Стоя у папы за спиной, я запустила руку в карман его куртки. Коснулась его руки и забрала цилиндр. Он отдал его мне. Его плечи опустились. Я показала цилиндр Пибоди, переключив его внимание на себя.

– Я знаю, что это. Я знаю, что там, внутри, часть тебя и ты хочешь ее вернуть. Но там есть и наша часть. Я хочу включить ее всего один раз, чтобы мы могли ее услышать. А потом ты сможешь его забрать.

Пибоди ничего не ответил. Я этого и не ждала. Его темная сторона заполняла собой весь «Фонарщик»; она не пользовалась скафандром. Я не могла отделаться от воспоминания о том, как Сайлас сравнил Пибоди с богом. Здесь он и вправду им казался: вездесущим, сияющим, жутким. Скафандр стоял посреди кабины, как языческий идол, священный фетиш.

Я оглядела приборы на стенах в поисках панели с примитивными цилиндрами, изначально управлявшими «Фонарщиком». Найти ее было легко: шесть светящихся кругов и над каждым – простейшая крышка. Разумеется, они были созданы до того, как «Фонарщик» прилетел на Марс, до того, как здесь начали добывать Странность, до того, как ее стали перерабатывать на Земле, чтобы наделять Автоматы иллюзией личности. Поэтому я не знала, смогу ли вообще воспроизвести здесь мамину запись. Но если это был мой последний шанс услышать ее голос, я должна была им воспользоваться.

Я подняла одну из крышек и вытащила стоявший под ней цилиндр. Он был потрескавшимся и ржавым, как старая батарея.

– Не делай этого, – сказал Сайлас.

Я вставила в гнездо мамин цилиндр.

Несколько лет назад, поздним вечером, я подслушала разговор родителей, когда они думали, что я сплю. Ватсон, как всегда, нес стражу у изножья моей кровати. Услышав, что я проснулась, он повернул ко мне голову, и тусклые оранжевые огоньки его глаз залили меня зловещим светом. Мои родители были в соседней комнате. Маму только что разбудил сон, и она плакала. Для ребенка едва ли есть звук безысходнее плача кого-то из родителей, и я лежала в постели, перепуганная и ошеломленная.

– Тише, родная, это просто сон. – Папин голос был невнятным спросонок.

– Знаю. Все хорошо.

– Страшный, да?

Она шмыгнула и немного помолчала, прежде чем ответить:

– Нет. Это был приятный сон.

– Что тебе снилось?

– Мы вернулись домой. Мы гуляли в горах Голубого хребта. Помнишь ту прогулку?

– Помню. Это был замечательный день.

– Да. А еще с нами была Анабель, хотя она тогда еще не родилась.

– Это сделало бы его еще лучше.

– Я знаю, – ответила мама дрогнувшим голосом.

Я смотрела в потолок, ожидая продолжения. Снаружи дул сильный ветер; мне были слышны слабые щелчки, с которыми песчинки ударялись о стены модуля.

– Мы поднимались по тропе, и Анабель рассказывала, чем занималась в тот день в школе – я знаю, что это глупо, мы не отправились бы в пешую прогулку на целый день после школы…

– Тссс, ничего страшного. Это логика сна. Продолжай.

– И мы вышли к тому лугу. К тому большому черничнику в долине, окруженной горами. Помнишь ее?

– Конечно помню. Было жарко. Луг весь гудел от насекомых. Птицы. Он был полон жизни.

– А вокруг нас – зеленые горы. Казалось, будто мы в церкви.

– Похоже, это был очень хороший сон, Элис.

– А что если Анабель никогда этого не увидит?

Тишина. Мое сердце колотилось. Мама плакала из-за меня.

– Увидит. Когда-нибудь мы туда слетаем.

– А если не увидит? Если мы не сможем себе этого позволить, если с нами здесь что-то случится? Или с ней? Что, если она всю жизнь проживет на этой пустой, забытой Богом планете?

– Милая… это ведь ты предложила сюда переселиться…

– Я знаю!

На мгновение воцарилось молчание. Ватсон наблюдал за мной, и казалось, что оранжевый свет его глаз становится все ярче, все жарче.

– Во сне она была так счастлива. У нее был полный подол черники.

26

– Здравствуйте, любимые мои.

Это был ее голос, но звучал он неправильно: замедленно, низко, словно его растягивали, как ириску.

– Я буду очень сильно по вам скучать, и я…

Мамин голос исходил из Пибоди. Скафандр колыхался из-за неожиданной и яростной активности мотыльков, бившихся о щиток, вылетавших из прорех в ткани, ползавших по накренившемуся черепу внутри шлема. Свет ламп окрашивал его золотом.

Папа робко шагнул к нему. Его сотрясали чувства.

– …хотела бы взять вас с собой…

– Элис?

Голос сделался ниже:

– Кто ты?

Папа выглядел растерянным.

– Элис, это же я. Это Сэм.

Я вспомнила, что цилиндр был расколот, подвергнут воздействию Странности в пещере. Сайлас предупреждал меня: все, что на нем хранилось, изменится. Я взглянула на него: он все еще стоял в стороне и сжимал в опущенной руке револьвер. Он смотрел на нас с выражением, которое я не могла разгадать.

– …Я хочу понять…

Ее голос был полон смятения, одиночества. Он разбивал мне сердце. Я знала, что в нем есть и что-то еще, какая-то частица Марса, но все-таки это был голос моей мамы. Это она говорила со мной. Я нуждалась в этом. Я так к этому стремилась. Я столько потеряла.

– …Прости, что не могу взять тебя с собой, Анабель. Ты должна остаться…

Скафандр протянул ко мне руку.

– …но я вернусь очень скоро… Я вынуждена улететь…

Ее пальцы поманили меня. Я подошла ближе, и она меня обняла. Мои мышцы обмякли. Усталость овладела мной. Я прижалась к ней.

– …Я знаю, что тебе будет трудно, Сэм… Мы никогда не расставались… так надолго… – Она протянула руку к папе, и сообщение изменилось. Мы слышали уже не запись, а новые мысли. – Летите со мной.

Рев двигателей стал выше, и «Фонарщик» плавно поднялся в воздух. Я подняла взгляд к лицу моей матери. Она смотрела на меня. В глазнице у нее росли грибы.

Воздух наполнился хором звуков, странным аккомпанементом шуму двигателей: шепотом, рыданиями, треском камня, похожим на язык скал. Что-то пробудило сад аккуратно упакованных в ящики призраков – быть может, «Фонарщик», но скорее нарастающее присутствие темной сущности, той твари, что была Марсом, так явно ощущавшееся в воздухе, что я чувствовала его вкус у себя в горле. Это было похоже на явление бога.

Сайлас шагнул вперед, положил руку ей на плечо.

– Нет. Нет! Мы не можем их взять! У нас не хватит топлива! Не хватит воздуха!

Мама посмотрела на него. На эту помеху нашему воссоединению. На эту букашку, ползавшую по ее телу. На чужака.

– Дрянь, – сказала она. – Отойди от меня.

– Что? – Сайлас отчаянно вцепился в мамину руку, попытался развернуть ее к себе. – Нет. Ты обещал, что возьмешь меня. Это ведь даже не ты, это чертов цилиндр, который она вставила…

– Не смей меня трогать, – сказала она, повернувшись к нему. – Не смей на меня смотреть.

Она отвернулась от Сайласа и посмотрела на папу. Он шагнул в ее объятия.

Лицо Сайласа обессмыслилось. Его отверг бог. Его отторгла сама земля, на которой он стоял. Я видела, как что-то померкло в его зеленых глазах, какая-то жизненно важная энергия покинула его тело. Он отшатнулся от нас. Я видела в иллюминатор за его спиной, как мимо медленно – чуть быстрее идущего человека – проплывает марсианский пейзаж. Сайлас исполнил ее пожелание: он больше на нее не смотрел. Вместо этого он посмотрел на меня.

– Говорил же я тебе, – сказал он. – Мы – болезнь.

Он приставил револьвер к виску и выстрелил.

– …Я боюсь… – сказала она. – Я боюсь…

Я не знала, сколько в ней от моей мамы, а сколько – от Марса. Я подозревала, что в основном это был Марс. Смерть Сайласа вышибла меня из грез. Мы сидели на полу в объятиях друг друга. Папа был потерян для меня. Он с потрясенным обожанием смотрел на тварь, которая обнимала его, которая обнимала и меня тоже. Я знала, что на самом деле это не мама, но было приятно притвориться, что это она, хотя бы на несколько минут.

А еще я знала, что Сайлас не лгал. Воздуха в корабле хватило бы только на одного человека. И кто-то должен был полететь на Землю. Кто-то должен был нарушить Тишину.

Но я все еще могла притворяться. По крайней мере пока мы не подлетим к Дигтауну.

Вокруг нас растекалась кровь Сайласа. Я взяла папину руку, почувствовала, как он стиснул мою. В последний раз прижалась к маме. Заглянула ей в лицо: голый череп, мотыльки, влетающие и вылетающие через расколотый щиток, черный дрожащий нимб на фоне света. Я сказала им обоим, что люблю их и что мне жаль расставаться с ними.

Я спрыгнула с корабля в Дигтауне. «Фонарщик» летел достаточно низко и медленно, чтобы в этом не было никакого риска. Мамина личность – точнее, небольшой ее фрагмент – уже сменялась темной сущностью, которая ни о ком не заботилась. Папы – по крайней мере, того человека, которого я знала, – больше не было. То, что от него осталось, находилось в том единственном месте, где ему хотелось быть, – рядом с любимой женщиной, дарящей ему силу, которой у него самого никогда не было. Они даже не попытались меня остановить. Для меня там места не осталось.

Холод свирепствовал. Мне нужно было срочно отыскать укрытие, иначе он бы меня убил. Дом Шенков стоял неподалеку. Я не знала, что случилось с Салли, и подумала – без особой надежды, – что она могла туда вернуться.

Но сначала я хотела проследить за «Фонарщиком». Сперва я не понимала, почему он полетел к Дигтауну – я сомневалась, что цилиндр моей матери оказывал какое-то сильное влияние на управлявшее им сознание, – но когда мы прибыли туда, все встало на свои места. Он медленно направлялся к центру города. К Глотке.

Из этой глубочайшей бездны начал струиться звук. Он нарастал, сначала медленно, потом все быстрее. Крики, рыдания, долгие гулкие ноты, радостный рев пробужденного дьявола… Я не знаю, как его описать. Это был звук пустынного мира, тел, которые он захватил и сломил; голос, который он присвоил. Мелкие зеленые частички Странности гейзером вырывались из Глотки – маленькие льдинки, поднимавшиеся в ночное небо и падавшие с него мягким снегом.

Я позволила ему засыпать меня.

«Фонарщик» ненадолго завис над шахтой. Странность кружила над ним и вокруг него, соскальзывала с его бортов, оставляя за собой мерцающие дорожки. Отличалась ли сущность, обитавшая в Глотке, от той, что поселилась в корабле? Был ли это один и тот же разум, созерцающий сам себя? Или, как верил Сайлас, Марс разбился на осколки, сливавшиеся с первопроходцами, солдатами, военными Автоматами? И с утраченными матерями тоже?

Что за чудовище возвращалось на Землю, чтобы посеять своих призраков в чужую почву; у чьих ног сворачивался клубком мой отец?

«Фонарщик» источал свет подобно люстре, сбрасывал вниз тепло, порождая в облаке зеленой пыли воронки и вихри. Я отыскала взглядом иллюминатор, надеясь в последний раз увидеть папу. Но корабль висел слишком высоко, а иллюминатор был слишком темным. «Фонарщик» продолжал подниматься, и в конце концов его свет стал не более чем язычком свечного пламени, потом точкой, а потом исчез, поглощенный межлунной тьмой.

27

Вот и все, если не считать некоторых мелких деталей.

Салли дома не было. Дигтаун опустел, все его жители спустились в сады. Я все равно заночевала в старом жилище Шенков. Я знала, что никогда не смогу вернуться в Нью-Галвестон после того, что он сделал со мной и что с ним сделала я. Мы покончили друг с другом, и это меня устраивало. Я находила еду в брошенных дигтаунских домах; я знала, что эти запасы не вечны, но на то время, пока я решала, как быть дальше, их должно было хватить. А еще я нашла книги. Я скучала по своей маленькой домашней библиотеке, и, хотя сразу после всего, что случилось, читать мне было трудно, само их присутствие утешало. Одной из них – полному собранию «Опытов» Монтеня – суждено было стать для меня якорем в грядущие годы.

Я даже привыкла к голосам из Глотки, которые порой стихали, но никогда не умолкали.

Через две недели пришла Салли. Она хромала, потому что в ноге у нее была пулевая рана, о которой она позаботилась сама. Мы обе удивились встрече и поначалу относились друг к другу настороженно. Мы рассказали друг другу о том, что с нами случилось. Кое-какие личные детали я утаила, но суть передала.

Салли сказала, что, убив Бейкерсфилда, укрылась в кратере, но Мэй Акерман все-таки успела прострелить ей ногу, прежде чем она сбежала.

Мне было жаль шерифа Бейкерсфилда, и я в этом призналась.

Салли пожала плечами.

– Он убил Джо, – сказала она. – Выстрелил ему в спину. Я жалею только о том, что убила его быстро, а не заставила страдать так, как он заставил страдать Джо. Надеюсь, воро́ны клюют его мясо в аду.

– Ты по нему скучаешь? – спросила я. Вопрос был глупый, и я это понимала. Но я скучала по своей семье так, что это невозможно было выразить словами, и, должно быть, хотела услышать, как кто-то другой признается в подобном чувстве.

Она помолчала.

– Да. Скучаю.

– Под конец он меня возненавидел, – сказала я. Это было словно открытая рана.

– Нет, это не так. Просто Джо носил в себе слишком много страха. Ненавидел он только себя.

Я вспомнила, как они болтали, пока мы шли через кратер, как Салли дразнила его и помыкала им и как Джо сказал, что, возможно, он в этом нуждается.

– А ты… Ну. Ты любила его?

Это слово смутило ее.

– Черт. Он был моим другом. Вот и все. Ты тоже мой друг, Анабель Крисп.

Я покраснела.

– Каков твой план? – спросила Салли.

– Остаться здесь, наверное. Обшаривать дома, пока еда не кончится.

Салли задумалась.

– А этот шум тебя с ума не сводит?

Я пожала плечами.

– К нему привыкаешь.

– Черт побери, девочка. С таким же успехом можно в могилу переселиться.

Это поразило меня до глубины души. Я ощутила, как отчаяние, которое я гнала от себя, начинает щекотать мне живот.

– Но я не могу туда вернуться, – сказала я. – Не могу. Меня там все ненавидят. А я ненавижу их.

– Они городские. Они ничего не могут с собой поделать. Точно так же, как мы с тобой.

Что-то сильное шевельнулось во мне, когда она это сказала. Признала меня подобной себе.

– Послушай. Ты не можешь здесь оставаться. Никому в Нью-Галвестоне не хочется и близко подходить к этому месту, особенно с тех пор, как начался этот дьявольский шум, но рано или поздно Акерман и ее здоровенный Автомат придут меня искать. Удивительно, что они до сих пор этого не сделали. И если они найдут тебя… Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Тогда что мне делать?

С минуту Салли смотрела на меня так, словно что-то искала.

– Подай-ка мне бутылочку самогонки, хорошо?

Я вздохнула и передала ей одну из больших стеклянных бутылей. Ушедшие дети Шенка оставили после себя еще полдюжины таких.

– Ты ведь знаешь, что я возчица, верно? Знаешь, что это значит?

– Ты перевозишь товары из одного места в другое. Продаешь их или обмениваешь. Папа моей подружки Бренды тоже возчик.

– Ага, Артур, знаю его. Неплохой парень. Но он работает официально. Ездит только в дозволенные места. Сюда, в Нью-Галвестон, в Броулис-Кроссинг. Ну, сюда, конечно, он больше не вернется. В любом случае я езжу дальше. В неофициальные места. – Она помолчала. – Работа тяжелая, а заниматься порой приходится разным. Сопровождать караваны во время переходов. Иногда – работать телохранителем. Дела есть всегда, и порой они бывают опасными. Было бы неплохо, если бы кто-нибудь меня прикрывал.

Я глядела в пол, не уверенная, правильно ли ее расслышала.

– Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

– Ну, вроде как. Помощь мне пригодится. Мне нужен человек с характером. Что-что, а это у тебя точно есть. Ну как, согласна?

Я кивнула. Слезы снова навернулись мне на глаза. Я не стала их скрывать.

– Тогда давай собираться. Я не хочу оставаться в этом гадюшнике ни минутой дольше необходимого.

Это была трудная, опасная, скучная, захватывающая работа. Я пробыла напарницей Салли много лет, пока судьба наконец не настигла ее, как настигает каждого из нас. После этого я еще какое-то время работала одна, пока не устала. И вот что я вам скажу: Марс гораздо больше, чем всем нам казалось тогда; больше, чем кажется многим сегодня.

Я все-таки отправилась на поиски Ватсона. В одно из наших с Салли путешествий мы вернулись к той пещере. Мы нашли боевые Автоматы, неподвижные, заржавевшие и рассыпающиеся, и мы нашли кости. Множество костей. Мы даже нашли нескольких призраков, разросшихся до невероятных размеров и излагающих странную философию. Но Ватсона там не было. Это опечалило меня, но я понимала: это значит, что цилиндр все-таки встал на место и он сумел покинуть этот мавзолей. За одним важным исключением я знала Марс только тогда, когда он воплощался в сосудах, испорченных страхом и злостью. Мне было приятно фантазировать о том, как он может проявить себя, соприкоснувшись с такой чистой и нежной душой, как у Ватсона.

И, разумеется, мы с ним увиделись снова.

Сейчас, когда я это пишу, Тишина все еще продолжается. Мы не ближе к разгадке, чем были тогда. Как правило, об этом никто не думает. Земля – всего лишь одно из небесных светил, о котором мы иногда рассказываем истории.

А вот Марс… Марс не молчит. Теперь у всех зеленые глаза; мы все отчасти марсиане. Порой я думаю, что это хорошо. Но бывают ночи, когда я ощущаю старую враждебность; когда я уверена, что какая-то первобытная стихия набирает силу. Дигтаун обратился в руины, но порой до меня доходят истории о людях, которые туда отправляются – самоубийцах, фанатиках или просто любопытных, – и всех их призывают к себе подземные сады, поющие и по сей день. Я стараюсь держаться подальше от Глотки. Что бы оттуда ни вышло, оно придет независимо от того, буду ли я там, чтобы увидеть это лично.

Я до сих пор держусь наособицу. Живу в палатке в высокой пустыне. Я уже стара, и мне трудно передвигаться. Я заново собрала свою маленькую библиотеку. И до сих пор читаю Конан Дойла ради уюта, хотя мне уже трудно представить залитый дождем Лондон. В моем воображении небо там цвета жженого сахара, а ветер гоняет по улицам песок.

Мне особенно нечем заняться, кроме как вспоминать да писать историю о своем большом приключении. Я пересказываю ее Ватсону, пока пишу. Он вернулся только недавно, возник, как по волшебству, у изножья моей постели; все его детали чисты и отполированы, и он тоже рассказывает мне истории о жизни, которую вел, пока был один.

– Я спустился глубоко под землю, – говорит он, – и увидел поле парящих зеленых огней. Это были светлячки?

– Да, – отвечаю я.

– Они напоминали океан. Они были прекрасны.

Его голос силен и умиротворяющ. Он забыл свой британский акцент; теперь он разговаривает как я, как мой отец. Его рассказы убаюкивают меня, даря теплый, уютный сон. Они напоминают мне о том, что я чувствовала на «Фонарщике», о том последнем объятии с моими родителями.

Я до сих пор гадаю, что случилось с папой, когда он вернулся домой – если он вообще вернулся домой. Я гадаю, нашел ли он маму и отправились ли они на черничный луг, вспоминая обо мне. Я представляю, как они возвращаются за мной: спускаются с неба в том похожем на большой фонарь корабле, полном людей, которых я люблю, желающих снова принять меня в свой круг.

– Ты присмотришь за мной, пока я сплю?

– Разумеется.

Стенки палатки трепещут под легким ветерком. Снаружи – Марс, бескрайний, полный тайн. Внутри меня согревает оранжевое сияние его глаз.

– Спокойной ночи, Ватсон.

– Спокойной ночи, мисс Крисп. Спите хорошо.

Благодарности

Я начал работу над «Странностью» так много лет назад, что мне не хочется об этом думать. Написал первую сцену, забросил текст, вернулся к нему, написал следующие двадцать тысяч слов и снова забросил. Меня устрашала перспектива написания романа. Более того, я не знал, как писать конкретно этот роман. Ту невеликую репутацию, что у меня есть, я заработал как автор современных рассказов ужасов, повествующих, как правило, о мужчинах из рабочего класса. Разве было у меня право писать историю Анабель?

В том, что такое право у меня есть, меня убедили три человека. Самым верным голосом поддержки был и остается мой друг Дейл Бейли, переживший бессчетные часы тревог, тоски, нытья и гомерических монологов о неуверенности в себе. Эта книга существует во многом благодаря его неослабевающей поддержке. Второй стала Энн Вандермеер, которая давным-давно услышала, как я читаю ранний отрывок из этого романа, и несколько лет спустя написала мне, что надеется увидеть его завершенным. Это крохотное сообщение было для меня как проблеск маяка в штормящем море и изрядно подкрепило мою слабеющую веру. Наконец, третьей, и самой важной, была моя дочь, Миа. Когда я написал первые строки этого романа, она была подростком, ровесницей Анабель, а когда он выйдет из печати, ей будет уже двадцать два. Она – хребет Анабель. Хотя они не схожи темпераментами и характерами – Миа куда терпеливее и великодушнее Анабель, совсем не такая колючая и совершенно не воинственная, – непоколебимость и упорство Анабель полностью списаны с нее. Она и другие представители ее поколения взрослеют в странном, неспокойном мире, где все, что когда-то казалось нам незыблемым, поставлено под сомнение. Я верю в ее способность выстоять.

Спасибо тебе, папа, за то, что ты читал черновики первых глав и сподвигал меня продолжать работу. Мне хотелось бы, чтобы ты смог увидеть ее плоды.

Благодарности также заслуживают члены северокаролинского писательского семинара «Сикамор-Хилл», которые читали и критиковали первые главы «Странности», в первую очередь – Карен Джой Фаулер, которой принадлежит характеристика «„Марсианские хроники“ встречают „Железную хватку“», немало порадовавшая моего агента, Рене Цукерброт. («Такое я продать смогу!» – сказала Рене.)

Спасибо Морин Макхью, которая в начале работы рассказала мне о том, как завезла на Марс молочных коз в своем превосходном романе China Mountain Zhang, и заверила меня, что я слишком сильно беспокоюсь о реализме.

Огромная благодарность моему агенту Рене и ее коллеге Энн Хоровиц за их неустанный труд и неумолимое внимание к деталям. То, что предстает перед вами на этих страницах, без их помощи читать было бы невозможно.

Множество благодарностей также Джо Монти и команде издательства Saga Press. Когда я прислал им первый черновик романа, Джо ответил: «Что ж, Нейтан, похоже, тебе предстоит еще много работы», после чего принялся присылать мне многочисленные правки, которые в то время разбивали мне сердце, но в итоге спасли книгу. Я буду вам вечно благодарен.

Спасибо Дэви Лэнцетту и команде британского издательства Titan Books. Я рад быть частью семьи.

Спасибо Шону Дейли за его энтузиазм, помощь и поддержку.

И, наконец, я в огромном долгу перед писателями, чье влияние очевидно на этих страницах. «Странность» – это признание в любви Рэю Брэдбери, Айзеку Азимову и Фрэнку Герберту. Когда я был подростком, фэнтези и научная фантастика предоставляли мне жизненно важные дозы чуда и перспектив, в то время как мир, казалось, съеживался и давил на меня. Когда я возвратился к жанру во взрослые годы, точно так же мне помогли работы Люциуса Шепарда, Морин Ф. Макхью и Джеймса П. Блейлока, ставшие для меня проводниками в те земли, которые я считал утраченными навечно. А еще эта книга – признание в любви к вестернам, жанру, который сделался только глубже, когда обратился к исторической реальности, перестав играть с мифологией. Здесь, безусловно, присутствует влияние Чарльза Портиса, а кроме него – Ларри Макмертри, Молли Глосс и Полетт Джайлс.

И спасибо тебе, читатель, за то, что доверил мне свои деньги и свое время. Я никогда не буду принимать это как должное.