, – усмехнулся джинн. – Я убедил его сделать твою смерть страшной и запоминающейся, на главной площади благородной Бухары, при большом скоплении народа! Так, чтобы ты молил о пощаде и унижался в пыли, славя имя Хайям-Кара…

– С меня пиво, Бабудай-Ага, – подтвердил Оболенский.

– Замётано, Лёва-джан!

Помахав рукой исчезающему в воздухе старому другу, бывший москвич, не скрываясь, подошёл к домулло и хлопнул его по плечу.

– Изыди, призрак, – уныло откликнулся Ходжа, оба ослика поддержали его, демонстративно повернувшись ко Льву крупами.

– Братан, не дури. Тебя пощекотать или ущипнуть?

– О настырное привидение моего недавно сгоревшего друга, погибшего на глазах всего базара под развалинами караван-сарая при сотнях свидетелей. Траурные одежды надели все его друзья, плачет по нём гарем повелителя Бухары, плачут красавицы Коканда, Самарканда, Хорезма, Басры и…

– Эй, я там не отметился!

– Поэтому и плачут, – развёл руками Насреддин, объясняя очевидность женской логики. – Но зачем ты пришёл ко мне, о призрак Багдадского вора? Что ты не успел сделать в этом мире, отчего твоя неупокоенная душа вновь вернулась в этот бренный мир смущать мою кровь и рвать на куски моё сердце ржавыми клещами…

– Слышь, Ходжуля, – Оболенский за шиворот приподнял друга, подкинул, перехватил за грудки халата и крепко встряхнул, – ты что-то курил без меня или просто набрался с горя?

Вместо ответа он неожиданно получил такой чудовищный четырёхкопытный удар в правый бок, что отлетел шагов на пять, три или четыре раза перекувыркнувшись по дороге! Боль была такая, словно бы из него в один миг выкачали весь воздух, не позволили вдохнуть новый, да ещё и переломали по ходу три-четыре ребра. Пока наш незадачливый герой заново пытался сфокусировать зрение, к нему осторожно подошли сразу четыре домулло, зеркально повторяющие движения друг друга и говорящие в один голос…

– Храни нас Аллах, если бы ты был призраком, то развеялся бы, а не упал. Неужели…

Лев всё равно не мог ответить, потому что считал ослов. Вроде бы сначала их было восемь, но серый так вертелся и подпрыгивал, исполняя сальто, что ещё дополнительно троился в глазах. Такие сложные математические заключения были уже не под силу пришибленной голове бывшего помощника прокурора.

– Лёвушка-а, – опускаясь на колени и обнимая его, но разумно не делая попыток поднять, прослезился Насреддин. – Я даже боюсь спрашивать: ты ли это? Потому что когда мусульманин задаёт вопросы с очевидным ответом, то значит, что он не верит своим глазам, а чему же тогда ещё верить?! Конечно, весь город видел, как ты сгорел в страшном пламени, все очень огорчились, многие плакали, даже стражники не скрывали своего горя, ибо твоя голова дорого стоит, а мешок золота на дороге не валяется-а…

Лев понимающе кивнул, и оба ослика восприняли это как сигнал к действию, с двух сторон кинувшись «умывать» бедолагу языками. Тот, кого хоть раз вылизывал сумасшедший от радости ишак, подтвердит, что это удовольствие куда ниже среднего…

– Да, да, о алмаз моих очей, видишь, как они рады? Даже эмир! А уж он-то мог бы и воздержаться от столь открытого проявления чувств, свойственного больше простолюдинам. Я бы тоже охотно покрыл твои щёки братскими поцелуями, но мне почему-то кажется, что ты не обрадуешься. Давай я ещё раз тебя обниму, а потом станцую на радостях «бум-балаки-дон».

– Сначала… психов этих слюнявых… убери, – кое-как попросил Оболенский, не в силах выдержать тройного дружеского напора.

С помощью Ходжи ему удалось встать, морщась от боли, сесть на гордого Рабиновича и под тихие приплясывания домулло отправиться в долгое путешествие на другой конец города. Нет, по идее, наверное, проще и разумнее было бы остановиться у друзей, в палатке Ахмеда. Ходжа так и предложил, но Лев был категорически против. Как москвич, он очень критически относился к гостям-полуночникам и отнюдь не горел желанием сам становиться таким же.

Согласитесь, в тот день могучая Ирида и её щуплый муж столько пережили: драку, пожар, чудесное спасение маленькой дочери, гибель (пусть иллюзорную) верного друга и тому подобное. Наверняка взрослые выпили вина, успокоили нервы, выплакались, отревелись, помирились, а тут заявится наша парочка, разбудят ребёнка – и всё пойдёт по второму кругу?! Надо же хоть иногда иметь совесть и давать отдохнуть от себя, любимого…

Пусть выспятся люди, завтра-послезавтра всё равно придётся подключать их к хитроумным планам Насреддина, а пока домулло радостным шёпотом делился с другом последними событиями. Их было немного, но все такие яркие…

Глава 33

Институт религии сродни финансовой пирамиде – чем больше адептов, тем богаче Я! Рон Хаббард о дианетике
– Стражи Шехмета доложили ему, что Зейнаб со своей мамой учинила жуткий пожар на постоялом дворе в центре города. На храбрую Ириду аль-Дюбину никто не возложил вины, все знают о плутнях старухи Далилы, и люди только рады, что кто-то посмел выступить против их семейки. Говорили, что сам шайтан дал голой Зейнаб коленом под зад, сбрасывая её с крыши. После такого позора обе женщины спрятались во дворце визиря, ибо на улицах Бухары их осыпают насмешками и свистят вслед. Господин Шехмет делает вид, что недоволен этим, но ты же помнишь, как он ненавидит и старуху, и её дочь…

Вот тут, кстати, не стоило расслабляться. Да, глава городской стражи не одобрял женитьбу своего единственного племянника, с готовностью закрывая глаза на унижения его супруги и тёщи. Но это отнюдь не значило, что он стал хоть на грош лояльнее к ворам и возмутителям спокойствия. Попадись к нему в руки Лев и Ходжа уже по второму разу, без специального приказа эмира, он бы, не раздумывая, повесил обоих своей властью!

– Но скажи же, наконец, и моему исстрадавшемуся сердцу, о вечная боль моей души и язва желудка, каким чудесным образом тебе удалось спастись? Ведь все видели, как на твою голову обрушился целый дом!

– Бабудай-Ага вытащил. Не по своей воле, конечно, но появился вовремя.

– Не по своей? О Всевышний, неужели это опять происки Хайям-Кара?!

– Угу… На этот раз старый хрыч пожелал видеть меня лично. Наговорил кучу всякой ерунды, обзывался, вёл себя самым невежливым образом…

– Да, да, он такой. Чтоб шайтан каждое утро подставлял ему свою порочную задницу для глубокого поцелуя!

– Предложу, как встречу, – зевнув, пообещал задрёмывающий россиянин. – Ну, короче, потом мы там цапнулись на разночтениях дедушкиных рубай, и я… дал ему разок с левой в кость!

– Ты знаешь, как красиво закончить дипломатическую беседу на любом уровне! – похвалил домулло, снял халат, укрыл засыпающего друга и взглядом попросил осликов цокать потише.

Утомлённый за день Оболенский вырубился почти мгновенно, даже звёзды притушили свой свет, а луна ушла за вершину минарета. В ту короткую ночь никто не встретился им на дороге, ночные сторожа стучали своими колотушками где-то далеко, дозоры городской стражи сами спали, укрывшись щитами и не имея ни малейшего желания шастать по неосвещённым улицам. Страшные пустынные гули, одинокие иблисы, кровожадные городские дэвы в ту ночь ходили другими кварталами, а может, тоже честно дрыхли под землёй, ни к кому не приставая. Просто ночь, просто тишина, просто сон, как же нам иногда не хватает просто этого…

В дешёвый караван-сарай они пришли уже за полночь. Насреддин сгрузил друга на ковёр в отведённый им уголок, поставил ослов в стойло и честно завалился спать. Вот только ненадолго, ибо…

– Ходжа-а… Ходжа-а… Не спать на посту, Родину проспишь, – с громким шёпотом Оболенский беззастенчиво растолкал сладко сопящего друга и силой развернул к себе лицом. – У меня есть план!

– А я больше не курю.

– Вот не можешь ты не нарываться, да? Мазохизм прёт и суицидные наклонности на пике? Короче, кажется, я знаю, как нам остановить Хайям-Кара!

– Разбудишь, как меня, посреди ночи и доконаешь безумными речами? – буркнул домулло.

– Ты меня не слушаешь…

– А ты не даёшь мне спать!

– Да пошёл ты… знаешь куда?! – рявкнул было Оболенский, но опомнился и, зажав себе рот, от души пнул соучастника коленом в пузо, хотя оно у Ходжи было непробиваемое.

Герой народных анекдотов демонстративно развернулся спиной и захрапел.

– Ладно, гад, тогда я тебе ещё колыбельную спою, – мстительно поклялся бывший помощник прокурора. – Спи, моя радость, усни-и! В доме погасли огни, мышки турум-пум-пум-пум, рыбки ти-рям-пам-пам-пам…

– Замолчи, о шепчущий столь неподобающим голосом, что и сам шайтан устыдился бы подобного ослиного пения! – сорвался Насреддин, столь же быстро оборачиваясь и отвешивая коленом ответный пинок приятелю.

Кстати, в отличие от Льва, уж он-то попал, куда целился. Багдадский вор заткнулся, выпучив глаза и лихорадочно хватая ртом воздух.

Убедившись, что они никого не разбудили, оба приятеля выползли из-под навеса и взяли друг друга за грудки.

– Ты что-то говорил о плане против Хайям-Кара, почтеннейший? Поделись!

– Было такое… Сейчас дам тебе сдачи и поделюсь.

Мгновенно появившийся рядом с ними шайтан захлопал в ладоши и только-только открыл рот, чтобы вякнуть что-нибудь поощряющее, как Лев и Ходжа дружно плюнули в его сторону. Обиженный нечистый подпрыгнул, показал им язык и свалил, не дожидаясь худшего…

– Ладно, проехали. – Оболенский первым протянул руку для примирения. – В общем, идея-то проста до примитива, раз этот сволочной джинн…

– Уважаемый Бабудай-Ага, – вежливо поправил Насреддин.

– …прислал меня сюда по приказу почтеннейшего шейха Хайям-Кара…

– Законченного мерзавца и подлеца, – опять дополнил честно расставляющий приоритеты домулло. – Я уловил, кажется, ход твоих мыслей. Ты пытаешься мне намекнуть, что раз чёрный шейх потребовал привести тебя из твоего благословенного мира в нашу неблагополучную Бухару, то он почему-то очень боится тебя. Но что же такого страшного в тебе есть, о мой голубоглазый соучастник, даже представить себе не могу?

– Ум, красота, мышечная масса, плюс я ещё в детстве боксом занимался, – пустился загибать пальцы широкоплечий москвич, но быстро вернулся к серьёзному тону: – А если по делу, то реально бояться он может лишь одного – что я его обворую!

– Пойдёшь и украдёшь лампу с джинном?

– Именно.

– Вот просто так, завтра утречком, после первого намаза, выйдешь за ворота города, побежишь по пескам пустыни, теряя тапки, найдёшь лагерь войска сторонников Хайям-Кара, проберёшься туда, переодевшись восточной танцовщицей, и украдёшь у новоявленного «пророка» то, чем он дорожит больше всего на свете?!

– Ну-у… примерно.