Коллективная мзда не помогла. Автобус выстоял четыре часа. Мы с вещами поплелись через таможенный терминал – продуваемый ангар с длинными столами, кабинками.

Задастая таможенница копошилась в вещах, словно в кишках. Так грифы умело и неспешно обихаживают падаль. Мою чёрную сумку даже не открыла, у чудика подняла со дна гигантский шмат сала – килограмм на пять. Оказывается, у него была третья ходка через границу и немецкий вид на жительство. Вот тебе и чудик!

– А что там дальше по дороге? – поинтересовался Иван Федорович.

– Это что же у вас в Дойчланде, – спросила высокомерно и насмешливо, – сала немецкого не хватает?

– Овраги да буераки пойдут до самого Подчерково, – ответил отец одного из мальчишек.

– Вот представьте себе, такого замечательного, как на нашей с вами родине, нет! – произнёс тот холопским тоном.

– А сама дорога куда ведет? – спросил Воловцов.

Циркач, бросая на стол огромный свой чемодан, не к месту ляпнул:

– Дык до волостного села Пересветова, – услышал он ответ.

– Да что вы у меня найти рассчитываете?! Золото-наркотики? – и поплатился.

– Ну тогда туда и поехали, – приказал вознице Иван Федорович, усаживаясь в бричку.

Таможенница, хоть и стояла спиной, будто улыбнулась всем своим служебным задом – “Вот теперь до костей посмотрю!” – и так его перерыла, что он четверть часа ошарашенно запаковывал погром – трико в блёстках, какой-то реквизит, – а после в закрытой кабинке ещё предъявлял на досмотр марки.

– Куда? До Пересветова? – обернулся к нему извозчик.

Зато “кожаного” никто и не смотрел, он спокойно блевал в обочину за терминалом. Паспорт у алкаша оказался немецкий – господский.

– Нет. Покуда прямо, – ответил судебный следователь по особо важным делам. – А там поглядим.

– Ты чего такой весёлый? – спросила хмуро таможенница мента Гришу.

Как только выехали из леска, то и правда начались глубокие овраги, возле одного из которых, обрывающегося прямо у дороги, Воловцов велел остановиться, – заметил что-то такое, что привлекло его внимание.

– А на пэ-эм-жэ еду!

– Ну-ка, это что там? – указал он на чернеющий в белом снегу окованный железом угол то ли большого чемодана, то ли дорожного сундука.

Надменные поляки в вещах не копались, поинтересовались разве про алкоголь, сигареты и, поверив всем на слово, шлёпнули свои транзитные печати.

– Щас глянем, – с охотой заверил Ивана Федоровича возница, которому хотелось поскорее отделаться от тягостной обязанности этого дня быть приписанным к полицейскому управлению и хоть что-то заработать за оставшиеся часы на извозе.

Извозчик соскочил с козел и спустился в овраг. За ним слез второй извозчик и один из родителей мальчишек. Втроем они раскопали находку. Ею оказался окованный по углам дорожный баул, точнее, большой деревянный сундук, с округлой крышкой и расстегнутыми ремнями, обитый английской зеленой клеенкою. Он был пуст, однако расстегнутые ремни указывали на то, что в сундуке перед тем, как быть сброшенным в овраг, что-то перевозилось.

И будто закрылась невидимая дверь, повернулся ключ. Началась чужбина. Бабы в автобусе недовольно пыхтели, что водила на самом деле ничего не передавал таможенникам, а присвоил деньги себе. Скорее всего, так и было. Я меланхолично тупил в окошко, и невыразимая мысль-пиявка тянула кровь из души. Куда еду? Зачем? Устроил себе ссылку на три месяца.

«Уж не мешок ли с трупом лежал в этом сундуке? – подумалось судебному следователю Воловцову, который был весьма доволен своей находкой, случившейся как нельзя кстати и косвенно, но все же подтверждающей его версию. – Вполне возможно, что в сундуке везли тело покойного судебного пристава Щелкунова. Его же должны были в какой-то таре вывозить из Москвы? Так почему не в этом сундуке»?

Хоть и знал, почему поехал, – не просто так же сидел с Владом, Пашкой и Максом на прокуренной кухне. Ещё было лето. Влад степенно рассуждал:

Найденный сундук отвезли в кабинет Воловцова, где он занял место между экзотической пальмой в кадке и кожаным диваном. И кабинет сразу перестал казаться просторным.

– Тут все варианты предсказуемы. Разве жениться осталось и нищеты наплодить. Ну закончишь ты свою режиссуру, а дальше что? Там какой-никакой шанс для новой жизни. Не понравится – вернёшься. Ничего же не теряешь.

Детально рассмотрев сундук, Воловцов обнаружил на нем остатки железнодорожного ярлыка с цифрами «1» и «8». Это опять-таки косвенно подтверждало его версию о том, что судебного пристава убили в Москве, после чего вывезли на поезде в город Дмитров, в пригороде которого преступники освободились и от трупа (припрятав его в лесочке), и от дорожного баула (сбросив его в другом месте в заснеженный овраг). Само собой, напрашивались дальнейшие определенные следственные действия.

– Да лажа какая-то, – я заранее огорчался. – Что я успею за три месяца? Только деньги просрать.

Первое: в Дмитрове предстояло найти извозчика, который вез этот баул от вокзала в сторону деревни Игнатовки, допросить его на предмет седока или седоков и составить их подробный словесный портрет.

– Главное, немку хоть одну, а выеби. Лучше двух! И одновременно! – улыбался Пашка. – Расскажешь потом, как они…

Второе: по возвращении в Москву надлежало произвести розыски по поводу баула, то есть расспросить служителей Бутырского вокзала о поклаже с сохранившимися цифрами «1» и «8», – когда баул был отправлен в Дмитров и кем.

– Расскажу, – я тоже улыбался.

Но главное – необходимо было в первую очередь удостоверить тождественность найденного в Дмитрове трупа с пропавшим в Москве судебным приставом Щелкуновым.

– По слухам, страшные они, как моя босая жизнь, – говорил Макс.

* * *

А жил он в коммуналке в одной комнате с алкоголиком отцом и парализованной бабкой и знал про “босую жизнь” всё.

Телефонограмма из Москвы была короткой.

Опостылели контртенора и не читалась книга – взял по приколу “Щит и меч”, чтобы чувствовать себя разведчиком. В телевизоре мелькал киношный Ганновер, Янковский – Мюнхгаузен, Броневой – бургомистр. Я заставил себя улыбнуться – ну надо же, скоро воочию увижу город-оригинал. Поселюсь у Кофманов. Потом, глядишь, присмотрю и какую-нибудь временную Марту – чем чёрт не шутит.

Сыщик Стефанов сообщал, что родимое пятно на два вершка пониже пупка у Владислава Сергеевича Щелкунова имелось. И формою, и размером пятно было с ноготь большого пальца руки. Это подтвердила одна из трех установленных любовниц судебного пристава. Причем рассказала она о родимом пятне и описала его самостоятельно, без всяких подсказок и намеков со стороны сыщика, что указывало на наличие такого пятна у Щелкунова уже не предположительно, а достоверно. Теперь Ивана Воловцова смущало лишь одно: по словам мещанина Гаврикова, видевшего, но не узнавшего в мертвом судебного пристава Щелкунова, волосы у трупа были темные, почти черные и будто бы вились. А у Щелкунова, согласно словесному описанию, волосы были прямые и светлые. Вроде бы не сходится? Возможно… Поэтому ничего не оставалось, как убедиться в этом самому. А это означало одно: потребуется эксгумация тела, для чего уже сейчас следует написать ходатайство. Кроме того, эксгумация была необходима и для одного эксперимента, задуманного Иваном Федоровичем.

Мент нашёптывал циркачу:

Разрешение на эксгумацию судебный следователь по особо важным делам Воловцов получил без каких-либо задержек: в освидетельствовании мертвого тела и установлении, кому оно принадлежало, были заинтересованы все, начиная от начальника Дмитровской полиции Разумовского и заканчивая городским врачом.

– А он мне такой: “Ой, Гриша, ты ж меня убьёшь!” И как заплачет, прикинь?! Я ему чисто символически сделал бумц! – шлёпнул кулаком в ладонь. – А у него сосуд какой-то в черепе лопнул…

Поехали на Ильинский погост. В присутствии городского врача, служителя морга и смотрителя погоста откопали гроб и вскрыли его. Врач и служитель морга удостоверили, что тело принадлежит тому самому неизвестному, труп которого нашли мальчишки в лесочке близ деревни Игнатовка.

В Польше дорога пошла мягче. Вместо зимы накрапывала осень. Мелькали поля. Вроде чёрные, голые, да по-иному убранные – не наши, с пробором не в ту сторону, поля. Чудные скирды сена, как пивные бочки. Коровы хоть рыжие, но как-то по-другому рыжие. Мы ехали сквозь табакерочные города. Топорщила кресты чужая метафизика – костёлы. Неоновой латиницей горели вывески. Неслись навстречу заляпанные грязью немецкие фуры. От ощущения потусторонности и загробности захватывало дух.

Повезли тело в морг. Воловцов, согласно Уставу уголовного судопроизводства, сообщил всем присутствующим цель эксгумации, ознакомил понятых с актом первоначального осмотра трупа и сроком пребывания тела в земле.

Польский обед на заправке был платным. Я обменял ещё десять марок на звонкие злотые. Отметил заграницу пивом. Вечером обещали Краков – все почему-то хотели поглядеть на замок. Но проспали аж до немецкой таможни во Франкфурте-на-смертном-Одре. Немецкие погранцы, как особи, показались мне крупнее, нюхастей своих польских коллег. Пристрастные, они ссадили и отправили обратно в Польшу бойкую тётку в трениках – намудрила и с визой, и с контрабандой. Остальные проехали.

Затем приступили к осмотру.

Потускневшее родимое пятно было на месте: в двух вершках от пупка покойного. Пятно было в форме овала и имело размер примерно с ноготь большого пальца руки.

У чудика ожил припрятанный мобильник, потом у “кожаного”. И ещё где-то по салону проснулись немецкие телефоны. Я растормошил соседа, договорился на карла, что, как будем подъезжать к Ганноверу, сделаю звонок с его мобилы.

Затем по просьбе Воловцова у трупа с головы срезали прядь волос. Она и правда была темной, почти черной, что отнюдь его не смутило. После чего Иван Федорович приступил к задуманному эксперименту. Он достал из внутреннего кармана сюртука заранее припасенную бутылочку с дистиллированной водой, откупорил ее и налил в жестяную миску, любезно предоставленную Воловцову служителем морга. Затем опустил прядь волос в миску и начал промывать волосы. После чего несколько раз ополоснул прядь и достал ее, демонстрируя окружающим: срезанная у трупа прядь волос была светлой и не имела стремления завиваться.

В Ганновере намечалась единственная остановка – персонально для меня; остальные катили дальше. Автобус съехал с трассы на какой-то промышленный пустырь. Виднелись жилые дома – спальный район, панельки. Я достал бумажку, где был записан номер Эрика. Почти с трепетом взял непривычно маленький, напоминающий игрушку “сименс”:

– Ого! – невольно воскликнул служитель морга, вылив воду из миски в угол. – Вот дела…

– И как тут набирать ваши номера? Действительно с нуля начинаются?

Ивану Федоровичу были неизвестны химические процессы, происходящие в телах покойников. Эксперимент с дистиллированной водой он придумал не сам (иначе мог бы вполне заслуженно собой гордиться), а подсмотрел его у городского врача, когда служил еще в должности простого судебного следователя Рязанского окружного суда. Тогда при освидетельствовании тела городской врач вот так же отрезал у трупа с головы клок волос и промыл его в дистиллированной воде. И волосы приняли первоначальный облик: то есть цвет и структуру, которую они имели, когда покрывали голову живого человека. Неважно, отчего волосы у трупа иногда меняют природный цвет, важен истинный результат.

Трубка отозвалась испуганно и нервно:

– Халё?! Халё?!.

Действия судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Ивана Федоровича Воловцова были запротоколированы и подписаны всеми действующими лицами. После чего было официально признано, что неопознанное доселе тело, обнаруженное мальчишками восемнадцатого января сего года в лесочке недалеко от пригородной деревни Игнатовка, принадлежит пропавшему предположительно десятого января сего года судебному приставу Владиславу Сергеевичу Щелкунову…

– Дядя Эрик?! – я радостно прокричал. – Это я!

Глава 13

– Халё?! Кто это?!

Беседы с дмитровскими извозчиками

Никто не был виноват. Ну что поделать, если родители всегда жили в своём выдуманном мире, слышали не то, что им говорят, а что хочется. Им везде чудилась круглосуточная дружба, а это были просто посиделки раз в полгода да песни под гитару.

Можно было переложить беседу с извозчиками на плечи сыщиков, но Воловцов решил переговорить с ними сам. Информация из первых уст всегда ценнее и вернее той, что получена через третьи лица.

– Приехал? – ликуя прокричал Эрик. – Ну, молодец! Как обустроишься, заходи! Пока! – и трубка замолчала.

Первым делом судебный следователь Воловцов отправился на извозчичью биржу, что располагалась на привокзальной площади города. Поскольку до прихода московского поезда оставалось с полчаса, то на площади собрались все извозчики, приписанные к этой бирже. Переговорив с двумя возницами и узнав от них все, что его интересовало, Иван Федорович решительно направился к зимней бричке с плетеным верхом, на облучке которой восседал дородный детина с чернущей едва ли не до пупа бородой. Судебный следователь по особо важным делам вежливо поздоровался, на что бородатый детина лишь кивнул, и спросил:

Как родного, блять!

– А скажите-ка мне, любезный, не вы ли посадили к себе седока с московского поезда? У него был саквояж и большой дорожный баул-сундук. Это было в среду тринадцатого января?

– И? – спросил “кожаный”, довольный, что разговор оказался таким скоропостижным. – Всё?

– А чево? – недоуменно уставился на Воловцова детина с чернущей бородой.

Я набрал наудачу друга Лёху. Сразу дозвонился.

– Ничего, – пожал плечами Иван Федорович. – Я просто интересуюсь.

Друг расторопно спросил:

– А зачем? – вновь уперся взглядом в Воловцова бородатый детина. – Претензии какие имеются, что ли?

– Ты где?

– Нет, – ответил Иван Федорович.

– Да хуй его знает, – отвечал я гибельно и весело. – В Ганновере. В какой-то жопе на окраине. А ты где?

– Ну, а коли претензиев нету, тогда и разговору не будет никакого, – сказал как отрезал бородатый детина. И демонстративно отвернулся от Ивана Воловцова.

– В Касселе. Но буду у тебя часа через четыре.

– Видите ли… Я судебный следователь, – заявил Иван Федорович, нимало не злясь на извозчика. – И вы по закону обязаны отвечать на мои вопросы. К тому же вам резоннее будет поговорить со мной, нежели ехать в полицейское управление и давать там показания по делу о сокрытии убийства…

– А это не напряжно? – спросил я дрогнувшим голосом. – Я тебе, если чё, верну за билет.

– Какого убийства? – повернулся всем телом в сторону Воловцова бородатый возница.

– Пф-ф!.. Брат, не гони! С чьей трубы звонишь?

– Взял у соседа по автобусу.

– А такого, – выдержал короткую паузу Иван Федорович. – В дорожном бауле, что вы везли, предположительно находился труп убитого в Москве человека.

– Это никак не можно, – заявил бородатый извозчик.

– Короче, давай, чтоб не разминуться, пиздуй до главного вокзала и жди там. Перед центральным входом, где-нибудь на площади. Там всегда что-то есть, памятник или фонтан.

– Почему это? – слегка удивился Воловцов. – Вы ведь везли баул до деревни Игнатовки, верно?

– Нет, до Пересветова…

Извозчик теперь снова во все глаза смотрел на судебного следователя, ожидая, чего тот скажет в ответ.

Так сказал мне друг Лёха. Которого я не видел четыре года.

– Но доехали до лесочка близ Игнатовки, так? – Судебный следователь по особо важным делам был почти уверен, что бородатый возница сейчас немного помнется и согласится.

Я вернул “кожаному” его мобильник, спросил у водилы (или его сменщика), подкинут ли меня к центральному вокзалу.

– Нет, не так, – огорошил своим ответом Воловцова извозчик, которому теперь подошла очередь недоумевать. – Доехали аккурат до села, и сам хозяин принял баул.

– В принципе, не по маршруту, – сказал водила, пряча очередного карла: – Но так и быть, до центра, а там уже сам разберёшься…

– Хозяин – это кто? – вскинул брови Иван Федорович.

Город если и отличался от знакомого с детства Ивано-Франковска, то в худшую сторону – ещё меньше старины. Да и откуда взять её, старину? Нашлёпать разве поверх послевоенных развалин бетонные новоделы. Такой был центр Ганновера, только украшенный к Рождеству огоньками, теремками с фастфудом. Киношный Ганновер Мюнхгаузена выглядел куда барочней.

– Митрофан Игнатьевич Карнаухов, заводчик, – пояснил возница. – Он у леса пересветовского заводик стеклоплавильный поставил. Чтобы, значит, посуду и всякие аптечные склянки из стекла лить. А в бауле его управляющий какие-то хреновины для стекловаренной печи из Москвы вез.

Я взял в ларьке сосиску и картонный стакан глинтвейна. Жуя, глядел по сторонам, высматривал консерваторию – в Харькове она находилась в самом что ни на есть историческом центре, рядом с памятником героям Революции и ломбардом.

– Откуда знаешь? – уже без энтузиазма спросил Воловцов, понимая, что промахнулся.

Но прежде консерватории увидел витрину оружейного магазина. Дома я часто посещал такие, но мало что мог себе позволить. Не из-за денег. Для нормального ножа нужен был охотбилет. Особенно мне нравился Buck General – нож костюмированного маньяка из фильма “Крик”. Пока его не купили, я частенько проведывал тот бак. Хоть и много потом их было у меня, ножей, я до сих пор не знаю железяки красивей Buck General. Помню, продавец говорил, поглаживая чёрную эбонитовую рукоять, длинный сверкающий клинок:

– Сам слышал, как они об этом говорили…

– Им же гвозди настрогать можно…

Подошел московский поезд. Пассажиры, что вышли на привокзальную площадь, были разобраны извозчиками, и биржа опустела. Иван Федорович постоял немного, раздумывая, как ему надлежит быть дальше, и, вздохнув, потопал в гостиницу.

* * *

И вот он лежал передо мной на другой витрине в городе Ганновер – Buck General. Точно такой же, как тот, харьковский. Я на тарабарском инглише спросил у продавца, нужно ли разрешение на него и, шалея от радости, услышал: ничего не нужно! Отвернувшись к стене, распорол на брюхе тайный шов, вытащил две сотки.

Назавтра пришлось начинать все сначала. Воловцов побеседовал с одним, вторым, третьим извозчиком. И все мимо! Никто из них не вез седока с большущим дорожным баулом, покрытым английской зеленой клеенкой и перетянутым ремнями. Ни две недели назад, ни раньше, ни позже.

Со мной, должно быть, случился приступ эйфории, умственный обморок, когда я положил свежекупленный нож в рюкзак. Пожалуй, никогда я больше не бывал так счастлив покупке ножа, как в тот мой первый день в Германии…

Наконец, побеседовав с седьмым по счету возницей, судебный следователь кое-что выяснил. А именно то, что в понедельник одиннадцатого января, во второй половине дня, у одного из извозчиков, что стоит на бирже Верхней торговой площади, некий господин взял под залог бричку, хорошо при этом заплатив.

Решив, что в данной информации что-то есть – верно, сработала интуиция, – Иван Федорович отправился на Верхнюю торговую площадь, что перед Дмитровским кремлем. Место было ходкое, людное, поэтому наличие извозчичьей биржи было вполне оправдано.

Как и предсказывал Лёха, у здания вокзала действительно находился памятник. Конный король Эрнст Август – гусар, покрытый облезлой бронзовой зеленцой. Там я ждал, иногда заходил погреться и выпить кофе.

Воловцов почти сразу вышел на нужного ему человека, переговорив всего-то с одним возницей. Подошел. Поздоровался. Представился, наблюдая за лицом извозчика. Однако тот ничуть не стушевался и испуга никакого не выявил. Ну разве что немного удивился…

А потом нагрянул друг. Я не понял, с какой стороны он возник – просто из ниоткуда. Лёха был одет в роскошное рваньё, и выглядело оно куда лучше моей “приличной” одежды. Что на мне было тогда? Снизу вверх: лыжные ботинки, джинсы-бананы, куртка-парка – всё из секонда на Сумской.

– Это вы в понедельник одиннадцатого января, ближе к вечеру, давали в аренду бричку с лошадью?

– Да вообще нихера мне это не стоило! – друг вырос на чужбине, стал огромен. – У меня студенческий, по нему в земле Гессен бесплатные поездки.

– Ну, я. А чо? – промолвил извозчик, крепкий мужик с большими вислыми усами, что и по сей день носят потомки запорожской вольницы.

– Ганновер вроде Нижняя Саксония.

– Описать человека, что брал у вас бричку, сможете? – спросил Иван Федорович.

– Так и проводники не звери. Разрешили доехать от Гёттингена. Ну, где-то и по вагонам от них съебался. Всё ок!

– А то, – последовал ответ. – Чай, он у меня не двугривенный взаймы брал, а моего Шалого с бричкою.

Потом Лёха сказал:

– Ну и каков он был из себя? – обратился весь во внимание судебный следователь.

– Поездом да ещё за бабки может любой дебил. Вот если бы ты приехал в субботу, мы бы легко добрались обратно. Тут есть билет выходного дня. Дешёвый и сразу на пять человек. Всегда можно напроситься к кому-то в компанию… Ага, вижу, охуенный нож, братан, но лучше спрячь его, а то, если так и будешь с ним идти, нас никто не возьмёт.

– Такой… сам из себя господин… При усах, в шубе и меховой шапке… Годов под пятьдесят ему где-то… – не очень уверенно ответил извозчик.

– Куда не возьмёт? – я любовался то клинком, то другом Лёхой.

Если бы Воловцов был охотничьей собакой из породы легавых, то в этот момент замер бы в стойке, задрав голову и ожидая выстрела хозяина. Но поскольку хозяев у судебного следователя Воловцова, как он сам считал, не было, да и собакой он не являлся, то, собравшись, продолжил задавать вопросы…

– В машину. Стопом поедем обратно. Приколешься, интересный опыт.

– Шуба была двубортная?

– Далеко ехать-то?

– Да, кажись, двубортная…

– Тут всё близко. Километров сто пятьдесят. Страна маленькая.

– Вы не торопитесь, припомните: точно ли шуба была двубортной? – впился взором в возницу Иван Федорович.

У него в руках развернулась бумажная гармошка, оказалась картой:

– Точно, – подумав и, верно, припомнив, ответствовал извозчик.

– Короче, – он пошарил пальцем по рассыпавшейся пёстрой географии. – Мы вот тут… А надо примерно сюда. Я ж говорю, нож – кайф, но лучше спрячь…

– И крыта черным кастором? – быстро спросил Воловцов.

Он выхватил у меня сумку, как невесомую закинул на спину:

– Она самая, – с удивлением посмотрел на судебного следователя извозчик.

– Ну чё, пора сложить походную песню?

– А воротник…

– …Бобровый, – опередил Ивана Федоровича с ответом возница.

И я сложил. Точнее, переделал старую:

«Тот самый, что приходил домой к Щелкунову и жег спички в его кабинете, – подумал Воловцов, хотя двубортные шубы, крытые кастором, с воротником из речного бобра носили сотни, если не тысячи москвичей. – Тот самый, которого заметил дворник Федосей Бубенцов, выходящим из дома, и который со спины, по словам дворника, походил на судебного пристава Щелкунова…»

– Я всё смогу, я клятвы не нару-у-ушу!.. Но, может быть, случайно и нарушу!..

Уверенность судебного следователя в том, что мужчина, взявший под залог лошадь с бричкою, есть именно тот, что вечером в воскресенье десятого января, воспользовавшись родным ключом, вскрыл квартиру судебного пристава Щелкунова и искал в ней деньги, основывалась не на пустом месте.

И Лёха сразу понял, подхватил:

Во-первых, человек, взявший под залог бричку с лошадью, совпадал по приметам и описанию с тем господином, что противозаконно посетил квартиру пропавшего Щелкунова.

– Ты только прикажи, и я не стру-ушу!.. Но, может, стру-у-ушу!

Во-вторых, господин годов под пятьдесят и в касторовой шубе с бобровым воротником появился в Дмитрове точно на следующий день после исчезновения судебного пристава Щелкунова.

– Слушай, – вспомнил я через сотню шагов, оборвал песню. – А в Касселе есть консерватория?

В-третьих, зачем брать под залог средство передвижения? Почему бы просто не взять извозчика и не поехать туда, куда надобно? Да потому, что надо было, чтобы извозчик не видел, что повезут в его бричке. А что везли в нанятой бричке? Правильно: большой дорожный баул, крытый английской клеенкой, в котором лежало помещенное в мешок тело судебного пристава Щелкунова.

– У меня соседи бывшие – скрипач и баянист. Где-то ж явно учились. Завтра познакомишься и поспрашиваешь.

В-четвертых – интуиция. Некая форма, больше смахивающая на озарение. Но именно она нередко позволяет принимать правильное решение в самых запутанных ситуациях и разгадывать самые сложные загадки. Вещь, основанная больше на чувствах, нежели на логике, но никогда еще не подводившая Ивана Федоровича…

– В общагу едем?

– А как этот господин с усами и в двубортной шубе объяснил вам, зачем ему нужна бричка без извозчика? – вернулся к опросу возницы судебный следователь.

– Не, на квартиру. Знакомый уехал послушничать на Афон. Вернётся через пару месяцев, у него пока поживёшь…

– Сказал, что повезет одного человека, которого, мол, нежелательно, чтобы кто-то видел. И намекнул, что это – баба. В смысле барышня, – поправился возница.

– И куда он намеревался ехать? – задал новый вопрос Воловцов.

На съезде к автобану нас приютил в своей фуре хмурый дальнобойщик. Что-то процедил на своём.

– Этого он не сказывал… – буркнул извозчик.

– Чего хочет? – спросил я тихонько Лёху.

– Поня-атно… И что, бричку вернул вовремя? – поинтересовался Иван Федорович.

– Просит, чтоб ты нож свой убрал! Боится. И чтобы, пока ехали, не пиздели громко.

Я спрятал бак в рюкзак, лишь изредка совал туда руку – потрогать. Смотрел в окно на однотипную обочину и думал, что, в общем-то, не такая уж страшная эта немецкая планета, если тут живёт друг Лёха и без лишнего мозгоёбства продают ножи чужестранцам.

– Ага, вовремя, – ответил возница.

Мы не удержались и говорили громко. А потом я не со зла вытащил нож, и нас высадили где-то на заправке.

– А когда? – спросил Воловцов.

– Они обычно так себя не ведут, – сказал Лёха. – У них вообще-то перед русскими комплекс вины. Стараются помогать. Но, скорее всего, это был не немец, а поляк.

– Ближе к ночи.

Стемнело, заморосил снежок. Я давно убрал нож – нагляделся, – но нас всё равно никто не подбирал. Я приплясывал и кутался в рукава. Зато Лёха, одетый как Гаврош, вроде и не мёрз вовсе, лишь бодро восклицал:

– Он один был?

– Ничего, он уже где-то мчит на своём железном коне, наш рыцарь, наш герой! Тот, кто привезёт нас в Кассель к теплу и ночлегу!..

– Один.

Чёртова заправка оказалась заколдованной, держала как волшебный камень Гингемы. Прошёл ещё час на промозглом ветру. Лёха сказал:

– Поня-атно… – снова промолвил судебный следователь.

– Нужно заклинание!

Собственно, спрашивать больше было не о чем. Никаких конкретных данных о том, кто был этот господин с усами и в двубортной касторовой шубе, здесь, в Дмитрове, не получить. А вот выяснить, кто был отправителем большого дорожного баула с цифрами «1» и «8» на сохранившемся кусочке железнодорожного ярлыка, в Москве вполне возможно…

Я сложил:

Глава 14

– Немец с комплексом вины! Отвези нас до Луны! – И запасной женский вариант: – Немка с комплексом вины, отвези нас до Луны!..

Неслучайная встреча

И почти сразу приехала полицейская машина. Подошли парой – два рослых утеплённых мента. На поясе у каждого кобура, фонарик, наручники.

В жизни неожиданные встречи, конечно, происходят. А вот случайные – вряд ли. Просто так в нашей жизни не происходит ничего; все, что в ней бывает, – закономерность и предопределено высшими силами или людьми, которые участвуют в нашей судьбе, благодаря тем самым высшим силам. Конечно, не являлась случайной и встреча Эмилии Бланк с судебным приставом Владиславом Сергеевичем Щелкуновым, что произошла в воскресенье десятого января недалеко от небольшого трехэтажного доходного дома Поляковых на Моховой, где находилась квартира Щелкунова. Эмилия искусно разыграла удивление, однако встрече с судебным приставом была искренне рада, причем по двум причинам.

От холода я, должно быть, стал отчасти понимать немецкий. Сначала спросили документы. Лёхин паспорт их сразу устроил. Мой изучали дольше. Я подивился, как друг легко и дружелюбно с ними щебечет. Суровые и напряжённые лица их чуть расслабились.

Первая причина: свидеться с Щелкуновым велел Рудольф Вершинин, узнавший место проживания пристава. Это входило в новый план, что он задумал. Вторая – судебный пристав и правда нравился Эмилии.

Потом один спросил:

– А где нож?

Владислав Сергеевич тоже был искренне рад «неожиданной» встрече.

– Вот… – я показал мой “бак”. Кинуло в жар – неужто отберут?!

– Ах, это вы! – воскликнул он, завидев Эмилию, и тотчас решил, что сегодня он своего не упустит. – Вы никуда не спешите? – решил он брать инициативу в свои руки, тем более что женщины это любят.

– И зачем он вам?

– Нет, – не сразу и для вида подумав, ответила девушка.

– Просто купил, – ответил за меня Лёха. – И чек есть.

– Тогда я приглашаю вас в кондитерскую, – решительно произнес Владислав Сергеевич и, сделав руку крендельком, просунул в него ладошку Эмилии. Руку она не отняла, и они пошли под руку в сторону гостиницы «Петергоф», где на первом этаже располагалась кондитерская Эйнема.

– Острый, – удивился полицай, чиркая пальцем по лезвию. – Почему такой?

В кондитерской Эмилия заказала себе горячий шоколад, каштаны в сахаре и детский мармелад в форме симпатичных зверюшек. Покуда все это поедалось с видимым удовольствием, девушка без умолку болтала и задавала Щелкунову различные вопросы, на которые он бездумно отвечал, любуясь щебечущей Эмилией. Он назвал свой точный адрес и совершенно не заметил, как проговорился, что у него дома в кабинете лежит крупная казенная денежная сумма, внесенная взыскателем в качестве обеспечения затрат и издержек на ведение судебного дела. Он вообще многого не замечал. Впрочем, Эмилия была хорошей актрисой и роль свою исполнила безукоризненно.

– Какой продали, – объяснил за меня Лёха.

Мне вернули нож, поглядывая, отошли.

Когда все было выпито и съедено, Эмилия, облизнув губки розовым язычком, наивно посмотрела на Щелкунова и спросила:

– А можно мне с собой чего-нибудь сладенького?

Уехали.

– Можно, – умилился непосредственности милой девушки Владислав Сергеевич и купил ей коробку конфект «Ну-ка, отними» с шоколадным кремом и квадратную жестяную баночку с монпансье из фруктовых соков.

– Благодарю вас, – немного стесняясь, произнесла Эмилия и сделала книксен, что еще более умилило Щелкунова.

Я подумал, что, если мы проторчим тут ещё час, я простыну, отсырею и голоса не будет неделю – чем петь про милый край?

Когда они вышли из кондитерской, сделалось немного неловко, ведь надлежало что-то говорить и куда-то идти, и лучше вместе, нежели порознь. И после минутного молчания Эмилия тихо промолвила:

– Знаете что?

– Немка с комплексом вины!.. – Мы хором взвыли. – Отвези нас до Луны!..

– Что? – с надеждой в голосе спросил Владислав Сергеевич, решивший, что уж если сейчас и расставаться, так только до сегодняшнего вечера. И быстро добавил: – Хотелось бы продолжить наше знакомство…

Девушка опустила головку и едва слышно произнесла, давая понять Щелкунову, что это дается ей не просто:

Подобрала чешка. К её белому фольксвагену был прицеплен футуристического вида фургон, в котором топталась, фыркала лошадь. Чешку звали Милена, и она охотно изъяснялась по-русски. Как раз ехала до Касселя – хоть с этим повезло.

– Мне тоже… Приходите сегодня на квартиру моей подруги часам к… семи. Она проживает в Хамовниках на Малой Царицынской улице в доме Балантьевой. Вход отдельный, – добавила Эмилия и, подняв голову, внимательно посмотрела на Щелкунова: – Подруга отъехала на несколько дней, так что мы будем с вами одни… Придете?

Я сидел тихо, дурака больше не валял. И чешка выглядела славно: рыжая, в учительских очках, неожиданно загорелая для зимы. У неё был крупный, но красивый нос, пухлые губы. Она так заманчиво смеялась – лёгкий, в ямочках, смех. А русский знала, потому что изучала его в Пражском университете – лет десять назад. Но говорила на нём осторожно, ощупывая каждое слово. Когда понимала, что не ошиблась, смеялась. А если ошибалась, опять смеялась, трясла рыжей чёлкой:

– Всенепременно, – ответил Владислав Сергеевич и непроизвольно сглотнул слюну…

* * *

– Боже, всё забыла!

– Ты просто прелесть! – выслушав рассказ Эмилии, запальчиво произнес Рудольф Залманович. – Тебя мне послал сам Господь Бог! Значит, все свершится сегодня?

Муж её тоже был филолог, специалист по Кафке. Рассказала ещё, что у них две дочки, уже школьницы. В Касселе она работает фитнес-тренером. А конный спорт – хобби, вот, приобрела лошадку. Спросила, чем занимаемся мы. Я сказал, что собираюсь поступать на оперного певца. Но есть планы и на режиссуру. Она сразу предложила мне спеть, я затянул остывшим голосом:

– Ты забыл край милый свой…

– Сегодня, – кивнула Эмилия, победно поглядывая на любовника и ожидая новых благодарностей и заверений в неизбывной любви.

Милена высадила нас на Кёнигштрассе (бесконечная улица тянулась через весь Кассель), а сама повезла лошадь в конюшню. Я на прощанье выцыганил номер телефона, Милена записала на листочке из блокнота, сказала, чтобы обязательно позвонил ей и отчитался, как вышло с поступлением.

Вершинин вскочил с места и стал нервически потирать ладони. Вот оно, большое дело, что послужит началом новой жизни! Безбедной и беззаботной. Оно случится именно сегодня вечером.

Мы плелись, добивая чекушку “егермейстера”, которую Лёха виртуозно умыкнул на заправке. В воздухе висела паршивая ледяная взвесь. Пели для сугрева:

Рудольф Залманович возбужденно прошелся по комнате, где все и должно было произойти…

– Тихо иду в терморубахе по полю!.. И журавли словно кресты колоколен!..

Готов ли он к этому?

– Крут неимоверно! – говорил, вышагивая, Лёха. – Только приехал – и в первый же день бабу себе нашёл! Очень даже симпатичная.

Готов. Давно. Еще когда растратил первую сотню рублей, принадлежащую его компаньону.

– Она же замужем!

– Так значит, ты говоришь, деньги у него лежат в кабинете? – подошел Вершинин к Эмилии, закончив свои нервические метания по комнате.

– Ну и чё? Ты разве не заметил, как она на тебя смотрела?!

– Да, так он мне сказал, – ответила девушка и выжидающе посмотрела на него. Однако вместо россыпи благодарностей и пылких заверений в любви Рудольф Залманович просто сел рядом, повалил Эмилию на диван и импульсивно стал стягивать с нее одежды. Потом, вскрикнув от резкой боли – это Эмилия в порыве страсти укусила его за мочку уха, – он резко вошел в нее, и время для них остановилось…

Чуть более чем через четверть часа Эмилия как примерная хозяйка разливала по чашкам чай. Пили его молча, думая каждый о своем.

– Как?

Вершинин – о том, что после того, как с судебным приставом будет покончено, следует наведаться в его квартиру, да так, чтобы его никто не видел, и найти деньги, о которых Щелкунов говорил Эмилии. Еще Рудольф Залманович думал о том, сколько денег лежит в квартире пристава, и неплохо было бы, если их было хотя бы рублей пятьсот. А лучше тысяча или две.

– С вос-тор-гом! Позвони ей завтра, точно прискачет.

Эмилия думала о том, что нынешней ночью, возможно, закончится ее безденежное существование и она наконец получит возможность прикупить себе наручные часики и новый гардероб с каракулевой шубкой и муфточкой. Ведь суконное пальтецо уже износилось и не очень грело. Ладно, что покуда зима так себе, с частыми оттепелями. А придет февраль с его вьюгами и трескучими морозами? Как тогда?

– Да зачем она мне, братан. Сам посуди. Вот позвоню Владу, Пашке и Максиму: “Я выебал чешку”. А они мне: “Ну, выеби ещё кроссовки”.

После чая принялись выжидать время, и оно, как это всегда водится, стало идти медленно. В половине седьмого Вершинин приготовил веревку и уселся возле портьеры, а Эмилия плеснула на себя капельку из остатков духов «Лила Флёри» и присела рядом.

Квартира афонского послушника оказалась мансардой и чудесным православным притоном – нищий бедлам с иконами по стенам. Без постоянного жильца да с открытыми окнами мансарда за последний месяц выстудилась, как сарай. Допотопной конструкции батареи включались какой-то оглушительной кнопкой, крепившейся прямо к трубе отопления. Кнопка при нажатии грохотала железом на весь дом, но тепла не запускала. Лёха отступился, когда нам истерично постучали снизу.

Чем ближе подходили часовые стрелки к цифре семь, тем они двигались медленнее. Где-то без пяти семь стрелки вообще встали. По крайней мере, так казалось.

А потом в дверь постучали.

Зажгли на кухне плиту, все четыре конфорки, поставили чайник, макароны и просто кастрюли с водой – еда и отопление. В холодильнике были кетчуп и маргарин. Я достал гостинцы Кофманам, две банки с красной икрой, конфеты “ассорти” и неожиданно для самого себя – бутылку “московской” и сигареты, которые сунула мне на передержку, да позабыла баба из автобуса!

Вершинин вздрогнул и посмотрел на Эмилию, которая чуть кивнула ему. Она была немного бледнее обычного, но было похоже, что к осуществлению задуманного она была готова, – уж очень хотелось поскорее прикупить каракулевую шубку. А то скоро зима кончится, а она так и не пощеголяет в своей шубке с муфточкой.

Рудольф Залманович, кажется, не был столь решительно настроен, однако отступать тоже не собирался. Он поднялся с дивана и быстро занял позицию за тяжелыми портьерами, закрывающими окна в спальне. Эмилия, подождав, когда портьеры перестанут колыхаться, пошла открывать.

Намечался настоящий пир. У послушника обнаружился архаичный электроклавесин с квакающим звуком. Мы тотчас, не разуваясь, сели записывать прям на кухне “Цыганский альбом” – экспромтом на кассету, где раньше сквернословил “Ленинград”.

– Кто там? – спросила она, подойдя к двери.

Я громово и пьяно шлёпал по клавишам, выводил надрывной нотой:

– Это я, – услышала она голос судебного пристава и, чуть помедлив, открыла дверь…

– Научил, научил бог цыгана говорить!..

Глава 15

Дорожный баул весом шесть с половиной пудов

Лёха выводил вторым голосом:

– И Борхеса читать!.. И Борхеса читать!..

Попрощавшись со стариком Разумовским и поблагодарив его за помощь, Иван Воловцов отбыл на поезде Савёловской железнодорожной ветки в Москву. Баул, что был найден в овраге по дороге на волостное село Пересветово, ехал в отдельном вагоне вместе с багажом других пассажиров.

– Пой, цыган!.. Пляши, цыган!..

Вдвоём:

– Ёб же его мать!..

Прибыв на Бутырский вокзал, названный так, поскольку он был периферийным и расположенным за городом у Бутырской заставы, Иван Федорович прямиком направился к руководству вокзала. Вслед за ним перронный носильщик с большим жетоном на груди вез на своей тележке баул, крытый английской клеенкой.

В двери позвонили. Как выяснилось, старуха – соседка этажом ниже на всякий случай вызвала полицию. Наутро мы с ней столкнулись на лестнице. Щуплая кляузница посторонилась и приветливо улыбнулась.

– Нет, нет и нет, – преградил Воловцову дорогу возле служебного входа в здание вокзала тучный господин с бакенбардами, оранжевой фуражке с кокардой и черном пальто с пуговицами, на которых были крестообразно изображены топор и якорь. – Багаж принимается на грузовом дворе по мере отправления поездов. А сегодня на Дмитров поездов более нет.

Я спал одетым, кутался в ковёр, но к утру всё равно отсырел. Когда осторожно потрогал похмельные связки, они показались мне окоченевшими и прокуренными, без фальцета.

Обещанные Лёхой баянист и скрипач, в общем-то, понравились – всё ж земляки. Зарабатывали они профессионально улицей.

– Мне не надо в Дмитров. Я только что прибыл из Дмитрова, – промолвил Иван Федорович и представился: – Судебный следователь по особо важным делам Московской судебной палаты, коллежский советник Воловцов Иван Федорович. А это, – продолжил он, указав на сундук, – важное вещественное доказательство. Иными словами – улика…

Если бы я выбирал лицо для рекламного буклета по установке окон “К вам приедут наши лучшие специалисты”, точно взял бы баяниста Ваню. Худощавый, улыбчивый, с длинными, как у Горлума, ловкими пальцами, он держался поначалу настороженно – чтобы ненароком не сболтнуть лишнего, коммерчески полезного. Мало ли, вдруг я приехал калымить пением и займу место в каком-то хлебном переходе. Когда же он окончательно разобрался, что я ему не конкурент, потеплел и разговорился:

– Помощник начальника станции надворный советник Органовский Дмитрий Степанович, – представился тучный господин с бакенбардами и черном пальто. – Так что вы хотите?

– Не “консерва”, а академия музыки… Нормальный уровень, не хуже Киева… Язык точно не нужен, вроде с третьего семестра… Не знаю, когда экзамены у вокалистов, в начале декабря, но может и позже… Ты, главное, покажи профессию, а теория тут лажовая. Собеседование, чтение с листа…

– Я хочу знать, когда этот баул был отправлен в Дмитров и кем, – заявил Воловцов.

Я не стал откровенничать, что, несмотря на учёбу, так и остался профаном – даже запись в басовом ключе была для меня технической проблемой. Что поделать: нотная дислексия, всё учил на слух…

Помощник начальника станции подошел к сундуку, покоящемуся на тележке, наклонился, осматривая его, увидел остаток ярлыка с цифрами «1» и «8» и поднял голову:

– Это вам могут сказать конторщик и наклейщик ярлыков.