– Как выглядели нападавшие? Вы их хорошо запомнили?

– Один из них рыжий, тот, что пытался сорвать с меня одежду. Сразу было видно, что он у них главный.

– Почему вы так решили?

Пожав плечами, девушка ответила:

– Как-то это сразу было видно. Они ему потакали во всем. Слушались его, а потом, он вел себя как старший.

– Описать его внешность можете?

– Высокого роста, плечистый, рыжий, у него даже брови и ресницы рыжие. Все лицо в веснушках: на лбу, на переносице, на щеках!

– Уже кое-что, – одобрительно кивнул капитан.

Девушка окончательно успокоилась: говорила ровно, подбирая нужные слова, и старалась не смотреть на убитого танкиста, лежавшего на лестнице, уже прикрытого какой-то цветной тряпицей.

– Как был одет убийца? – спросил Максимов, уже предполагая ответ.

– Хорошо был одет. Сейчас ведь все в основном в военное одеваются, в гражданском редко кого можно увидеть, разве что в старой одежде. А он был одет именно в цивильное. Пальто на нем было из дорогого драпа, очень модного пошива. Сразу видно, что сшито оно было на заказ. Не знаю почему, но мне пуговицы запомнились, хотя не до того было… Ведь убить меня могли, а я почему-то смотрю на эти пуговицы и взгляд не могу отвести.

– Как выглядели пуговицы?

– Они были коричневого цвета, а в центре пуговицы небольшая звездочка.

– Как выглядели двое других?

– Мне они показались какими-то неприметными. Даже сразу как-то и не вспомнишь. У одного из них волосы были светлыми, а у другого, наоборот, волосы темные. А еще мне показалось, что он прихрамывал.

– Как они были одеты?

– У того, что с темными волосами, было серое пальто в клеточку. На ногах сапоги.

Максимов записал.

– А как был одет блондин?

– На нем было коричневое пальто, на ногах тоже сапоги. Хромовые.

– Вот видите, сколько всего сразу запомнили. Вы нам очень помогли.

– Я могу идти? – спросила свидетельница с некоторым облегчением. – Мне ведь завтра утром на работу, а я еще даже не спала. – Торопливо, опасаясь, что ее не так поймут, продолжила: – Вы только не подумайте чего, если нужно, то я могу еще остаться, сколько потребуется.

Закрыв блокнот, Максимов произнес:

– Я взял у вас все необходимые свидетельские показания, если еще что-то потребуется, мы с вами свяжемся. А сейчас можете идти.

Негромко стукнув дверью, девушка вошла в свою квартиру.

Криминалисты тоже уже заканчивали работу: место преступления было осмотрено, осталось лишь запечатлеть детали. Майор Сизов что-то измерял линейкой, выкладывал листочки с цифрами на рассматриваемые предметы, являвшимися, на его взгляд, важными, среди которых был растоптанный коробок, сгоревшая спичка, кусок бумаги, заброшенный в самый угол. После чего все это тщательно фотографировалось и складывалось в пластиковые пакетики.

Особый интерес у криминалиста вызывали следы, отпечатавшиеся на белом полу особенно приметно. Надо полагать, что фотобумаги на них будет потрачено немало.

Уложив все вещдоки в кожаный саквояж, который майор Сизов неизменно носил с собой, он закурил заслуженную папиросу, наполнив площадку крепким, едким дымом «Казбека».

– Какие-нибудь выводы можно сделать сейчас? – спросил Максимов.

Майор Сизов никогда не отвечал на заданный вопрос сразу, всегда выдерживал внушительную паузу, что добавляло его ответу большую весомость. Даже на простой вопрос, требующий односложного ответа, он глубоко задумывался, как если бы от сказанного зависел исход его собственной судьбы. Это было не хорошо и не плохо, к такому поведению следовало привыкнуть и воспринимать как данность, как некую особенную черту его сложного характера.

Из коротких пальцев к потолку поднимался седой табачный дымок. В этот раз майор с ответом несколько подзадержался. Казалось, что тщательно продуманная мысль затерялась где-то в лабиринтах головного мозга и требуется значительное усилие, чтобы дать ей возможность отыскать выход.

Наконец, закончив курить, он заговорил:

– Как мы и предполагали, здесь действовали те самые преступники, что и в Стромынском переулке. Во всяком случае, следы обуви говорят о том же самом.

Майор Максимов, соглашаясь, кивнул:

– Все так, судя по показаниям свидетелей, это та самая банда, что мы ищем. Картина получается следующая. Хотели изнасиловать девушку, но она позвала на помощь, вышел капитан-танкист. Двоих он сумел уложить на пол, а от третьего, очевидно Рыжего, получил две пули в грудь. Они немедленно покинули подъезд, но на звук пистолетного выстрела прибыли милицейские постовые, попытались их отыскать, разделились, и один из них, сержант Уланов, погиб.

– Примерно так оно и было, если не считать того, что в Стромынском переулке был и четвертый.

– Не думаю, что это была какая-то деловая встреча. Бандиты действовали спонтанно, а значит, к этому месту они вышли совершенно случайно. Возможно, это был прохожий, которого они попытались ограбить. Бандитов настиг патрульный, попытался их задержать и был убит.

– Очень похоже на правду, – согласился криминалист.

Глава 18

Встреча с товарищем Берией

Около двенадцати часов ночи к зданию МУРа подъехала черная легковая машина, из которой вышли три человека в темных зимних кожаных плащах. Показав стоявшему в дверях дневальному милиционеру удостоверения, заглянув в которые тот подобострастно вытянулся, мужчины прошли в здание уголовного розыска. Поднялись на второй этаж, где размещался кабинет начальника уголовного розыска Рудина, и, миновав прихожую со столом для секретаря, направились прямиком к Касриелю Менделевичу.

– Как о вас доложить? – запоздало привстал секретарь, подозревая худшее.

– Не нужно, – ответил шедший первым сухощавый брюнет с гладко выбритым лицом, очевидно старший в этой троице, – мы сами представимся, – в слабой улыбке растянул он губы и потянул на себя ручку двери кабинета.

Начальник Московского уголовного розыска старший майор милиции Рудин сидел за рабочим столом и на листке бумаги тезисно записывал мысли, чтобы не забыть сказать на оперативном совещании, которое должно было состояться через десять минут. Особый упор делался на криминальной обстановке в столице, ухудшившейся в последние месяцы. Главная задача оставалась прежней – обезвредить банду Рыжего. Теперь, усиленные оружием убитого милиционера, преступники будут действовать еще более дерзко. А к тем преступлениям, что за ними числились ранее, добавились еще два: убийство милиционера и военного. Преступники осознают, что за содеянные злодеяния их ожидает смертная казнь, а потому, преодолев запретный рубеж, будут действовать еще более безжалостно. Обезвредить такую банду – для милиции дело чести!

Буквально несколько минут назад дежурный сообщил, что банда Рыжего совершила еще два преступления: в своем подъезде была изнасилована молодая женщина, возвращавшаяся домой с третьей смены, а двумя часами позже тремя неизвестными лицами был убит мастер производственного цеха с завода «Компрессор» гражданин Завьялов. С убитого сняли демисезонное пальто, меховую шапку и сапоги. Судя по ранам на голове, нанесенным тупым предметом, Завьялов пытался оказать преступникам сопротивление. Его убили выстрелом в затылок. Скорее всего, уже после того, как он потерял сознание. Свидетельница, случайно оказавшаяся на месте преступления, показала, что главным в преступной троице был высокий молодой человек с веснушками на переносице и под глазами. Не было сомнений, что это зверствует банда Рыжего, которую милиционеры разыскивали по всей Москве. Если раньше деятельность бандитов ограничивалась пределами Сокольников, то сейчас они забирались даже в центральные районы, где милиции традиционно было больше, нежели в других округах. А значит, они всерьез поверили в свою неуязвимость и будут и дальше терроризировать граждан.

Касриель Менделевич сидел за старинным столом, с внешней стороны которого просматривалась затертая резьба, в которой легко угадывался герб Российской империи. Столу было не менее полусотни лет, и поговаривали, что за ним сидел шеф московских жандармов. Его уже давно нет, не было и империи, которую он так охранял, а вот стол сохранился и даже перебрался в кабинет начальника уголовного розыска. Такой вот исторический казус.

Поверхность стола была покрыта толстым стеклом, под которым лежали документы, представлявшие для старшего майора определенный интерес. К столу была придвинута большая тумбочка, а на ней нестройным рядком, едва соприкасаясь боками, стояло три телефона, один из которых напрямую связывал с кабинетом товарища Берии.

За деревянным широким креслом с высокой спинкой стояли напольные часы очень тонкой работы, собранные из десятка ценных пород дерева. Наверняка доставшиеся от прежнего хозяина кабинета.

Старшему майору Рудину показалось, что вместе с приходом гостей остановились даже часы, обладавшие сильным металлическим боем. Касриель Менделевич невольно привстал, приветствуя вошедших. В какой-то момент он даже почувствовал некоторое облегчение. Вот оно и случилось. Более не нужно ни бояться, ни ждать – все, чем он жил в последние годы, оставалось в прошлом. Два его предшественника на должности начальника Московского уголовного розыска были осуждены и приговорены к расстрелу. Заслуг у них было не меньше, чем у него самого, а старший майор милиции Виктор Овчинников незадолго до своего ареста был награжден лично товарищем Сталиным в Кремле. Однако не помогло…

– Чем обязан, товарищи? – ровным голосом спросил Касриель Менделевич.

Вперед шагнул блондин с выпуклым лбом. Его лицо показалось старшему майору Рудину знакомым, вот только он никак не мог вспомнить, где же они встречались. Вытащив из кармана удостоверение, коренастый раскрыл его перед начальником МУРа и представился:

– Я майор Главного управления госбезопасности Захаров. Касриель Менделевич, вы должны проследовать с нами.

В его внешности не было ничего злодейского, даже наоборот, черты его лица были правильными и приятными. Небольшой нос по-мальчишески вздернут, а в голубых глазах безмятежность и непоколебимая уверенность в собственной правоте.

– И куда, позвольте полюбопытствовать, – не отрывая взгляда от иконописного лика гостя, спокойно поинтересовался старший майор Рудин.

– К товарищу Берии, он ждет вас.

– К чему такие хлопоты? – удивленно пожал плечами начальник уголовного розыска. – Мог бы позвонить кто-нибудь из секретариата, я бы и сам приехал. Для меня это несложно.

Майор сдержанно улыбнулся.

– Нарком посчитал, что так будет целесообразнее. – В голосе курносого прозвучали вежливые нотки. Посмотрев на часы, добавил: – У вас три минуты, чтобы собраться.

– Это слишком много. Мне только нужна шинель.

– Вы поедете с нами в машине, она у входа. Надеюсь, вас это не обременит?

– Ни в коей мере!

Сняв шинель с вешалки и взяв шапку с полки, старший майор вышел в приемную, где с побелевшим лицом стоял секретарь.

– Вот что, Михаил… Предупреди всех, что совещание откладывается.

– Есть, товарищ старший майор! И по какой причине? Будут спрашивать.

– Ничего объяснять не нужно. Хотя вот что… Можешь сказать, что меня срочно вызвали в наркомат и я скоро подойду. Пусть все остаются на своих местах и работают. – Не дожидаясь ответа, Рудин вышел из приемной.

Даже в позднее время здание МУРа было переполнено сотрудниками. В широких длинных коридорах гулко стучали двери, раздавался стук печатных машинок, слышались обрывки разговоров. Но в этот раз здание уголовного розыска предстало совершенно безмолвным, как если бы все сотрудники, сговорившись, решили сохранять тишину. Торжественности в ней не наблюдалось, скорее всего, она представлялась зловещей.

Касриель Менделевич в сопровождении трех человек дошел до лестницы, не встретив никого из сослуживцев. Вдруг в самом конце коридора широко распахнулась дверь и из комнаты, сжимая в руках кипу напечатанных бумаг, выскочила молодая машинистка, но, заметив идущих к ней навстречу людей в штатском, рассеянно и по-граждански произнесла: «Здрасте» – и тотчас вернулась обратно.

Шаги в опустевшем коридоре словно подчеркивали драматичность свершившегося, раздавались гулко и громко, потом как-то неожиданно затихли, когда подошвы сапог оказались на зеленом ковровом покрытии.

Вышли на улицу, где стояла черная «эмка».

– Товарищ старший майор, садитесь на заднее сиденье, – предложил лобастый. Ни в голосе, ни в поведении не ощущалось ничего враждебного. Обыкновенная учтивость, какую можно наблюдать у младшего по званию. А тут еще и биография, о которой они не могут не знать. Не у каждого такую встретишь.

Старший майор Рудин расположился между двумя крепкими сотрудниками, воспринявшими такое соседство крайне равнодушно: посматривали в окна и вообще были не склонны вести какие-то беседы.

Лобастый сел рядом с водителем и коротко распорядился:

– Трогай!

Автомобиль поехал в Павелецком направлении, что было неожиданно. Кроме своего личного кабинета, размещавшегося в Народном комиссариате, Лаврентий Берия любил приглашать для профилактической беседы сотрудников в Бутырскую тюрьму, где для него были обустроены целые апартаменты. После такого посещения производительность сотрудников едва ли не удваивалась. Каждый из руководителей подразделения воспринимал такое приглашение к беседе как некий намек на возможные осложнения в жизни. Люди, побывавшее в бутырском кабинете Берии, рассказывали, что он больше походил на номер гостиницы, нежели на место для конструктивной беседы: вдоль стены стояли два громоздких черных шкафа, в одном из которых находились книги, а в другом – дела осужденных; в углу – мягкий диван из белой кожи, стол с зеленым светильником. В кабинете было все для длительного проживания. Обстановку в комнате можно было бы даже назвать комфортной, если не знать того, что по соседству находятся камеры с заключенными.

Вскоре машина выехала за пределы Москвы и направилась в сторону рабочего поселка при Московском коксогазовом заводе.

– Куда мы едем? – удивленно спросил Рудин.

– На объект № 110, – охотно ответил майор госбезопасности и вновь принялся всматриваться в промерзшую дорогу, вдоль которой по обе стороны от нее потянулись деревянные бараки, отдельные строения, длинные склады, мастерские по ремонту боевой техники, горбатые ангары.

Типичный рабочий поселок, каковых под Москвой выстроилось немало.

Старший майор Рудин непроизвольно сглотнул. Объект № 110 среди своих называли «Дачей Берии». В действительности это была особо изолированная тюрьма специального назначения, располагавшаяся на территории и в зданиях Свято-Екатерининского монастыря. Одним из первых сидельцев острога стал генеральный комиссар госбезопасности Николай Ежов. Поговаривали, что когда бывшего наркома привезли в тюрьму, так на стенах повсюду висели его портреты, которые не успели снять.

В этом заведении Лаврентий Павлович был полноправным хозяином. Особенность этой тюрьмы заключалась в том, что большинство узников составляли сотрудники высшего и среднего звена Наркомата внутренних дел.

На территории Свято-Екатерининского монастыря Рудин бывал не единожды, вот только когда его переоборудовали в Сухановскую особорежимную тюрьму, бывать там не доводилось. А с того времени много что изменилось…

Подъехали к монастырю, окруженному двумя каменными заборами, поверх которых в три ряда протянули колючую проволоку. Из-за высокой каменной стены просматривался Екатерининский собор. По углам внутреннего забора установлены смотровые деревянные вышки, откуда в тюремный двор пристально всматривалась охрана, вооруженная автоматами. Между тюремными ограждениями по всему периметру бегала свора злых овчарок, раздражая округу злобным лаем.

Легковой автомобиль подъехал к металлическим высоким воротам, вышедший охранник взглянул на ветровое стекло машины с приклеенным на него пропуском, на документы водителя и, одобрительно кивнув, дал команду отворить ворота. «Эмка» въехала во двор и подкатила прямиком к колоннам Екатерининского собора, перестроенного в тюрьму. Жилые помещения монастыря, где прежде находились кельи, теперь были предназначены для заключенных. В окна были вставлены специальные гофрированные стекла с впаянной в них арматурой. Снаружи они выглядели темными, совершенно не пропускающими дневной свет. В камерах царил сумрак.

О Сухановской особорежимной тюрьме говорилось много и разное. Трудно было понять, где в переплетении пересудов присутствовала правда, а где нагромождение легенд. Поговаривали, что в стенах монастыря были оборудованы специальные карцеры, способные довести до коррозии самую железную волю, поломать самый тренированный организм.

Поговаривали, что всесильного наркома Ежова в Сухановке охраняли с особой тщательностью. За время его пребывания в особорежимной тюрьме он ни разу не остался в одиночестве. Снаружи камеры его охраняли четверо сотрудников НКВД, а в камере всегда присутствовал еще кто-нибудь из охраны. Администрация тюрьмы всерьез опасалась побега бывшего наркома, а руководство Наркомата внутренних дел полагало, что не исключалась попытка штурма Сухановской тюрьмы контрреволюционными силами – с целью его уничтожения, чтобы тем самым упрятать длинные щупальца существовавшего заговора. Следовало быть совсем бесшабашным, чтобы штурмовать многометровые стены, где размещалась рота хорошо вооруженной охраны. В соседнем поселке квартировался батальон НКВД, готовый в считаные минуты подойти на помощь личному составу Сухановской тюрьмы.

До старшего майора Рудина доходили слухи, что прежний железный нарком после месяца пребывания в особорежимной тюрьме опустился и превратился в настоящего доходягу и в его облике мало что оставалось человеческого.

О худшем думать не хотелось, но Рудин мог вспомнить немало примеров, когда после приглашения к следователю люди отправлялись прямиком на нары. Главное, не оскотиниться, тогда и смерть не страшна!

Дверцы автомобиля распахнулись, и первым из салона выскочил лобастый майор. Стараясь не выказать внутреннего напряжения, за крепышом вышел и старший майор Рудин.

В действительности Сухановка была даже не тюрьмой, а безликим чистилищем, не имевшим ни обозначений, ни имен, ни наименований. Здесь не было ни биографий, ни судеб, отсутствовала всякая индивидуальность – только цифры! Каждый из заключенных имел свой личный номер; надзиратели также значились под безликими номерами. Все, что было связано с Сухановской тюрьмой, было строго засекречено, и только самому узкому кругу лиц было известно, что представляет собой спецобъект под номером 110.

Между зданиями строптиво, будто бы скверно стриженные усы, клочковато торчала пожелтевшая вытоптанная трава. Зашагали прямо по ней. Вошли в здание. Коридоры перегорожены металлическими решетками, подле каждого из отсеков застыла охрана. По обе стороны от коридора размещались камеры, запечатанные тяжелыми металлическими дверями, в которых было небольшое смотровое отверстие, чтобы наблюдать за арестантами, а также окошки для передачи пищи. В коридорах – тусклый рассеивающийся свет, исходивший от темных запыленных ламп. Низкие своды тюрьмы, казалось, давили на плечи, вызывая чувство безысходности. Такая обстановка способна сломать кого угодно. Все создано для подавления арестантской воли. В таких стенах не возникает желаний, намеренно убивается даже инстинкт выживания. Все намертво отмирает, даже мысли, остаются только животные рефлексы.

Старший майор Рудин старался смотреть прямо перед собой, на тусклую желтую лампу в конце коридора.

С левой стороны небольшая деревянная дверца, покрашенная в белый цвет, выглядевшая на фоне темно-синих стен безвкусной заплаткой. Голубоглазый потянул на себя ручку двери, зная, что Рудин не отстает от него ни на шаг. Еще один коридор, на этот раз не столь длинный, с тяжелыми полукруглыми сводами. Касриель Менделевич ловил себя на том, что начинает горбиться, как будто бы в полной мере ощущал на себе их тяжесть. Невольно распрямлялся, сбрасывая со спины давивший груз, чтобы через каких-то пару десятков метров ссутулиться вновь.

Далее коридор был отштукатурен в ослепительно-белый цвет, чем разительно отличался от переходов, через которые прошли. Даже запах в нем был совершенно иным. Не тяжелым и душным, приправленным смрадом отходов человеческой жизнедеятельности, а почти домашним, сдобренным каким-то мясным варевом.

– Нам сюда, – остановился голубоглазый перед широкой дверью, обитой темно-коричневым дерматином.

Негромко постучавшись в дверь, он решительно ее распахнул и предложил Рудину, застывшему в нерешительности:

– Проходите, товарищ старший майор, – и после того, как Рудин прошел в комнату, незамедлительно вошел следом, плотно прикрыв за собой дверь.

Кабинет наркома Лаврентия Берии с узким решетчатым окошком под самым потолком оказался просторным. Когда-то в этом помещении была трапезная. Стены завешаны огромными персидскими коврами с замысловатыми рисунками, каменный пол спрятан под толстыми широкими досками. За столом средних размеров, покрытым зеленым сукном, с папками на самом углу, сидел Лаврентий Павлович.

– Товарищ нарком, по-вашему приказанию старший майор Рудин доставлен, – приложив ладонь к козырьку, отрапортовал майор.

– Вы как-то уж очень прямолинейны, товарищ майор, – неодобрительно посетовал Берия, поднявшись из-за стола. – Никакого приказа доставить не было. Я просто попросил пригласить товарища Рудина в кабинет… Если у него, конечно, имеется время… У нас есть что обсудить. А то как-то все на бегу да на бегу… а обстоятельно поговорить нам все не удается. Что вы скажете на это, Касриель Менделевич?

Старший майор Рудин не однажды встречался с наркомом. Имел возможность наблюдать его в разных ситуациях. Товарищ Берия умел производить впечатление: бывал не только строгим руководителем, от взгляда которого трепетали даже боевые генералы, а простым, располагающим к себе человеком, душой компании, внимательным слушателем и остроумным собеседником. Трудно было понять, какой он настоящий: в кругу друзей, любивший приправить беседу соленым словцом, или тот, кто умел строго спрашивать за порученное дело.

Ныне он предстал радушным хозяином, вышедшим из-за стола, чтобы встретить желанного гостя. Его живое полноватое лицо растянулось в доброжелательной улыбке. В какой-то момент казалось, что он раскинет руки, чтобы заключить старшего майора в крепкие объятия, но неожиданно он остановился в шаге от Рудина и, слепив сочувственное лицо, живо поинтересовался:

– Как добрались, Касриель Менделевич?

– Спасибо, товарищ Берия, хорошо. Грех жаловаться, – ответил Рудин.

Старший майор не обладал богатырской статью, наоборот, он был худощав, узкоплеч, отнюдь не гигант, роста самого обыкновенного, чуть сутулый, но в сравнении с товарищем Берией, плотным невысоким человеком, выглядел едва ли не гигантом. В какой-то момент Рудину даже захотелось стать немного пониже, чтобы не смотреть на наркома сверху вниз, но вместо этого распрямился еще более, отчего сделался выше прежнего, немилосердно ругая себя за это действие.

– А то знаете, как в наше неспокойное время случается, – неодобрительно покачал нарком головой. – Что ни день, так убийство, дело дошло до того, что стали уже милиционеров на центральных улицах убивать. А уголовный розыск ничего поделать с этим не может.

– Товарищ нарком, мы делаем все возможное, – заговорил Рудин. – Весь уголовный розыск сейчас находится на казарменном положении. Здание МУРа в настоящее время в буквальном смысле слова для них стало домом. В нем они работают, в нем они ночуют, домой уходят только с моего личного разрешения. Но такое случается в крайнем случае… И на очень короткое время.

– А что скажете о бандах, буквально заполонивших весь город? – проговорил нарком.

В этот раз старшему майору Рудину грузинский акцент Лаврентия Берии показался особенно резким.

– Волну преступности мы подавили, но уголовники становятся более изощренными и хитрыми. В город просачиваются дезертиры и уклонисты, они сбиваются в банды, часто очень хорошо вооруженные. Не секрет, что в городе много оружия. Значительные территории Подмосковья были оккупированы немцами, оружие просто валялось на улицах, некоторые граждане его припрятали, и сейчас оно всплывает. Также оружие попадает в Москву с фронта, некоторые бойцы привозят пистолет или гранату в качестве сувенира или продают его. Фронтовиков много, всех их не проверишь. Но мы стараемся. Вот совсем недавно задержали одного лейтенанта, который вез с передовой в чемодане три гранаты и два «вальтера». Как мы выяснили, вез на продажу. «Вальтер» среди бандитов ценится особенно высоко.

– Да вы присаживайтесь, товарищ Рудин, как говорится, в ногах правды нет.

В голосе наркома доброта, заботливость, обволакивающие интонации. А может, зря про наркома Берию рассказывают скверные вещи? Должность у Лаврентия Павловича высокая, порядок он любит, а без строгости в таком ведомстве, как Наркомат внутренних дел, обойтись невозможно! Злословят о нем только бездельники, да еще те, кто не умеет грамотно работать. А таких людей на любых должностях всегда было немало. А требовательные как к себе, так и к другим люди, умеющие при этом добросовестно работать, его только хвалят. Должен же кто-то наконец навести в ведомстве порядок!

Рудин сел на стул и в ожидании дальнейшего разговора смотрел на наркома. Лаврентий Берия не спешил продолжать беседу. На какое-то время даже показалось, что он позабыл о сидевшем напротив Рудине, – просматривал бумаги, разложенные на столе, потом сложил их стопкой. Затянувшаяся пауза наркома не тяготила.

Наконец Берия поднял голову, и старший майор Рудин встретился глазами с холодным взглядом наркома.

– Это совсем не причина! Бандиты не должны хозяйничать в столице нашей родины! И вообще нигде в Советском Союзе! Еще немного, и я могу подумать, что вы им потакаете…

– Товарищ нарком…

– Выслушайте меня до конца, – посуровел Лаврентий Берия. Выждав паузу, продолжил: – Значит, уголовный розыск должен быть умнее и хитрее! Мы обязаны сделать все возможное, чтобы наши граждане чувствовали себя в Москве в безопасности. За весь тот уголовный размах, что происходит сейчас на улицах города, вы несете персональную ответственность. Если грабят таких известных людей, как академик Луткевич и майор Лосенков, что тогда говорить о простых гражданах?

– Товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, преступники, ограбившие квартиру академика Луткевича и укравшие карточки у семьи майора Лосенкова, пойманы и преданы суду.

– А как же тогда убийства конструктора Колокольцева, работавшего над важнейшим военным государственным заказом? Преступники пойманы?

– Мы выявили подозреваемых. Это банда некоего Рыжего. У нас есть его словесное описание. Скоро он будет арестован.

– Надеюсь, надеюсь… Как вам здесь? – неожиданно спросил нарком, сделав широкий жест рукой.

Старший майор Рудин невольно проглотил подступивший к горлу ком и тусклым голосом ответил:

– Тюрьма… В ней нет ничего хорошего.

– Всецело согласен с вами, товарищ Рудин, – охотно подхватил нарком. – Сижу здесь, и такое впечатление, что сам срок отбываю. Хе-хе-хе! – рассмеялся Лаврентий Павлович, но уже через секунду продолжил с прежней серьезностью: – Но ведь кто-то и в этой тюрьме должен работать. Допрашивать арестованных, выявлять врагов… А их, как оказывается, в наши ряды затесалось немало, – протянул он со значением. – Особорежимную тюрьму мы организовали именно для таких врагов советской власти, как Ежов, очень глубоко засевших в высшем руководстве. Среди них есть и весьма влиятельные члены ЦК… Это на трибуне они такие важные и несгибаемые партийцы, а как попадают в эти стены, так от них одна ржавчина остается. А самих-то и нет!.. Вот и приходится все это дерьмо разгребать. Хотя, конечно, я все-таки люблю принимать людей в наркомате. Может, вы хотите чаю? А то у нас тут все-таки зябко. Вижу, вы продрогли.

– Благодарю, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, не нужно.

– В ближайшую неделю я ожидаю от вас серьезных результатов в борьбе с преступностью. Что вы на это скажете, товарищ Рудин?

– Сделаю все возможное.

– Советской власти не нужно делать все возможное, она хочет верить, что человек, находящийся на такой высокой должности, как ваша, выполняет даже самое невозможное! Вам дана вся полнота власти. Поступайте по законам военного времени, но с бандитизмом должно быть покончено в самые короткие сроки! Собственно, это именно то, что я хотел вам сказать. Давайте я провожу вас до выхода, товарищ Рудин. Иначе свернете не туда… Как тогда быть? Так и останетесь в камере, – добродушно улыбнулся Лаврентий Берия. – Выручать вас тогда из темницы придется.

Лаврентий Павлович умел пошутить. Рудин не без труда сумел улыбнуться, давая понять, что шутка была оценена по достоинству. Лаврентий Берия широко распахнул толстую деревянную дверь, пропуская вперед старшего майора.

– Это поначалу кажется, что у нас страшно, а потом ничего, привыкаешь. Живут же тут люди… И, уверяю вас, совсем не жалуются! – Остановившись напротив рослого надзирателя, едва ли не упиравшегося макушкой в потолок, спросил: – Какие-нибудь жалобы от арестованных поступали?

– Никак нет, товарищ нарком! – выпучив глаза, гаркнул надзиратель. – Все довольны!

– Видали? – посмотрел Берия на начальника уголовного розыска. – У нас, конечно, не санаторий, а тюрьма, арестованные должны почувствовать тяготы лишения свободы. Зато у них остается немало времени, чтобы хорошо подумать о тех безобразиях, что они творили на воле.

Старшему майору Рудину было известно, что большинство узников были сотрудниками высшего и среднего звена Наркомата внутренних дел. Именно в спецобъект № 110 был помещен его предшественник, начальник Московского уголовного розыска старший майор милиции Виктор Овчинников. Следуя за наркомом, Касриель Менделевич невольно задерживал взгляд на массивных металлических дверях, отличавшихся друг от друга разве что номерами и царапинами на темно-коричневой краске.

Неожиданно Лаврентий Берия развернулся и спросил:

– А знаете, куда именно доставили бывшего наркома Ежова?

– Информация совершенно секретная, не могу знать, товарищ Берия!

– Ох, лукавите, Касриель Менделевич, – неодобрительно покачал головой нарком. – Вам ли не знать с вашей информированностью. А его доставили прямо в Сухановскую тюрьму, потом перевели в другое, такое же надежное место. Но я охотно могу показать вам камеру, в которой сидел Ежов. – Не дожидаясь ответа, продолжил: – Вот за этой дверью он и пребывал. Надзиратели относились к нему со всем почтением. – На губах Лаврентия Павловича промелькнула ядовитая усмешка. – Когда он по утрам выносил за собой парашу, так его сопровождали аж трое надзирателей, чтобы он ненароком не заблудился. – Лицо Берии неожиданно приобрело строгость, и он продолжал: – А вот в этой камере сидел ваш предшественник Овчинников, – указал он на соседнюю дверь. – Кстати, вы были с ним знакомы?

– Мы с ним встречались, – глухо обронил старший майор. – Но дружбы между нами не было.

– А я слышал, что когда вы приезжали в Москву, то останавливались у него, – невинно заметил нарком Берия, внимательно посмотрев в застывшее лицо начальника уголовного розыска.

– Не совсем так, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, – после тяжелой паузы возразил Рудин. – В Москву по служебным делам я приезжал множество раз и почти всегда останавливался в ведомственной гостинице, но вот у Виктора Петровича я был всего лишь один раз. Я его посетил, когда он и его группы расследовали «Мелекесское дело». Мне следовало обсудить с ним кое-какие детали. Дело в том, что один из фигурантов этого дела был замешан в ограблении магазина в Саратове, где я в то время занимал должность начальника губернского уголовного розыска в ранге заместителя начальника управления РКМ.

– Я в курсе. А кто этот преступник?

– Ещеркин.

– В Саратове вас, кажется, второй раз приняли в партию?

– Именно так, товарищ нарком, – нахмурившись, ответил старший майор.

– Я знаком с вашими аттестациями, характеристиками, везде в них пишут, что вы великолепный оперативник и отличный руководитель. Мне бы не хотелось разочароваться. Напомните, из-за чего вас исключили из партии?

Нарком Берия досконально прочитал его личное дело. Но вот по какой-то причине решил услышать объяснения именно из его уст.

– Это было в двадцатом году. Тогда войска Пилсудского прорвали фронт. Чтобы противостоять его натиску, в Смоленске началось формирование частей Западного фронта. Мне, как коммунисту, следовало прибыть туда незамедлительно, но на тот момент у меня очень тяжело болела жена, оставить ее я не мог, иначе она бы просто умерла… Чтобы спасти ее, я отправился с ней в Витебск, а в Смоленск прибыл только через одиннадцать дней… Скажу как есть, товарищ генеральный комиссар госбезопасности, в Смоленск я прибыл с твердым намерением уволиться из армии. Два года назад я получил на Восточном фронте тяжелое осколочное ранение в голову и в руку и чувствовал себя крайне скверно. Мое увольнение из армии, как члена партии, должен был утвердить Смоленский губком ВКП(б), а меня вдруг неожиданно обвинили в дезертирстве. Ну я не удержался, накинулся на секретаря губкома, опрокинул стол, за которым он сидел… Конечно, меня крепко поколотили, после чего положили в госпиталь, а уже потом исключили из партии.

– Дело могло закончиться не только госпиталем, но и трибуналом, вам крупно повезло… Вот вы, наверное, все гадаете, чего это я вас вызвал сюда? Для какой такой надобности?

– Не смею обсуждать.

Берия хмыкнул:

– У меня есть к вашему вопросу объяснение… В Москве зафиксирован всплеск преступности. Криминальный элемент распоясался! Сам товарищ Сталин интересуется, что творится в сердце нашей социалистической Родины. Вы думаете, что ему нечем больше заниматься, как только вникать в уголовные дела? А ведь он отвечает за всю нашу страну. И за фронт, и за тыл, а тут получается, что он должен еще и на преступность отвлекаться. Партия поручила нам этот фронт работы, велела искоренить преступность, и мы должны выполнить поставленную задачу. Вам все понятно, товарищ старший майор?

– Так точно, товарищ генеральный комиссар госбезопасности, – произнес Рубин, едва ворочая пересохшим языком.

– И у меня возникает закономерный вопрос: а что тогда делает начальник Московского уголовного розыска на своем месте, если он не может справиться с преступностью в Москве?

– Мы делаем все возможное, но наших сил недостаточно, лучшие кадры сейчас находятся на фронте, а у молодежи, что сейчас их подменяет, пока не хватает знаний и опыта.

– Скажу вам одно: или вы ловите преступников, или нам придется с вами расстаться.

Коридор перекрывала металлическая решетка, которую следовало преодолеть. По обе стороны от нее, распрямив спины, возвышались дюжие надзиратели.

– Я вас понял, товарищ генеральный комиссар госбезопасности.

– На вас лежит очень большая ответственность, товарищ старший майор, вы это сами прекрасно понимаете… Ловить преступников – это тоже передовая, только выглядит она несколько иначе, не так, как на фронте… Двое ваших предшественников не справились со своей задачей, – с сожалением произнес нарком, – но я очень надеюсь, что у вас все получится. Полагаю, что в следующий раз мы встретимся в более благоприятной обстановке. Кстати, ваше представление на очередное звание капитану Максимову уже одобрено. Можете сообщить ему об этом.

– Спасибо, товарищ генеральный комиссар госбезопасности, он его заслужил.

– Можете идти, вас довезут до МУРа… Откройте дверь старшему майору.

– Есть! – с готовностью отозвался надзиратель, стоявший у решетки. Отцепив от пояса связку ключей, он дважды повернул один из ключей в замке и предложил: – Проходите, товарищ старший майор!

Лаврентий Павлович твердой походкой хозяина зашагал по гулкому коридору в обратную сторону. Что-то сказал сопровождавшему его офицеру, а потом скрылся за деревянной дверью.

Старший майор Рудин с трудом сдержал вздох облегчения, вырывавшийся у него. Ему казалось, что он бодро вышагивает по широкому коридору и столь же энергично перешагнул порог, в действительности он лишь устало переваливался с ноги на ногу. Кратковременное пребывание в тюрьме отняло немало сил. А что тогда говорить о тех, кто просиживает в заточении годами!

* * *

В МУР старший майор Рудин вернулся далеко за полночь. На окнах – маскировочные занавески. Издалека здание напоминало небольшую возвышенность, спрятавшуюся в ночной мгле. В самом здании царила рабочая атмосфера, было по-прежнему многолюдно, работа не прекращалась ни на секунду.

Сотрудники МУРа встречали Рудина с радостью. Даже стажеры сияли улыбками, осознавая, что старший майор побывал в одном из кругов Дантова ада.

Рудин прошел в кабинет; секретарь, молодой младший лейтенант, мгновенно вскочил. На юношеском краснощеком лице отобразилась широкая располагающая улыбка. Радость не напускная, искренняя, похоже, что он тоже не ожидал столь скорого возвращения начальства.

– Ну, чего стоим, Миша? – бодро поинтересовался Касриель Менделевич. – Давай приготовь мне чайку, а то что-то я замерз малость. Может, старый стал, кровь совсем не греет.

– Да какой же вы старый, товарищ старший майор? Вы и двадцатилетним фору в сто очков дадите! А чай я сейчас приготовлю. Вам, как всегда, крепкий?

– Конечно. И без сахара!

– Сделаю, товарищ старший майор.

– А насчет форы… – Касриель Менделевич неожиданно призадумался. – С двадцатилетними, конечно, потягаться не сумею, но с тридцатилетними могу поспорить. И еще вот что… позови ко мне капитана Максимова.

– Слушаюсь.

Старший майор прошел в кабинет, устроился за своим столом. Бумаги лежали в том же разложенном виде, в каком он их оставил. Осмотрелся. Теперь уже совершенно другими глазами. Невольно подумалось о том, что всего этого могло не быть. Откинувшись на спинку стула, Касриель Менделевич закрыл глаза. Лаврентий Берия ничего не делает просто так. Его приглашение на «объект № 110» не случайно. Нарком продумывает каждое свое действие. За каждым его действием, даже самым незначительным, всегда стоял какой-то смысл. Это приглашение больше походило на предупреждение.

Только сейчас, оставшись в одиночестве, Рудин понимал, что находился на самом краю пропасти. Это было испытание, которое ему удалось преодолеть. Существовала огромная вероятность, что в свой кабинет он мог более не вернуться. И все-таки он здесь и по-прежнему имеет возможность работать дальше.

В дверь кабинета негромко постучали.

– Разрешите? – раздался бодрый молодцеватый голос, и на пороге предстал капитан Максимов. Выглядел сдержанным, серьезным; впрочем, как и всегда. – Вызывали, товарищ старший майор?

– Вызывал. Присаживайся, – произнес Рудин.

Максимов сел за короткий стол, придвинутый буквой «Т» к массивному старомодному рабочему столу комиссара.

– Сегодня встречался с товарищем Берией… Хочу сказать, что мне пришлось выслушивать много нелицеприятного. И все по делу! Критика справедливая, а главное, заключается в том, что мы неспособны защитить своих граждан в полной мере. И неблагоприятную ситуацию нам нужно исправлять в самое ближайшее время. Что у нас по последним убийствам? Удалось что-нибудь выяснить? Не хотелось бы повторять, но дело чести найти убийцу нашего сотрудника.

– Предположительно убийство совершила банда Рыжего. Свидетельница сумела описать его. Здесь есть одна особенность: выстрелы были произведены точно в сердце из одного и того же пистолета. Убийца отличный стрелок, вот только где он мог научиться таким метким выстрелам? Прямо как ворошиловский стрелок!

– Личность Рыжего установить удалось?

– Пока нет, работаем!

– Ты говоришь, стреляет как ворошиловский стрелок? Каждый выстрел прямо в сердце. А ведь это может быть зацепка. Нужно поговорить с инструкторами, занимавшимися подготовкой стрелков. Кто знает, может быть, Рыжий – один из них? Для нас сейчас все важно! Нам нужно поймать этого гада! Задача ясна?

– Так точно, товарищ старший майор!

– Не хотел говорить тебе раньше времени… Я подал представление на твое очередное звание. Ты уже давно вырос из капитанов. Как мне сообщили, приказ подписан. Так что скоро будем обмывать твою звездочку. А то что же такое получается, начальник отдела – и все еще капитан. Так что мы будем оба майоры, правда, я старший майор.

– Спасибо, товарищ старший майор.

– Все, иди выполняй!

Глава 19

Отдельное спасибо

Федор Агафонов подошел к окну и распахнул форточку. В натопленную прокуренную избу влетел холодный зимний ветер. Вернувшись к столу, Федор положил на ломоть хлеба кусок зажаренного мяса и с аппетитом зажевал.

– Этот Рыжий уже половину рынка обложил! – возмутился Штырь, слегка подавшись вперед. – Поначалу думали, что он на понт берет. А когда троих завалили, то спорить уже никто не стал, выложили все, что он требовал.

– Как их завалили? – нахмурившись, спросил Рашпиль.

– Из пистолета грохнули, – произнес Штырь. – Ткнув себя пальцем в область сердца, добавил: – Маслиной прямо вот сюда! Видно, кто-то из его шоблы шмаляет хорошо.

– Кто стрелял, известно?

– Кто же его знает? – пожал плечами Штырь. – Может, и он сам… Рыжий один ведь не ходит, с ним всегда целая толпа. Многие из наших теперь на его сторону перекинулись, шестерят понемногу.

– Кто приходит за деньгами?

– Обычно три хмыря.

– Как они выглядят?

– Какие-то покоцанные. Один хромоногий, но крепкий, лет двадцати пяти. Двое помоложе – один худой и страшный, как моя жизнь, а другой – скуластый, с железной фиксой.

– Когда они должны подойти в следующий раз?

– Продавцы говорят, что по пятницам приходят.

Аппетит пропал. Даже икорка в горло не пошла. Так и простаивала на столе нетронутой.

На его поляну, которую он стриг еще до войны, заявился какой-то залетный фраер и теперь отбирал его кусок хлеба. Подняв бутылку белоголовки, Рашпиль разлил водку по стаканам.

– Уже хорошо, – произнес он, ухватив пальцами стакан и, почувствовав прохладу граненого стекла. – Ждать долго не придется. – Двумя большими глотками выпил содержимое, громко крякнув. – Пей, Штырь, не скромничай!

Хмельной холод обжег нутро и горячей волной разлился по кишечнику. Ткнув вилкой в кусок селедки, лежавшей на блюде, Федор смачно зажевал. Закусь пошла хорошо. Заел ядреным лучком, почувствовав его остроту. Штырь, напротив, ел вяло, лениво ковырял вилкой в небольшой горке кильки.

Водка была выпита до донышка. Пошла хорошо, однако ни в одном глазу, как если бы не пил вовсе.

– Матрена, принеси еще одну, – сказал Федор. – И огурчиков соленых неси. Откуда ты их такие достаешь?

– Бабка одна на Тишинском рынке продает, – ответила женщина, что-то колдуя на кухне.

– И колбаски еще.

Матрена подошла через несколько минут, держа в руках большую плоскую тарелку, на которой на одной стороне ровными дольками лежала нарезанная колбаса, на другой – кружочки соленых огурцов.

– Как это у тебя так получается красиво? – спросил Рашпиль, поглядывая на молодую женщину. Приобняв ее за талию, притянул к себе. По улыбке, что тронула красивые женские губы, было видно, что незатейливая мужская ласка ее тронула. Глаза вспыхнули озорным огоньком. Казалось, где-то внутри нее прячутся настоящие бесы.

Сдержанная, спокойная, с открытой улыбкой, Матрена разительно отличалась от всех марух, что были у Федора прежде. В ней чувствовалась порода, оставалось только гадать, что держит настоящую леди близ отвязного уркагана, каковым Рашпиль являлся в действительности. Женщина не могла не знать, чем он занимается, и следовало предположить, что к уркагану у нее было настоящее чувство, затмевавшее все остальное.

Стесняясь чужого взгляда, Матрена неловко освободилась от ласки вора.

– Самое то! Славная закусь.

– Знаешь, где живет этот Рыжий? – обратился Федор к Штырю.

– Шифруется он, падла!

– У меня тоже один знакомец есть… Рыжим обозвался. Все надеюсь с ним как-нибудь повстречаться. Вот что сделай, Штырь. Проследи за ним, куда они пойдут. А потом мне расскажешь. Я эту гадину выкурю из норы… Что так мало ешь? Наша жизнь – это «была не была»! Сегодня гуляем на всю катушку, а дальше – как карта ляжет! Не стесняйся, налегай! Колбаски себе подложи.

* * *

Стараясь не попадаться на глаза патрулю, Семен свернул с Красной Пресни через проходные дворы и направился в сторону Пресненского переулка. До комендантского часа оставалось еще часа три, но улицы уже патрулировали красноармейцы, пристально всматриваясь в каждого встречного. С наступлением сумерек над городом огромными китами в посеревшее небо всплыли сотни аэростатов, державших защитные сетки, застыли в засаде, дожидаясь своей добычи. К вечеру заметно уменьшилось количество автомобилей – во время комендантского часа многие предприятия перешли на сокращенный режим работы, – а те немногие, что еще оставались, лихо разъезжали по улицам, закрепив пропуска на ветровых стеклах. Во дворах пустынно – ни одна собака не тявкнет. Стекла на окнах заклеивались крестами – на случай возможной бомбардировки. С чем была связана такая бдительность, сказать было сложно, но Москва в последние дни напоминала прифронтовой город, каковым была год назад, в октябре сорок первого. Возможно, этому имелось какое-то разумное объяснение.

Миновав проходной двор, Семен едва не столкнулся с долговязым мужчиной, с которым не однажды пропускал в пивной по кружке пива.

– Куда торопитесь, Герасим Петрович? – весело спросил Семен.

– У меня важная встреча.

Протопав метров десять, Семен услышал, как его окликнули:

– Молодой человек, это не вы обронили?

Обернувшись, Семен увидел, что долговязый держал в ладони фотографию Варвары. Этот снимок он с год назад передал штандартенфюреру СС Нойману.

– Очень неожиданно.

Семен подошел к долговязому и, вытянув из его пальцев фотографию, сунул ее в карман. По заверению штандартенфюрера СС Ноймана, человек, который передаст ему снимок, будет его доверенным лицом. Следовало исполнять все его поручения, как если бы они исходили от главы абвера. Надуманность ситуации заключалась в том, что познакомились они в пивной, где, проводя время в добрых ненавязчивых беседах, выпивали по кружке пива. Теперь Семен понимал, что их знакомство было не случайным – все это время долговязый присматривал за ним.

– Почему не в пивной? – хмыкнул Семен. – Там проще беседовать.

– Ситуация изменилась. – Шутить Герасим Петрович был не намерен. – Сейчас мимо пивной проходит маршрут красноармейского патруля. Несколько раз патрульные наведывались в пивную и проверяли у всех документы. Нам лучше не рисковать и поговорить здесь. О вашей просьбе не забыли и велели передать, что с Варварой все в порядке. Сейчас она работает в Германии на фабрике. В следующий раз мы передадим вам фотографию, как она отдыхает на Средиземном море. В абвере вашей работой довольны. И то, что сейчас на улице много патрулей, во многом и ваша заслуга. Не хотите что-нибудь написать сестре?

– Не нужно, – переборов подступивший к горлу комок, произнес Семен. – Мне достаточно знать то, что она жива. Все, что нужно, я скажу при личной встрече.

– Как пожелаете… Что вам еще нужно для выполнения задания?

– Мне нужно оружие. Того, что имеется, мало.

– Оружие уже есть. Находится на квартире. – Вытащив листок, Герасим Петрович протянул его Семену. – Вот по этому адресу.

– Когда же вы его завезли? – невольно подивился агент. – Сейчас патрули на каждом шагу.

– Завезли в прошлом году в середине октября. Воспользовались ситуацией, когда в Москве была паника.

– Как мне теперь называть вас?

– В наших отношениях ничего не изменилось. Называйте меня так же… Герасим Петрович. Встретимся через неделю. На этом же самом месте. Да, и еще… За Колокольцева отдельное спасибо.

Глава 20

Плохо фронтовиков встречаешь

Рыжему фартило, этого у него не отнять. Нюх на деньги имел феноменальный! Казалось, что хрусты он берет просто из воздуха. Какой-то месяц назад они занимались рискованным делом: выявляли пустые квартиры, а потом их обносили. Дважды натолкнулись на патруль: первый раз пришлось бросить вещи и уносить ноги, а во второй – произошла перестрелка. Громоздкие вещи пришлось оставить, а вот патефон, пользовавшийся на рынке большим спросом, и узлы с новой одеждой удалось унести.

Сейчас все происходило не в пример спокойнее. Даже учтиво: достаточно было засветить на рынке свои физиономии, чтобы продавцы немедленно выкладывали оговоренную сумму. Денег хватало на хорошие продукты: мясо, хлеб, молоко, которые можно было купить на базаре. А ведь какой-то месяц назад из-за пары серебряных сережек и поношенного пальто они легко шли на мокруху.

Лафа, да и только! Хотелось, чтобы такая жизнь продолжалась как можно дольше. Вот только есть такая пословица, что уркаганское счастье недолгое. Остается только помолиться Николаю Чудотворцу, покровителю воров[11], и свечу перед его образом поставить, чтобы этот фарт продолжался как можно дольше.

Втроем подошли к Тишинскому рынку, напоминавшему большой муравейник. В мясных рядах сутолока. Мяса было много и разного, здесь же, подвешенные к веревкам, слегка покачивались полукопченые и копченые колбасы, вырезка, окорока. Это был мир изобилия и больших цен, и он кардинально отличался от того, что находился всего-то в сотнях метрах от рынка, где продукты продавали по карточкам, где следовало часами простаивать в очередях за хлебом, где невозможно купить обычную одежду и приходилось донашивать то, что было приобретено еще до войны.

Отовсюду слышались крики продавцов, наперебой расхваливающих свой товар на все лады.

Троица подошла к сапожной мастерской – к ларьку, обитому крашеной фанерой, где двое немолодых мужчин, одетые в ватники и вооруженные молоточками, сноровисто чинили и правили рваную и побитую обувь.

В довоенные времена сапожники тоже не оставались без работы. Дешевле починить, чем тратиться на новую обувь. А в нынешнее, когда все обувные фабрики перестроились на выпуск военной продукции, работы им прибавилось многократно.

– Постойте здесь, – сказал хромоногий крепыш и заковылял к сапожной мастерской. Приоткрыв дверь, весело спросил: – Как работается, мастеровые?

Его встретил хмурый взгляд коренастого сапожника с большой проплешиной, который подбивал вырезанную по размеру подошву на сапожной лапе. Другой – кряжистый и потемневший, как старый корень дерева, – разогревал на электроплитке клей. Рядом с ним на полочке лежали подготовленные подметки и супинаторы. Здесь же под рукой лежали кусачки и плоскогубцы. На дощатом полу стояли подбитые скобами ботинки, подклеенные сапоги, подшитые валенки. Выполнено добротно, за свою работу сапожникам было не стыдно. Торжество настоящего мастерства.

– Понемногу. А ты помочь, что ли, хотел? – усмехнулся сапожник, извлекая из коробочки из-под монпансье очередной сапожный гвоздь. – А то мы помощникам всегда рады.

– Мне бы кто помог.

В подошву был вбит последний гвоздь. Сапожник повертел в руках ботинок, критически осматривая его со всех сторон. Справная получилась обувка. Взял из картонной коробки подходящие стельки и распихал их по ботинкам.

– А какая у тебя работа? Деньги, что ли, собирать на рынке? – скривился сапожник. – Так ты попроси нас, мы тебе поможем.

– Поговорили, и хватит, мне не до шуток, – нахмурился хромой.

– Вижу, что ты серьезный парень, даже поговорить не хочешь. Ладно, вот… забирай. – Сунув руку в карман ватника, мастеровой вытащил пачку купюр.

– Здесь все? – подозрительно спросил хромоногий. – Как договаривались?

– Глянь, если сомневаешься, – хмыкнул сапожник.

Взяв деньги, завернутые в промасленную бумагу, хромой небрежно сунул их во внутренний карман.

– Не переживай. Если не хватит, вернусь забрать оставшееся… вот только уже с процентом. – Застегнув верхнюю пуговицу пальто, направился к выходу. – Закрывай покрепче, а то здесь у вас сквозняки. Простудишься!

– Боишься клиента потерять?

– О ливере твоем забочусь. Тебя не будет, другие отыщутся. Свято место пусто не бывает.

Вышли на холод. Сквозило. Порывы ветра сердито раскидывали мелкий сор по стылой земле, норовили затолкать его по углам; раздирали свалявшиеся кучи опавших листьев.

– Похолодало, – поднял воротник хромоногий. – Постоишь тут немного, так совсем задубеешь. Как они тут часами стоят? Давай к мясному ряду, этот хрен еще в прошлый раз с нами не рассчитался. Сколько он там задолжал?

– Триста рублей. Сказал, что никакой торговли нет.

– Ты поверишь, что в мясном ряду никакого навара нет? Что-то темнит этот армяшка. Вон, посмотри, как у его палатки народ трется.

Покупатели, несмотря на стужу, продолжали подходить. У прилавков стояли плотно, торговались активно. Колченогий невольно посмотрел по сторонам – самое удачное время для карманника, среди них встречаются настоящие мастера, обчистят так, что и не заметишь! А в такой толчее не то что без карманов, без подкладки можно остаться. Хромой невольно притронулся к внутреннему карману, который оттопыривала пачка денег.

Идти до мясного ряда метров тридцать, правда, в тесноте. Пока добирался до мясных прилавков, энергично работая локтями, четырежды предлагали примерить пиджак; дважды пытались всучить «совсем задешево новые сапоги»; еще дважды хватали за руки, пытаясь остановить, чтобы глянул на товар. Но более всего следовало опасаться не оторванных рукавов, а карманников, каковых в толчее всегда пребывает немало. Многие из них работали самостоятельно, в шайки не сбивались, приезжали в Первопрестольную на гастроли: хапнули жирный кусок – и съехали! А потом продолжали свой промысел в другом месте.

Дотопали до мясного ряда. Над прилавком среди колбас, висевших гирляндами, возвышался крепкий армянин с крупным лицом, заросшим густой черной щетиной, и с хмурым недоверчивым взглядом. Поверх стеганой ватной фуфайки натянут белый несвежий халат.

– Как торговля, Армен? – бодро поинтересовался хромой.

– Пришли?

– Вижу, что клиентов у тебя прибавилось. Даже удивляюсь, откуда у людей деньги на мясо, когда у всех остальных все по карточкам.