Всего на счету Брайтвизера дюжина краж. Но его вдохновляет вовсе не почетное место в иерархии похитителей предметов искусства, хотя он осознает его. Он желает обладать лучшей коллекцией, чем его отец, и даже более того. Украсить стены мансарды великолепием, видеть еще больше сокровищ, развлекаясь в кровати с Анной-Катрин. И еще он надеется заткнуть некую дыру внутри себя, хотя, сколько бы он ни крал, эта пустота никогда не заполняется.

– Мы всех предупредим, – сказал один из водоносов, – чтобы никто тебе не мешал. Да может, и мы тебе еще приго­димся? Мы со своими кувшинами везде бываем и служанок умеем разговорить. Скажи только, в каком доме прячут твою сеньориту. Хотя бы на какой улице?

– Не знаю…

9

– Так мы узнаем. Какая она из себя?

В понедельник, после кражи выходного дня, Анна-Катрин отправляется на работу, а Брайтвизер – в библиотеку. Он посещает библиотеку Мюлуза, затем музейную библиотеку в Страсбурге, а также собрание книг по истории искусств Университета Базеля в Швейцарии. Обычно в течение недели он посещает все три читальных зала.

Шаверни описал им Аврору, донью Крус, Лагардера, Паспуаля и, наконец, Кокардаса, узнать которого было проще всего.

Работу в библиотеке он начинает с основ – местность, эпоха, стиль, художник; он заглатывает пачками статьи из «Словаря художников Бенези», этого необъятного дара Франции пытливым ценителям искусства: двадцать тысяч страниц в четырнадцати пухлых томах. Затем Брайтвизер скрупулезно изучает систематический каталог отдельно взятого художника и аннотированный список всех известных его работ. Он выясняет провенанс какой-нибудь из картин, узнает о ее прежних владельцах. Он читает на немецком, английском и французском. Он занимается этим целый день, когда нет никакой подработки и краж.

Аквадоры оказались для маркиза бесценными помощника­ми – пренебрегать такими явно не следовало. Он щедро за­платит им, – но и сам внакладе не останется.

У каждого украденного предмета есть своя папочка, которая хранится в картотечном шкафу в мансарде. В папках содержатся подписанные его ученическим почерком каталожные карточки, зарисовки предметов с указанием размеров и деталей и фотокопии статей из справочников. Его личная библиотека по истории искусств, собранная на средства бабушки с дедушкой, насчитывает в итоге пятьсот томов и тоже хранится в мансарде. Он читает научные публикации о резчиках по слоновой кости, эмальерах, серебряных дел мастерах и кузнецах. Он исследует иконографию, символы и аллегории. Он целенаправленно изучает все, что только известно об арбалетах. Он запоем читает книги по истории. На одном только эльзасском, по его собственным словам, он прочел более пяти тысяч страниц.

– Пятьсот песет тому, кто разыщет кого-нибудь из тех, о ком я вам рассказал, – объявил Шаверни. – В этот час вы всегда найдете меня здесь. Что ж, до завтра: пока же я и сам отправлюсь на поиски.

После кражи «Адама и Евы» Брайтвизер днями подряд изучает материалы о создателе статуэтки. Георг Петель, сирота, вырос в Баварии, рано начал развивать свой особый дар – из твердых материалов вырезать скульптуру, невероятно пластичную, с гладкой шелковистой поверхностью. Талант Петеля произвел такое впечатление на немецкую королевскую семью, что ему предложили место придворного художника, легкий путь по карьерной лестнице. Однако Петель отказался, предпочтя вместо этого пользоваться своим временем неограниченно и вольным образом путешествовать. В Антверпене он познакомился с Питером Паулем Рубенсом. Тот, будучи старше его на целое поколение, помог ему наставничеством и советом, и Петель в знак благодарности подарил ему скульптуру Адама и Евы. Петелю, однако, не суждено было раскрыть всю глубину своего таланта. В 1635 году, в возрасте тридцати четырех лет, он умер от чумы.

Колокольчики на шеях ослов и мулов вновь весело зазвене­ли – и аквадоры разбрелись кто куда.

Чем больше Брайтвизер читает, тем больше жаждет. Они с Анной-Катрин продолжают воровать достаточно бодрым темпом, подчас даже ускоряясь. В августе 1995 года в замке Шпиц, на берегу одного швейцарского озера, за выходные они крадут сразу два экспоната: рыцарский шлем шестнадцатого столетия, комфортно поместившийся в рюкзаке, и песочные часы ручной работы, пристроившиеся в шлеме. В дальнейшем они крадут даже дважды в день из двух разных музеев: раз с утра, раз после обеда.

– Aqua, aqua pelada, aqua fresquita! Quien quiere aqua?[62] – во всю мочь кричал маленький маркиз, не забывая рассматри­вать лица прохожих и заглядывать в прорези ставен.

Они прирожденные воры, невероятно хладнокровные, готовые рисковать. Справедливости ради, однако, стоит признать, что иными своими успехами они обязаны самим провинциальным музеям, которые по части безопасности до странности полагаются на честность посетителей. Идея усиленной защиты музеев от краж кажется чем-то парадоксальным, поскольку их миссия не в том, чтобы прятать ценности, но делиться ими со всеми, кто хочет ощутить себя как можно ближе к предмету, без всяких ограничений со стороны охранных систем. Положить конец всем музейным кражам раз и навсегда можно запросто: взять и запереть все ценности в подвалах и приставить к ним вооруженную охрану. Разумеется, музеям тогда придет конец. Их отныне придется именовать банками.

На Пласа Майор его остановила толпа. В центре площади проповедовал монах – «булеро», продавец индульгенций. Та­ких всегда собираются слушать простые набожные люди.

Всякий раз, находясь в музее, Брайтвизер замечает, что музеи изо всех сил стараются обеспечить душевный контакт с искусством. Можно, конечно, добавить охраны, кордонов безопасности, бронированных витрин, стеклянных заграждений перед картинами и электрических систем наблюдения, но вряд ли это поможет восприятию искусства. И если создается впечатление, что многие музеи из ограбленных Брайтвизером опасно не защищены, – то так оно и есть.

Лица монаха не было видно: его закрывал шерстяной капю­шон. Говорил же проповедник без умолку, рассказывая о стра­стях Господних так, словно видел все своими глазами, и постоянно взывая к Матери Божьей, святому Иакову Компостелльскому и всем святым праведникам Кастилии и Арагона.

Директора малобюджетных музеев не любят говорить на тему безопасности, ведь, когда распределяется финансирование и речь, например, заходит о современных мерах против хищения, таких как сигнализация толщиной в нитку, которая вшивается в холст картины, подобным затратам почти всегда предпочтут закупку новых экспонатов. Публику ведь привлекут новые произведения искусства, а вовсе не усовершенствованная система охраны.

В провинциальных музеях зачастую действует некий негласный уговор. Музей позволяет близко подходить к бесценным предметам, охраняемым весьма условно. Публика же, в свою очередь, обязуется не трогать эти предметы, уважая то, что все они являются общим наследием, которое зачастую наполнено духовным смыслом и пронизано аурой места – оно должно быть открыто и доступно каждому. Брайтвизер при поддержке Анны-Катрин просто какая-то раковая опухоль на этом общественном достоянии. Обогащая себя, он обездоливает остальных.

Его красноречие почему-то вызывало страшную жажду. Некий добрый капуцин[63] подошел к водоносу и залпом осушил стакан.

С ним был товарищ: капуцины в Испании всегда ходят по двое. Шаверни предложил воды и второму, но тот лишь пре­зрительно отвернулся: видно, не таким напитком привык до­стойный отец орошать себе горло!

Но даже если музей все делает правильно, выделяет финансирование и прилагает усилия для обеспечения безопасности, Брайтвизера все равно не остановить. В сентябре 1995 года они с Анной-Катрин посещают музей в университетском городке Базеля, который находится неподалеку от его любимой швейцарской библиотеки по истории искусств. Его цель – выставленная в музее и описанная в брошюре эксцентричная картина маслом кисти голландского мастера золотого века Виллема ван Мириса, изображающая аптекаря с помощниками за процессом изготовления лекарства. Живопись экспрессивная, реалистичная, с примесью нелепицы: в виде помощников аптекаря здесь представлены дитя, два ангела, попугай и обезьянка. Взглянув на полотно, Брайтвизер вспыхивает от радости. Он не в силах сдержать улыбку.

Впрочем, осмыслить этот факт Шаверни не успел. Пропо­ведник вдруг исчез, словно сквозь землю провалился; женщи­ны, монахи, нищие и все прочие тоже разбежались кто куда.

Камера слежения направлена прямиком на ценный экспонат. Брайтвизер с Анной-Катрин могут смотреть на картину, не попадая в зону действия камеры, но самого наличия видеонаблюдения обычно достаточно, чтобы отказаться от кражи. Однако Брайтвизер замечает пустой стул: он поднимет их шансы. Поведав о нем Анне-Катрин, он прикидывает, достаточно ли этого, чтобы она поступилась своими правилами. Он, конечно, заметил реакцию Анны-Катрин на портрет аптекаря. Стоический вид, какой она обычно напускает на себя в момент кражи, на этот раз кажется неубедительным. Картина на обоих, похоже, оказала веселящее воздействие – настоящее эстетическое шампанское. Наверняка ей доставит такое же удовольствие, как и ему, созерцать это произведение, нежась в теплой кровати. Анна-Катрин позволяет ему осуществить намеченный план.

В несколько секунд площадь опустела: на ней остались лишь рота полицейских, один водонос – то есть Шаверни – и один монах, имя которого мы скоро узнаем.

Развернувшись к объективу камеры спиной, глядя прямо перед собой и не поворачивая голову ни на дюйм, Брайтвизер с опаской приближается к полотну. Он входит в зону обзора камеры, намеренно позволяя себя заснять. Одной рукой прижимая картину к стене, он подсовывает другую под изображение аптекаря и осторожно снимает проволоку с крючка.

Другой отряд полицейских, пропустив толпу, перекрыл вы­ходы на боковые улицы; так невод, поставленный на крупную рыбу, дает ускользнуть мелкой рыбешке.

Не меняя своего положения спиной к камере, он делает несколько скользящих шагов влево, волоча картину за собой по стене, пока наконец не покидает поля зрения камеры. Затем он извлекает картину из рамы. Три соединенных между собой деревянных доски, на которых выполнена работа, немного больше по размеру, чем он ожидал, и не помещаются целиком ни под его пиджак, ни в сумку Анны-Катрин. У той, однако, с собой большой бумажный пакет от недавней покупки, и Брайтвизер, за неимением другого выбора, запихивает в него картину, почти не пряча. Взяв пакет в руку, он с Анной-Катрин устремляется к выходу, пробыв в музее едва ли четверть часа.

Всякий, кому известно, как в Испании почитают монахов, без труда угадает, кто был этой крупной рыбой. Сообразил это и Шаверни: на капуцина полицейские сети расставлять не могли, и значит, рыбой был он сам. Молодому человеку не при­шло в голову убежать с площади вместе с толпой – и вот теперь он угодил в самую заурядную мышеловку.

В большинстве музеев мониторы видеонаблюдения находятся в закрытой для посетителей зоне за стойкой при входе. Когда покупаешь билеты, можно заглянуть туда. Входя в музей Базельского университета, Брайтвизер увидел ряд небольших экранов, передающих живое изображение, в том числе и один, демонстрирующий картину с аптекарем. Со времен службы музейным охранником ему известно, что всего несколько человек из штата обучены пользоваться системой камер. Иногда это всего один человек в смене. И даже когда у него нет напарника, ему все равно позволяется перекусить и отдохнуть за пределами той зоны, где размещаются мониторы.

Но вскоре Шаверни понял, что ошибся: жандармы даже не смотрели в его сторону.

Капуцин же озирался в поисках товарища: он не заметил, как тот живо сбросил шерстяную сутану, накинул ее на жен­щину, бежавшую впереди, и проскочил через ячейки невода.

Брайтвизер уже замечал подобное в музеях и раньше, только не мог придумать, какую выгоду извлечь из этого знания. Когда они с Анной-Катрин оказались в музее Базельского университета вскоре после полудня, напротив экранов стояли два пустующих стула. И на этот раз они подали ему идею.

Женщину тут же схватили. Увы! Она оказалась торговкой ар­бузами, которую хорошо знали на Прадо. Жандармы поняли, что их провели.

Он хотел попасть на камеру, пока никто не следит. Он должен был убедиться, что ни его, ни ее лицо не заснято какой-нибудь другой камерой. А музей им нужно покинуть до окончания обеденного перерыва, пока ответственный за мониторы не заметил, что камера, обращенная к картине с аптекарем, показывает пустую стену, и не поднял бы тревогу. Идея Брайтвизера сработала. Кража обнаруживается только после того, как эти двое ушли. Анна-Катрин с Брайтвизером благополучно миновали все камеры, кроме одной. Когда с последней просматривают видео, там видно спину мужчины чуть ниже среднего роста, со стрижеными каштановыми волосами, в простом летнем пиджаке серого цвета. Мистер Заурядность, не поддающийся идентификации.

Второй капуцин не догадался сделать того же – и попал­ся. Однако у него были длинные, крепкие ноги, и он пустился наутек.

10

Вокруг Пласа Майор началась сумасшедшая гонка. Двад­цать раз полицейские уже готовы были схватить убегавшего ка­пуцина, и двадцать раз он ускользал от них. На балконах множество любопытных следили за этой корридой в новом вкусе.

Капуцин несколько раз проскакивал мимо Шаверни. Один раз он промчался так близко, что маркиз расслышал его бормо­тание:

Воскресным утром 1 октября 1995 года, в свой двадцать четвертый день рождения, Брайтвизер отправляется в путешествие. В своем маленьком синем «опеле» он везет Анну-Катрин, свою мать и одну из ее такс через германскую границу. Они прогуливаются по Шварцвальду, засыпанному конфетти палых листьев, затем едут мимо водных лечебниц Баден-Бадена в сторону монументального Нового замка, возведенного на вершине холма; он называется новым, но это же Европа. Замку шесть сотен лет.

– Не догонят, голубь мой, не догонят!

Маркиз так и подскочил: это был Кокардас! А второй, стало быть, – Паспуаль.

Они пешком переходят подъемный мост и оказываются на территории Нового замка. Аукционный дом «Сотби» выставил во всех ста шести залах замка предметы для грядущей масштабной распродажи, чтобы публика могла ознакомиться. Брайтвизер заранее заказал по почте каталог аукциона, и одно изображение пленило его сердце. Он может сделать себе подарок ко дню рождения, такую статую, которая возведет его мансарду на совершенно новый уровень великолепия. Вот только с ними едет мать.

Что же делать? Окликнуть мнимого капуцина – значит, погубить и его, и себя. Опять Шаверни встретил человека, ко­торый знает, где скрывается Лагардер, – и опять не может выведать эту тайну!

Бежать Кокардасу было нелегко: рапира, скрытая под су­таной, путалась у него в ногах. Да ему и надоело удирать от жандармов, словно зайцу от борзых. Пока он изображал мона­ха, бегство не роняло его достоинства, – но жандармы дого­няли, и настал час вновь превратиться в Кокардаса.

Брайтвизер настойчиво заверяет, что они с матерью едва общаются. Но это лишь по сравнению с временами его юности, когда они были неразлейвода: мать с сыном, объединившиеся против сурового отца. Они все равно живут под одной крышей. Поскольку в мансарде нет ванной комнаты, они с Анной-Катрин часто спускаются. Они ужинают все вместе чуть ли не каждый вечер, а раз в неделю втроем навещают дедушку с бабушкой. И в эту поездку по случаю дня рождения он также берет мать. Значит, если верить Брайтвизеру, много часов подряд тема хищения предметов искусства – главное дело его жизни – ни разу не затрагивается. Не иначе время они проводят в неловком молчании.

Он клянется, что это вовсе не так. Брайтвизер говорит, что умеет ловко скрывать свою криминальную деятельность. А мать, Мирей Штенгель, не рассказывает о своих подозрениях (если таковые имеются). Штенгель, как и Анна-Катрин, не соглашается ни на какие интервью, так что подробности жизни в ее доме, если не считать тех фрагментов, которые Брайтвизер запечатлел на видео, в основном покрыты тайной. Впрочем, имеется несколько пространных заявлений Штенгель представителям правоохранительных органов, и эти записи с ее слов доступны.

Внезапно шпага явилась на свет, и обступившие было Ко­кардаса жандармы в испуге попятились – тем более что ру­гался он так, как в монастырях ругаться не принято. Гасконец походил на истыканного бандерильями быка, который вдруг резко останавливается и, разбрасывая во все стороны копытами песок, выбирает первую жертву…

Собственно, в Новый замок вместе с ними мать не идет. Туда не пускают собак. Штенгель прогуливается со своей таксой по саду, пока Брайтвизер с Анной-Катрин спешат зайти внутрь музея. Они проходят по залам с оленьими головами на стенах, мебелью черного дерева и часами с кукушкой в галерею третьего этажа, где помещен лот 1118. Наконец-то он видит вживую тот предмет, изображение которого захватило его мысли: портрет принцессы шестнадцатого столетия, «Сибилла Клевская» кисти Лукаса Кранаха Младшего. Кранах и его отец, Лукас Кранах Старший, входят в число величайших немецких художников эпохи Возрождения.

Итак, Кокардас замер посреди площади, один против трид­цати полицейских. Из-под распахнувшейся сутаны виднелся ветхий камзол и старые сапоги. Вид у бретера был внушитель­ный; Шаверни еле удержался, чтобы не броситься ему на по­мощь.

Брайтвизер загипнотизирован, по его словам, проработкой деталей на картине. «Я вижу нити, из которых соткано ее платье и голубую кровь в ее венах». Написанная на дереве, без рамы, маленькая, размером с книжку в твердой обложке, картина Кранаха идеально сохранилась – и стоит, должно быть, миллионы. «Сотби», занимающийся ценными предметами с 1744 года, не поскупился на охрану. Армия охранников оккупировала замок, минимум по одному на каждую галерею. Кругом толпы воскресных зевак. «Сибилла Клевская» выставлена на настольном мольберте, яркая, словно солнце, в центре комнаты, защищенная куполом из оргстекла. Это не просто трудно, это равносильно самоубийству. «Не будь идиотом», – бурчит Анна-Катрин.

Но врагов было слишком много – к тому же гасконец не видел, что происходит у него за спиной. Неслышно, как змея, к мнимому монаху подполз низенький, коренастый, крепкий человечек – один из тех испанских горцев, что могут поднять лошадь или быка, словно охапку сена.

Он согласен, что по ощущениям похоже на «миссию камикадзе». Он понимает, как это ни огорчительно, что иногда не стоит трогать предмет, если хочешь обеспечить себе долгую воровскую карьеру. Похищение настолько заметной работы вызовет переполох, полиция усилит бдительность. Наша парочка пока еще уверена, следя за газетными статьями, что они на несколько шагов опережают правоохранительные органы. Но кража, подобная этой, заставит полицию ускорить поиски. Невозможность умыкнуть Кранаха – это хорошо. Может быть, дар сдержанности и есть настоящий подарок на его день рождения. Они оставляют потрет нетронутым.

Брайтвизер бредет по остальным залам, однако мысленно он там, в галерее. Выписанные изумительно точно драгоценные нити платья Сибиллы мерцают перед ним, словно звезды. В нижней части картины извивается крылатая змея, фамильная эмблема Кранахов. Купол из оргстекла, покрывающий картину, покоится на столе, ничем не закрепленный. Нужно всего-то поднять его. Теоретически, если он устроит засаду рядом с картиной, то сумеет совершить молниеносный бросок, беззвучный и незаметный, а затем спуститься через два этажа к выходу, миновав охрану. Каждая отдельная задача представляется выполнимой, и ему кажется: он сумеет справиться с обеими. А день рождения – как нельзя более подходящий момент, чтобы испытать свои возможности.

Кокардас вдруг почувствовал, что сидит на чьих-то широ­ких плечах; потом его перевернули и так, вверх ногами, взвали­ли на спину.

Заставлять мать и дальше ждать за воротами уже неприлично, однако Анна-Катрин поддается на его уговоры вернуться, на минуточку, к «Сибилле Клевской». День клонится к закату, толпы туристов поредели. Бдительность охранников ослабла. Тот, кому предписано стеречь комнату с Кранахом, стоит в дверном проеме, болтая с коллегой. Вот уже наклевывается шанс. В маленьком помещении с туристами и охранниками легко наблюдать, кто где находится. Брайтвизер старается мысленно представить, где вскоре окажется каждый; и когда он замечает, что народ разошелся – а ведь это всего на несколько секунд, – он переводит взгляд на Анну-Катрин. Она все это время наблюдала за охранниками и теперь кивает, – значит, на горизонте чисто, и он совершает бросок.

– Подлые приемчики, дьявол вас раздери! – прорычал гасконец.

Он бы еще много чего добавил, если бы ему дали, – но ему мигом заткнули рот, связали по рукам и ногам и потащили в тюрьму.

Он поднимает купол, забирает Кранаха и запихивает его между страницами аукционного каталога. Затем, опуская купол на место, он сбивает маленький мольбертик, на котором стояла картина – грубая ошибка. Пластиковая подставка падает на стол из твердого дерева с громовым, как ему кажется, грохотом. Все, что он способен сделать в этот момент, – это завершить начатое им действие, и потому он ставит купол поверх опрокинутого мольберта и разворачивается, готовый к последствиям.

Однако Паспуаль ускользнул от жандармов – и Шаверни решил немедленно разыскать его. По горячему следу маленький маркиз рассчитывал уже назавтра добраться до Лагардера. Разве могло юноше прийти в голову, что «булеро», читавший проповедь на Пласа Майор и словно призрак исчезнувший при появлении полицейских, – это и был сам Лагардер?

В зале, по счастью, стоит гул голосов. Никто вроде бы ничего не заметил. Они с Анной-Катрин тут же удаляются и спускаются по лестнице к выходу. У дверей стоят охранники в пиджаках и галстуках, в наушниках, соединенных с рацией. Может, им уже сообщили о преступлении. Брайтвизер не ускоряет шага и не меняет направления, точно так же как и Анна-Катрин. Риск, который они принимают на себя, ставит их в положение «все или ничего», свобода или тюрьма. Никто их не хватает, и они выходят наружу.

Мать с собакой нетерпеливо дожидается их, и они спешно пересекают подъемный мост, направляясь к машине. Брайтвизер открывает багажник и кладет туда аукционный каталог со спрятанным в нем портретом. Все усаживаются в машину. Похоже, мать не замечает ничего неладного. У него в голове звенит, кружась: «Мне двадцать четыре, а у меня есть Кранах, двадцать четыре – и Кранах!» – пока он едет к дому бабушки с дедушкой, где их ждет праздничный ужин.

До позднего вечера всматривался Шаверни в лица всех мо­нахов на мадридских улицах (а встречал он их там немало). Все они были краснорожие, пузатые и воды не пили.

11

Несколько раз маркиз проходил совсем близко от норманд­ца – да тот уж был не монахом!

В чем же проблема Брайтвизера?

Он не клептоман. Даже если бы синдром Стендаля был официально признанным расстройством, его преступления не стали бы понятнее: во всех случаях, описанных итальянской исследовательницей, давшей название синдрому, никто не крал предметов искусства. Впечатление такое, будто у Брайтвизера серьезное психическое заболевание, какое-то расстройство с криминальным уклоном. Они с Анной-Катрин на протяжении полугода крали по три раза в месяц и вели подсчеты, что само по себе говорит о безумии; по уверениям Брайтвизера, подобный темп естественный и правильный, что еще безумнее. Может быть, его можно лечить и вылечить?

VI. КОКАРДАС НА ЭШАФОТЕ

Нельзя, считает психотерапевт Шмидт, не бывает никаких криминальных психозов, которые можно лечить и вылечить. Остальные врачи соглашаются с ним. Брайтвизер беседовал со Шмидтом не по доброй воле, как и с другими психиатрами, чьи отчеты были опубликованы. Его заставила пройти обследование юридическая система, и все врачи знали о его преступлениях. «Психиатры относились ко мне как к диковинке, которую им не терпится изучить, – говорит Брайтвизер. – Все они просто большие говнюки».

Два дня спустя Мадрид проснулся от погребального звона колоколов.

В 2002 году Шмидт провел с Брайтвизером несколько стандартных сеансов и подверг ряду психологических тестов, включавших Миннесотский многоаспектный опросник тестирования личности, опрос по шкале тревожности Спилберга и прогрессивные матрицы Равена. Шмидт утверждает, что Брайтвизер – нарцисс, похититель культурных ценностей, считающий себя чуть ли не ясновидящим, одним из немногих избранных, кто способен воспринимать подлинную красоту вещей; этим он, собственно, и оправдывает все свои желания, будь они легальные или нет. Брайтвизер ни во что не ставит цивилизованность и закон, прибавляет Шмидт, его не волнуют другие люди, он не испытывает угрызений совести. И поскольку Брайтвизер никогда не крадет из частных домов и не прибегает к насилию, он считает свои преступления безвредными.

Скоро на площади Севада яблоку было негде упасть. Лишь один угол площади, оцепленный солдатами, оставался свобод­ным; здесь стояла виселица.

«Он ни на миг не задумывается о том, что случится с обществом, если все станут вести себя так, как он», – говорит Шмидт.

На эшафот поднялся палач – проверить, все ли в порядке. Он просунул руки в петлю, чтобы убедиться, что узел легко затягивается. Потом палач сильно дернул за веревку и повис на ней всем телом, демонстрируя зрителям, что веревка крепкая и что осужденного отправят на тот свет как положено, без вся­ких недоразумений.

Генри Бруннер, психолог из Страсбурга, осматривавший Брайтвизера в 2004 году, засвидетельствовал, что «он грубый, критично настроенный, требовательный, раздражительный, иными словами – незрелая личность». Фабрис Дюваль, психиатр, наблюдавший Брайтвизера в 1999 году, отметил, что тот «демонстрирует импульсивность, не принимая в расчет последствия».

Если бы кто-нибудь увидел, как палач при этом посмеивается, то с полным основанием заподозрил бы, что недоразуме­ния все-таки будут. Но лицо палача скрывал черный капюшон с узенькими прорезями для глаз. Черной была и бархатная одежда – только широкий красный пояс кровавой полосой вы­делялся на этом траурном фоне.

Избалованный матерью, потакавшей всем его прихотям, он «не научился справляться с разочарованиями, которые несет реальный мир», – говорит Шмидт. Иными словами, он засранец. И в его личности едва ли что-то изменится, говорит Шмидт, если только он не начнет уважать власть, создавать социальные связи, не прекратит воровать и не согласится по доброй воле на интенсивную терапию. Однако, по мнению Шмидта, это крайне маловероятно.

То был не постоянный мадридский палач – отвратитель­ный толстый урод. Тот никогда не закрывал лица: он так ко­сил, что ничего не мог рассмотреть сквозь прорези маски. Его взгляда осужденные боялись больше, чем самой петли.

Анна-Катрин проходила собеседование с французским психологом Сезаром Редондо в 2002-м, также по требованию суда. Редондо зафиксировал, что Анна-Катрин обладает «удовлетворительными интеллектуальными способностями» (шаблонная фразочка психологов, звучащая, пусть и непреднамеренно, оскорбительно), а также назвал ее «хрупкой личностью», предрасположенной поддаваться контролю. Редондо предполагает, что Анна-Катрин подвергалась манипулированию со стороны Брайтвизера, под давлением которого она поддалась извращенному пристрастию к воровству предметов искусства, поскольку «у нее просто недоставало сил сказать нет». Серьезных психологических нарушений у Анны-Катрин не выявлено, сама по себе она не несет криминальной угрозы, утверждает Редондо, хотя он посоветовал бы ей незамедлительно пройти курс психотерапии.

– Отчего же его нет? – удивилась одна женщина.

Специалисты в один голос заявляют, что сознание Брайтвизера не оторвано от реальности. Он знает, что хорошо, что плохо. Его интеллектуальные способности в удовлетворительном состоянии. Ни приступы депрессии, ни перепады настроения, говорит Шмидт, не достигают у него уровня клинической недееспособности. Он не является подлинным социофобом, ведь он в состоянии работать официантом, пусть и эпизодически. Бруннер, психолог из Страсбурга, говорит, что Брайтвизер не демонстрирует ни психологической, ни неврологической аномалии, которая могла бы изменить здравость его суждений. Брайтвизер полностью контролирует свои поступки, и воровство само по себе, уточняет Бруннер, не является симптомом его болезни. И у психологов весьма слабые основания утверждать, будто Брайтвизер страдает от какой-то там криминальной психопатии.

– Ему только простых воров вешать, – ответил кто-то. – А этот, видно, персона важная, вот для него и выписали палача из Кадиса. Тот здорово умеет вздернуть человека!

– Santa Virgen![64] – воскликнула разом стайка кумушек. – Кадисский палач! Небось не упустит беднягу.

По наблюдению Шмидта, в Брайтвизере сочетаются признаки нарциссического с диссоциальным расстройством личности. Оба вида расстройства типичны для уголовников, однако никак не объясняют корней преступной деятельности Брайтвизера. Бруннер выдвигает предположение, что Брайтвизер, по неким психологическим причинам, не в силах противостоять соблазну украсть. Любой в музее, возможно, думает то же самое: как было бы здорово повесить это себе на стену, – но только Брайтвизер неспособен отмахнуться от нерациональной идеи; что для нас песчинка, для него – каменная глыба.

– Да уж наверное!

Первоначальная причина, которую выдвигал Брайтвизер – месть отцу, – уже давно потеряла актуальность. Его коллекция превосходит коллекцию отца, причем многократно. Содержимым мансарды можно запросто заполнить зал в Лувре. Анна-Катрин, точно так же иногда охваченная жаждой риска в придачу к желанию порадовать сердечного друга, охотно присоединяется к нему в этом рекордном марафоне краж, хотя она никогда не жаловалась, будто в мансарде чего-то не хватает и хорошо бы украсить ее произведениями искусства. А Брайтвизер наперекор доводам разума продолжает красть с тем же, если не с большим, воодушевлением.

Минуту спустя вся площадь уже знала, что казнь будет вершить не кто иной, как знаменитый кадисский палач, а сам осужденный – по меньшей мере испанский гранд.

От болтовни рты то и дело пересыхали, так что множе­ство аквадоров, шнырявших по площади, в изобилии собирали деньги и сплетни. Деньги они клали к себе в карман, а сплетни поспешно передавали товарищу, все время стоявше­му в сторонке.

Брайтвизер настаивает, что у него имеются причины. В библиотеках, углубляясь в историю искусств, он зачастую наталкивается на следы преступлений. Квадрига на крыше собора Святого Марка не то творение, какое он смог бы когда-нибудь украсть, говорит он, зато ее история объясняет причину, по которой он крадет. Лошади, четверка бронзовых жеребцов почти в натуральную величину, передающая эффект возрастающего движения, как считается, создана в Греции прославленным скульптором Лисиппом в четвертом веке до новой эры, хотя специалисты не могут сказать ничего более определенного о ранней истории скульптуры. Спустя четыреста лет после их создания бронзовые кони были украдены армией Нерона и установлены в Риме.

Три века спустя после Нерона Константин Великий захватил квадригу и выставил над ипподромом Константинополя, где проходили конные ристалища. Там кони задержались на девятьсот лет – на полпути. Захваченные в качестве трофея в 1202 году в ходе жестокого Четвертого крестового похода, они были помещены над фасадом базилики Святого Марка в Венеции, откуда шесть столетий надзирали за главной площадью города. Затем Наполеон, во время своей Итальянской кампании 1797 года, украл их и перевез на открытой повозке в Париж, где водрузил на триумфальной арке перед Лувром. После битвы при Ватерлоо британские войска конфисковали коней и решили вернуть их туда, откуда они происходили. Выбирать можно было между Грецией, Турцией или Римом. Их вернули в Венецию.

Так маленький маркиз узнал, что Кокардаса принимают за высокопоставленную особу. Даже в самых печальных обстоя­тельствах Шаверни не терял чувства юмора. Сейчас он поглядел на виселицу, силуэт которой мрачно чернел на фоне утреннего неба, и прошептал про себя:

История искусств, считает Брайтвизер, – это история воровства. В египетских папирусах, созданных на заре письменной эпохи, порицаются расхитители гробниц. Вавилонский царь Навуходоносор Второй в 586 году до н. э. умыкнул из Иерусалима ковчег Завета. Персы грабили вавилонян, греки совершали набеги на персов, римляне обносили греков. Вандалы покушались на богатства Рима. Франсиско Писарро и Эрнан Кортес в начале шестнадцатого столетия опустошили земли инков и ацтеков. Королева Кристина Шведская вывезла тысячи живописных полотен из Праги в 1648 году и платила своим генералам жалованье произведениями искусства.

– Бедный Кокардас! Сейчас его и вправду поставят очень высоко.

Наполеон крал, чтобы передать награбленное Лувру, а Сталин – Эрмитажу. Гитлер, честолюбивый акварелист, дважды отвергнутый Академией изобразительных искусств Вены, собирался открыть музей в своем родном Линце в Австрии, где хранились бы все значительные произведения мира. Самые выдающиеся экспонаты Британского музея, первой национальной галереи, открытой в 1759 году в эпоху Просвещения, включая бронзу Бенинского царства, вывезены из Нигерии, Розеттский камень украден из Египта, а мраморные барельефы Элгина выдраны им из Парфенона в Греции.

Мастерство же и репутация палача, будь он кадисский, валенсийский или мурсийский, маленького маркиза нисколько не волновали.

Торговцы предметами искусства и аукционные дома, говорит Брайтвизер, наихудшие из всех: они все по уши в грязи. Историк первого века Плиний Старший описал бесчестные приемы торговцев искусством в императорском Риме, а в сентябре 2000-го аукционы «Кристи» и «Сотби» в итоге заплатили штраф в пятьсот двенадцать миллионов долларов за надувательство покупателей и продавцов посредством ценового сговора. Сомнительные личности торгуют яркими красками вот уже две тысячи лет подряд.

Но не все смотрели на вещи так же. Замена одного из главных действующих лиц предстоящего спектакля породила у многих самые фантастические предположения. Женщин на площади было достаточно, их языки работали, не переставая… И чего только каждая не напридумывала!

Каждая похищенная работа дает ему новый повод, чтобы украсть самому, говорит Брайтвизер, и каждый в мире искусства в некотором смысле вор. Если он не ухватит то, чего ему хочется, это, считает он, сделают другие. Кто-то крадет, называя галеристу сумму по телефону, он же приобретает экспонаты с помощью швейцарского армейского ножа. По самым скромным меркам, он жулик громадного масштаба в вечно злачном месте мира искусств. Возможно, мечтает Брайтвизер, когда все будет сказано и сделано, он будет вписан в историю искусств как герой.

– Все вы мелете чушь, – вдруг громогласно заявил ка­кой-то оборванный нищий на костылях. – Знаете, почему сегодня нет мадридского палача? Нынче ночью он отправил­ся в ад – следом за всеми, кому многие годы помогал по­пасть туда!

12

Люди тут же окружили его, расталкивая друг друга локтя­ми, чтобы занять местечко получше. Нищие обычно знают много – куда больше, чем кто-либо.

После похищения Кранаха на аукционе «Сотби» и праздничного ужина в доме бабушки с дедушкой Брайтвизер с Анной-Катрин и матерью возвращаются домой. Уже поздно, и мать уходит к себе в комнату, а наша парочка поднимается наверх, прихватив с собой аукционный каталог. Они отпирают дверь и закрывают ее за собой на засов. Затем падают на кровать и вынимают «Сибиллу Клевскую» из каталога, вдали от посторонних глаз трепетно держат в ладонях, без рамы, без стекла, без толпы, без охранников.

Наш оборванец подмигивал так лукаво, что всем было ясно: он готов высыпать из своей сумы целую кучу новостей.

Они рассматривают и тыльную сторону, всю в неровностях от восковых печатей с гербами семей, владевших картиной: остановки на пути длиной в четыреста пятьдесят лет, от Кранаха к ним в руки. Держа этот единственный и неповторимый экземпляр, Брайтвизер пылает от счастья, говорит он, освобождается от стресса после кражи и наконец-то в состоянии в полной мере насладиться подарком, который они намерены скрывать от всего остального мира.

В первый ряд слушателей протолкался один аквадор и спросил:

Никому и никогда не разрешается входить в их комнаты в мансарде, не исключая родственников или ремонтных рабочих. Если что-то ломается, то так и остается сломанным, либо они чинят сами. «Тайная жизнь, – говорит Брайтвизер, – это идеальная жизнь». Он недурной мастер на все руки, этому он научился от матери, у которой имеется огромный набор инструментов и которая так ловко шпаклюет стены, что Брайтвизер называет ее «королевой шпаклевки».

– Тебе что-нибудь известно?

Роль хранителя украденного искусства избавляет Брайтвизера от лишних занятий, которые он вынужденно терпел, когда все еще думал приспособиться к миру: тусоваться, пить пиво, сплетничать, предаваться мелким радостям жизни, которые он, по сути, считает абсурдными. «Искусство заняло для него место общества», – поясняет психотерапевт Шмидт. Большинство людей, обнаруживает Брайтвизер, неинтересны либо не заслуживают доверия (а подчас и все вместе).

– Известно – и немало. Вот ты, сударь мой, торгуешь водой, а сам зачерпнул ее в Мансанарес и ничего не заплатил. Так и нищий бродяга может продать вести, которые собрал по дороге. Дайте мне каждый по монетке, любезные друзья, и я все вам расскажу.

«Я по природе одиночка», – говорит он. По его убеждению, он, Анна-Катрин и искусство образуют равносторонний треугольник – все сбалансировано, ничего более не требуется. Его мечта – сбежать со своей девушкой и всем награбленным и поселиться на острове, подобно Робинзону Крузо.

Вокруг нищего столпились не только простолюдины: были здесь и богатые молодые люди, и даже знатные дамы. Песеты так и посыпались в подставленную ладонь оборванца; спрятав полную горсть монет к себе за пазуху, он тут же вновь высо­вывал руку из-под заплатанного плаща.

Анна-Катрин выбирается из дома несколько чаще. Она общается со своими коллегами в больнице, у нее имеется пара друзей, с которыми она и Брайтвизер время от времени встречаются, хотя никогда не приглашают домой, даже на первый этаж. Один случайный взгляд – и всему конец. Обычно они выходят куда-нибудь попить лимонада. Но так или иначе, Анна-Катрин и Брайтвизер не могут честно говорить о том, кто они и чем занимаются, то есть не могут быть самими собой, что отравляет саму суть искренней дружбы.

Так продолжалось минут пять, – а похоронный звон меж тем не умолкал.

«Мы двое, – говорит Брайтвизер, – существуем в замкнутой вселенной». За исключением музейных новостей и заметок об их кражах, он едва обращает внимание на мир снаружи. Читает тома по истории, а не сводки текущих событий. Парочка, кажется, по большей части герметично заперта в мансарде, их жизнь залита красками и пронизана волнениями, однако все равно монохромна. Анна-Катрин находит это по временам утомительным, говорят люди, которые с ней знакомы. Чтобы жить вне закона, требуется дисциплина.

Самая любопытная и нетерпеливая сеньорита похлопала бед­няка веером по плечу.

– Говори все скорей, – улыбнулась она, показывая див­ные белые зубки. – Говори скорей, и я разрешу тебе меня по­целовать.

В их вселенной имеется третий обитатель, вынужденно вовлеченный в орбиту их взаимодействия: его мать Мирей Штенгель. Она как раз экстраверт, ее регулярно навещают друзья. На Рождество 1995 года, через три месяца после похищения «Сибиллы Клевской», Брайтвизер снимает на видео свою мать в гостиной. На ней красная блузка и черные легинсы, пшенично-светлые волосы собраны в пучок, и она зажигает высокие свечи в узорчатых серебряных подсвечниках, готовясь к приходу гостей.

Все кругом засмеялись, а глаза нищего загорелись несказан­ной радостью и немыслимым вожделением. Он тут же потянул­ся губами к девушке. Та отпрянула:

Из колонок звучит рождественская музыка, в стеклянных вазах цветы, елка мигает огнями. На застеленном скатертью столе теснятся сырные тарелки и пироги. Анна-Катрин тоже здесь, в черном блейзере поверх черного топа без бретелей, в ушах золотые сережки-кольца. Ямочки играют на ее щеках, когда она отнимает видеокамеру у своего друга и наводит на него.

– Потом, потом!

– Так скажи мне, – произносит Анна-Катрин, уточняя цели на новый год, – что собираешься сделать хорошего?

– Потом, сеньорита, вы убежите и посмеетесь надо мной…

Брайтвизер, в застегнутой на все пуговицы серой рубашке с воротничком на пуговках, с зачесанными назад по прямому пробору волосами, сплетает пальцы и важно поджимает губы, напуская на себя официальный вид, полный величия.

– Что же, – сказала она, – ты мне не доверяешь? Так на тебе!

– Почеши мне нос, – говорит он. Брайтвизер, может, и замирает от восторга перед искусством и крадет не хуже профессионала, но на самом деле он до сих пор ребенок. – Вот так. А что еще мне сделать? – Он поднимет руку и делает вид, будто ковыряет в носу. – Сделаю еще что-нибудь – и отправлюсь в тюрьму.

Соблазнительная, грациозная, она очень мило подставила щечку, а Паспуаль – ведь это был не кто иной, как нежный, любвеобильный брат Паспуаль, – прижал руки к груди, обла­скал взглядом ушко, трепещущие ноздри, вырез корсета – и вдруг жадно впился в ее губы, как человек, давно забывший сладость поцелуя и теперь лишь на миг получивший возмож­ность вспомнить ее…

– Ну, теперь говори! – хором воскликнули собравшиеся.

Он смотрит в объектив по-детски наивным взглядом, пока его лицо не расплывается в широкой улыбке, и притворство заканчивается. Анна-Катрин продолжает снимать. Брайтвизер на время умолкает, подпирая голову правой рукой. Затем он удивленно вскидывает брови и объявляет:

– Ладно, любезные друзья. Я расскажу новость вам всем, хотя только одна сеньорита явила мне такую милость… Палач убит. Его жена нынче утром обнаружила рядом с собой полуостывшее тело. Кто-то поразил его кинжалом в самое сердце.

– Буду пытаться воровать, если получится.

– Но кто же? Кто его убил?

Анна-Катрин по другую сторону объектива подзуживает его сказать больше.

– Живопись, оружие. – Он беззаботно взмахивает левой рукой. – Антиквариат. – Он планирует кражи на миллионы: долларов, евро, франков – не важно. Миллионы и миллионы. Если не получится, он «будет плакать». – Буду ощущать себя не в своей тарелке, – говорит он.

– Вот уж вопрос так вопрос! Откуда мне знать? Никто, кроме полицейских, не заходил к нему днем, никто никогда не заглядывал ночью… Должно быть, сам дьявол решил наконец утащить его в преисподнюю… или Господь Бог помешал палачу казнить невиновного.

Гостиная маленькая, сам дом невелик, мать по-прежнему находится рядом. А тайнам необходимо пространство. Его мать позже признается, что замечала, как он что-то носит наверх. На этом все, скажет потом под присягой Штенгель, возвращаясь домой из поездок, ее сын всегда быстро уносит вещи в мансарду и запирает дверь.

Но даже если молодая пара неизменно запирает дверь на засов, все равно все комнаты в доме отпираются одним и тем же ключом. И такой есть на кольце для ключей у его матери. Не исключено, Штенгель из принципа не заходит в комнату сына. Вероятно, она считает, что парочка покупает все свои вещи в антикварных лавках. Вряд ли она успевает толком разглядеть какой-либо из этих предметов, чтобы заподозрить правду. Брайтвизер говорит, что, если глаз не наметан (а иногда даже если наметан), бывает трудно распознать, что перед тобой: бесценное произведение искусства или же подделка. Он говорит, его матери, в отличие от него самого и отца, несвойственно коллекционировать или хотя бы приобретать новые вещи. Она всю жизнь проносила одни и те же часы, говорит он. Однако же из домашнего видео ясно: его мать имеет представление о том, что происходит.

Стало слышно, как в карманах щелкают четки.

– Так осужденный невиновен? – спросил кто-то.

Брайтвизер забирает камеру у Анны-Катрин и наводит на мать, которая скользит по комнате, с высоко поднятым подбородком и прямой спиной – воплощенная элегантность и самообладание.

– Сам-то я точно не знаю, но слыхал, что он чист перед, Богом и людьми. А если это и вправду так – Пресвятая Бо­городица и святой Винсент обязательно спасут его в последний момент!

– Ты слышала мою речь? – спрашивает он напрямик, имея в виду свое намерение красть произведения искусства стоимостью в миллионы. Он знает, что она слышала.

– А ты с ним знаком?

Штенгель ничего не отвечает. Она проходит мимо сына и широким шагом направляется к проигрывателю, минуя кресла, обтянутые броской тканью в красно-белую полоску Она наклоняется и увеличивает громкость. Брайтвизер вызывающе окликает ее:

– Я-то? Да нет. А если вы хотите разузнать все попод­робнее – вон там стоит одна цыганочка. Она с ним, кажется, водила дружбу. Только что она говорила, что он не испанец.

– Ты что, мам, только ручки поворачиваешь?

Нищий указал рукой туда, где якобы стояла цыганка, – и все бросились в ту сторону, сгорая от любопытства.

Мышцы ее лица напрягаются. Она отступает подальше от камеры, оборачивается к сыну. Она безрадостно улыбается и издает короткий дребезжащий смешок, даже скорее хихиканье, вымученное и нарочитое.

Оборванец же просто хотел избавиться от слушателей. Они узнали от него, что осужденный невиновен, и эта весть через несколько минут облетит всю площадь. Пока Паспуалю ничего больше не требовалось.

Он прекращает снимать. Сообщничество его матери, говорит он, нивелируется ее сознательным неведением. «Она знает, и она не знает. Прячет голову в песок». Один знакомый его матери, издатель из Парижа, описывает Штенгель как хорошо образованную и культурную женщину. «Она прощает своему сыну любые глупости, – говорит издатель, – потому что любит его, несмотря на все дикие поступки, и хочет его защитить».

Там, куда наш храбрец направил любопытных, Марикиты давно не было, и он прекрасно это знал. Растолкав плотную толпу, он поспешил встретиться с маленькой цыганкой у самого эшафота. Марикита уже ждала его. Они заговорщицки пере­глянулись.

Брайтвизер осознает, что повязал мать вынужденным выбором между сыном и законом. Она не кажется способной порвать со своим единственным ребенком. Она не хочет выставлять его из дома, не говоря уже о шагах посерьезнее. «А что ей остается, – вопрошает Брайтвизер, – сдать меня в полицию?»

– Все хорошо, – шепнул Паспуаль на ухо девушке.

13

Затем он обменялся взглядами с еще одним человеком, сто­явшим неподалеку. Этим человеком был сам палач! Потом Паспуаль тихонько отошел в сторонку. Теперь у него было время подумать о поцелуе, который – даже без всяких просьб – подарила ему одна из первых красавиц Мадрида.

Каждый раз, принося в мансарду новую картину – Кранах у него шестой за шесть месяцев, – Брайтвизер сознает, что без рамы даже самая блистательная работа теряет часть достоинства, словно раздетая. Он собирается дать им новые рамы, но только такие, которые не уронят честь искусства. Слоняясь в свободный день по мощеным улицам старого Мюлуза, не так уж далеко от собственного дома, Брайтвизер обнаруживает магазинчик на углу, которого не замечал раньше: багетная мастерская под скромной серой вывеской, с витриной, полной картин и образцов багета. Он входит. Из недр великолепного беспорядка ему говорит «bonjour» Кристиан Михлер, человек с необузданной копной черных кудрей, хозяин и единственный работник мастерской.

«Вот ведь, – размышлял нормандец, – куда заводит женщин их безумное любопытство! Одно слово – Евины до­чери. И своим счастьем я обязан тебе, мой благородный друг, – тебе, которого сейчас вздернут на виду у всей этой толпы… Если ты, старина Кокардас, выпутаешься из этой пе­ределки – какой славной бутылкой отблагодарю я тебя за ми­нутное блаженство, которое ты невольно подарил мне!»

Заинтригованный, Брайтвизер представляется. Услышав его фамилию, Михлер указывает на эффектную живописную работу Роберта Брайтвизера, выставленную на продажу среди других картин, и связь между ними установлена. Брайтвизер не легко заводит друзей, он вообще их не заводит, однако Михлер исключение, подтверждающее правило. Багетный мастер на шесть лет старше Брайтвизера и так же помешан на искусстве. «Великие полотна, – говорит Михлер, согласившийся дать продолжительное интервью, – переносят тебя в место, полное света и воспоминаний. Внутри картины я обретаю свой второй дом».

Михлер, наверное, единственный человек, не входящий в обособленный квартет – Анна-Катрин, его мать, бабушка с дедушкой, – который близко знаком с музейным вором. «Он чувствительная натура, – говорит Михлер, – сентиментальный, восприимчивый, умеющий видеть – настоящий коллекционер». И Михлер не одинок в своем убеждении. Даже психиатр Шмидт, чьи суждения о Брайтвизере зачастую суровы, признает в своем отчете, что Брайтвизер «исключительный эстет» и «в какой-то степени вызывающий сочувствие, с большим сердцем и искренней любовью к красивым вещам».

Амабль философствовал! Да и что еще делать у подножья виселицы? Впрочем, как видно, образ сеньориты с алыми, соч­ными, как гранат, губками не давал ему долго грустить.

Психолог из Франции, Люсьен Шнайдер, встречалась с Брайтвизером в 2004 году по предписанию суда и признала его самовлюбленным и одержимым, неспособным должным образом справляться с разочарованием, но в то же время особенно чувствительным и уязвимым. Когда у тебя душа нараспашку, она открыта всем стихиям. Нездоровая атмосфера, сложившаяся во время расставания его родителей, пишет в своем отчете Шнайдер, «произвела фиксацию в точке психологического конфликта», и он переключился на искусство, чтобы обрести утешение и покой. «Все его проступки, – считает Шнайдер, – вызваны душевными страданиями, вытекающими из его чрезмерной приверженности к искусству». Это единственный нормальный психолог, говорит Брайтвизер, из целой толпы засранцев.

«А что бы я рассказал ей за второй поцелуй? – сообра­жал он. – Признался бы, что я сам и убил мадридского пала­ча, чтобы его место мог занять другой человек? Сказал бы, кто этот другой?»

Тот же стиль в искусстве, что так увлекает Брайтвизера, очаровал и Михлера: роскошная европейская живопись, знаменующая конец Возрождения и зарю барокко, «полотна, в которых сконцентрирована мечта и поэзия», – так характеризует их багетный мастер. В начале их дружбы, говорит Михлер, Брайтвизер был спокойным и сдержанным. «Он мало говорит. Но когда он все-таки раскрывается, то заражает своим энтузиазмом. Крайне редко люди его возраста ценят искусство за красоту, а не за стоимость. Он знаток. Он рассуждает об искусстве в такой манере, которая сознательно взращена и осмыслена. И полна искренности».

Так все и было. Накануне палачу предложили приличную сумму, попросив подрезать веревку у самой петли, чтобы она держалась на ниточке. Палач согласился и взял деньги, но положиться на него было нельзя. И Паспуаль без колебаний убил его – потому что палач был бесчестным человеком, потому что надо было выручать Кокардаса, потому что так велел Лагардер.

Брайтвизер первым делом выдает Михлеру ложь, ту самую, к которой уже прибегал раньше: он внук художника Роберта Брайтвизера, хотя на самом деле он куда более далекий от него двоюродный правнук. Еще Брайтвизер лжет о происхождении своей коллекции. Он говорит Михлеру, что покупает все на аукционах. В остальном, уверяет Брайтвизер, он с Михлером такой, какой есть, откровеннее, чем с кем-либо еще, за исключением Анны-Катрин. Багетных дел мастера не подвергают клиентов допросу с пристрастием. И частенько придерживают уникальные произведения для именитых семей. Их девиз – осмотрительность. Брайтвизер носит ту же фамилию, что и выдающийся художник, вероятно, у него водятся деньги. Некоторые рамы, которые он отбирает, стоят больше тысячи долларов, и Брайтвизер соглашается на эту цену, хотя финансы нашей пары поют романсы. Анна-Катрин знает об этих сумасбродствах, иногда она приходит в мастерскую вместе с ним, рассказывает Михлер, и дает советы по выбору рам.

Толпа вдруг стихла. Вдалеке послышались голоса священ­ников, читавших заупокойные молитвы.

Первая картина, которую Михлер обрамляет для него, первая же из украденных: портрет пожилой дамы, прихваченный им вместе с Анной-Катрин по пути на лыжный курорт. Результат великолепен. Однако когда Брайтвизер приходит в мастерскую, чтобы забрать вторую обрамленную картину – икону святого Иеронима, – она, в красивой черной с золотом раме с завитками, красуется в витрине на радость прохожим. Она простояла там несколько дней.

Солдаты навели порядок среди зрителей. Паспуаль и Ма­рикита очутились рядом, у самого эшафота. Шаверни стоял в каких-нибудь десяти шагах от них; не подозревая, что они так близко, он посматривал то на помост, то на улицу, откуда дол­жна была появиться процессия.

Да если бы он и углядел помощника учителя фехтования – как узнал бы его в таком жалком нищем? И как заметил бы среди тысяч лиц мордашку маленькой цыганки, которую после Сеговии и видел-то лишь однажды, мельком? А чувствовал ли он, что где-то тут, совсем рядом, находится Лагардер – так же, как и он сам, замаскированный до неузнаваемости?

«Я осужден на бездействие! – дрожа от ярости, думал Шаверни. – Бедняга погибает, а я ничем не могу ему по­мочь!»

Все взгляды обратились в одну сторону: появился Кокардас, одетый в белое, верхом на безухом осле; ноги гасконца во­лочились по земле. На голове у него был зеленый колпак с белым крестом. Впереди шли священники – читали молитвы и готовили осужденного к смиренному переходу в вечность.

Именно так и попадаются, стоит ослабить бдительность. Заводить друзей – глупейшее проявление недисциплинированности. Брайтвизер потрясен, однако не хочет обрывать дружеские связи. За последние недели он провел столько времени в мастерской Михлера, что успел сделаться неофициальным подмастерьем. Он научился забивать и извлекать все известные мастеру виды штифтов. После инцидента со святым Иеронимом Брайтвизер сохраняет дружбу, придумав новую ложь. Он говорит, что слишком опасается повредить предметам из коллекции, перевозя их туда-сюда, поэтому больше не станет выносить их из дома. Он будет просто описывать работу Михлеру и давать размеры. А когда рама будет готова, Брайтвизер сам смонтирует ее на штифты.

Надо сказать, их причитания мало трогали нашего друга. Он все равно не понимал ни слова – да и какая ему была разница, что шепчут ему в уши по-испански или по-латыни? Ему было ясно одно – пробил его смертный час. Кокардас не заботился о том, чтобы умереть по-христиански, но хотел по­гибнуть, как герой.

Несмотря на столь необычные меры предосторожности со стороны клиента, Михлер, похоже, не догадывается, что свел знакомство с самым крупным музейным вором в истории. Багетный мастер почти узнает себя в этом щуплом, нервном юноше, который одержим прошлым. Михлер использует прекрасное французское слово «intemporel», «вневременное», чтобы лучше описать их знакомство. Они могут общаться часами, не замечая, как летит время. «Мы учимся друг у друга, – говорит Михлер. – Мы изучаем аукционные каталоги. Мечтаем вслух о предметах искусства, какие хотели бы иметь».

Пуще всего его злило то, что рядом идут братья мира и милосердия[«Братство мира и милосердия» – не монашеский орден, хотя устав его очень строг. Это группа почтенных горожан, до­бропорядочных и добросердечных. По вековому обычаю, они заботятся о каждом осужденном на казнь с момента вынесения приговора и не только с искренним милосердием готовят его к встрече со Всевышним, но и берут под свое покровительство его семью, воспитывают осиротевших детей, делая из них поря­дочных людей. Величайший преступник, попавший на их попе­чение, – для них уже не преступник, а несчастный брат.

Не подозревая об истинном занятии своего друга, Михлер чувствует в Брайтвизере некую обреченность. «Искусство – духовная пища», – поясняет багетный мастер, а фанатичное желание обладать им уже обжорство. «Его страсть к искусству выходит за пределы разумного, это мучительная любовь, как у Тристана и Изольды, которая не несет удовлетворения и не утихает».

На фоне лицемерной испанской набожности пример истинно христианской добродетели, подаваемый этим братством, во­истину велик, и никто с этим не поспорит…], звонят в колокольцы и пользуются его несчастьем, чтобы собирать подаяние.

14

– На благотворение и мессы за упокой души несчастного осужденного! Подайте кто сколько может Бога ради!

– Держи вора!

Вновь и вновь жалобно твердили они эту фразу – и ко­шельки их наполнялись золотом, серебром и медяками.

Этот окрик – пронзительный визг, – который ни один вор никогда не захочет услышать у себя за спиной, прорезает гул толпы, собравшейся покупать предметы искусства на Европейской ярмарке изобразительных искусств в Маастрихте, городе на юге Голландии.

«Да, ничего не скажешь! – думал гасконец. – Эти ка­нальи и сотой доли не отсыпали бы на то, чтобы спасти мою башку. И ведь все хотят посмотреть, как мои кости будут бол­таться на веревке: платят за место дороже, чем в парижской Опере! Что ж, приятели, вы платите не зря – стоит раскоше­литься, чтобы поглядеть на смерть Кокардаса-младшего, да, го­луби мои! И нечего мне на них сердиться – они оказывают мне честь, ничего не скажешь!»

– Держи вора!

Хотя Брайтвизер в данный момент ничего не крадет, он дергается, не успев понять, что крики относятся не к нему. Он наблюдает, как дежурные охранники с топотом бегут по ковровой дорожке между павильонами. Головы в выставочном зале поворачиваются им вслед.

Он тоже философствовал, только не так безмятежно, как Паспуаль…

Металлический грохот и приглушенные удары заставляют даже продавцов выглянуть из салонных павильонов. Бессменный владелец лучшего из них, образцовый лондонский галерист, Ричард Грин, наблюдает с сигарой в зубах, как вора обезвреживают и уводят прочь, отняв украденное. Представление окончено, и Грин возвращается за свой прилавок, где на подставках расставлены масляные полотна эпохи Возрождения, по цене от миллиона долларов за штуку. И вот на месте одного из них галерист обнаруживает зияющую пустоту.

– На благотворение и мессы за упокой души… – вновь загундосили священники.

Когда спустя несколько минут Брайтвизер с Анной-Катрин выезжают со стоянки, его посещает головокружительная мысль, что сейчас его машина стоит больше вон той «ламборгини», если учесть сувенир, который покоится в багажнике. Причем рама на месте, вопреки его правилам, – но у внештатных ситуаций свои собственные правила.

– Сколько деньжищ, голуби мои, идет бритым макуш­кам! – ворчал Кокардас. – За два месяца не пропьешь! Ху­же нет, как попасть на виселицу в Испании!

Бабочки, порхающие над букетом цветов, привлекли внимание Брайтвизера с Анной-Катрин еще издалека, когда они только шли по проходу в сторону павильона Грина. Картину, новаторский, далеко не мертвый nature-morte, Ян ван Кессель Старший написал в 1676 году. Краски ослепительные – Брайтвизер никогда не видел ничего подобного. Работа заманила их в павильон миражом мерцающих оттенков, которые казались просто невозможными, пока они не поняли, подойдя ближе, что картина выполнена на тонкой медной пластине.

Но те, о ком он в эту роковую минуту думал с таким пре­зрением, заслуживали лучшего мнения.

Но Кокардасу было не до того: он видел, что эти люди ве­дут его на виселицу и, пользуясь его бедой, собирают деньги, которым не суждено превратиться в благородное вино. Уже из-за одного этого он не мог отнестись к ним с почтением.

Ричарда Грина, с его ценами на пейзажи семнадцатого столетия они встречали и раньше, на другой художественной выставке-ярмарке. Если верить Брайтвизеру, галерист выставил их из своего павильона без лишних церемоний, вероятно составив определенное мнение о молодой паре, слегка перестаравшейся со своими «Армани» и «Эрме» из секонд-хенда.

Куда как лучше, если бы вместо монахов, милосердных братьев и солдат с ним был верный друг Паспуаль! Тщетно пытался Кокардас различить его лицо в огромной толпе…

«Черт бы побрал Ричарда Грина, – досадует Брайтвизер. – Заодно с его „Ролексами“ и сигарами „Монтекристо“».

Сначала он увидел только, как некий аквадор подал ему ка­кой-то непонятный знак. Чуть дальше – хромой нищий кос­тылем указал ему на палача, а палец приставил себе ко лбу меж бровей.

Европейская ярмарка изобразительных искусств – хорошее место, чтобы приглядеться к экспонатам, даже если не красть. Охранники здесь профессиональные, в том числе и в штатском, как подозревает Брайтвизер. А еще посетителей часто досматривают на выходе и требуют документы, подтверждающие покупку, что потенциально отвращает Брайтвизера от дела. Картина на меди взывает к нему, однако заслуженная кара от Грина кажется неминуемой, да и пытаться красть при нулевых почти шансах на успех просто-напросто занятие для дурака.

И чудесным образом дурак появляется, как по заказу. Два пронзительных вопля – и вся ярмарка приходит в движение. Павильоны почти опустели, народ вокруг вытягивает шеи от любопытства. Брайтвизер удивлен не меньше остальных. Однако в поднявшемся переполохе он погружается в некое подобие воровского транса и способен увидеть всю сцену как будто бы сверху. Охранники у выхода, нутром чует он, оставят свой пост, чтобы оказать помощь при аресте грабителя. Тому наверняка светит срок.

Что бы это значило? Кокардас не понял. Но Паспуаля он узнал – и был чрезвычайно рад встретить приятеля перед го­рестной своей кончиной.

Брайтвизер шепнул что-то Анне-Катрин, и она тут же заторопилась к единственному оставшемуся в павильоне служащему Ричарда Грина и о чем-то спросила, встав так, чтобы закрыть ему обзор. Больше ничего не требуется. Картина мгновенно исчезает с подставки, но вот рама, видит Брайтвизер, прикреплена слишком большим количеством гвоздей, ее так быстро не снять. Однако парочка все равно направляется прямиком к выходу, даже не спрятав толком картину, и догадки Брайтвизера насчет охраны подтверждаются, когда они выскакивают наружу, незамеченные.

За спиной Паспуаля гасконец искал Лагардера. Он так и не увидел его, но все равно приободрился: «Малыш где-то там, в толпе! Он убедится: старик Кокардас не спасует перед пень­ковой веревкой! Я предпочел бы умереть со шпагой в руке – да чтоб на ней корчился Пейроль, – так ведь выбрать не дают, ничего не скажешь! Ну, голубь мой Кокардас, коли виселица хочет тебя обнять – не шарахайся от нее!»

Преступление, чувствует Брайтвизер, не доведено до конца, пока граница не останется позади. Даже внутри Европейского союза имеются официальные пункты пропуска, где машину могут досмотреть. На въезде во Францию, как и на любой другой границе, они изображают юную светскую пару, путешествующую ради развлечения. Пограничник машет им, чтобы проезжали. Наконец они останавливают машину на короткой подъездной дорожке перед домом его матери, поднимаются по лестнице с натюрмортом на медной пластине в руках и переступают порог своего чердака.

В его мозгу пестрой чередой проплыли воспоминания: ров замка Кейлюс, бал у регента, кладбище Сен-Маглуар… Промелькнули лица мертвых и живых: Лагардера, Авроры, Невера, Гонзага, Альбре и многих, многих других. Вспом­нилось все хорошее, что было в беспокойной жизни славного рубаки…

Незадолго до этого он завел традицию: добавлять свою личную маркировку к маркировке на тыльной стороне добытых предметов, такой, как музейные этикетки, фамильные гербы, восковые печати и выведенные по трафарету инвентарные номера. На полоске бумаги он пишет: «Ради любви к искусству и Анне-Катрин, двум моим страстям». Он ставит подпись и приклеивает бумажку обрывком изоленты.

Лоб его на миг нахмурился, – но вот он решительно вскинул голову и насмешливо посмотрел на виселицу. У гасконца было собственное представление о том, как красиво умирать!

Картина на меди восхитительна, а вот способ, которым он украл ее, – нет. Совсем наоборот. Он коллекционирует искусство, а не приключения; оптимальное преступление, по Брайтвизеру, должно быть как можно скучнее. Если вы находите захватывающими сцены краж, в которых воры влезают в слуховые окна и преодолевают инфракрасные датчики, вам лучше посмотреть кино. Если же вы хотите завладеть предметом искусства, стоит поучиться у Брайтвизера работать с силиконом.

Музейные витрины, изготовленные из закаленного стекла или полиметилакрилата (оргстекла или пластика), обычно скреплены по стыку силиконовым клеем. Если по шву нанести хирургически точный надрез острым лезвием швейцарского армейского ножа, начиная от угла и далее по вертикали и горизонтали, панели расходятся. У полиметилакрилата в большой степени сохраняется гибкость, и даже оргстекло обычно слегка изгибается, достаточно, чтобы просунуть внутрь руку.

Процессия остановилась, и главный алькальд прочел приго­вор.

В музее на западном побережье Франции, в штате которого всего один сотрудник, Брайтвизер рассекает кубический защитный футляр и вынимает зараз три фигурки из слоновой кости и табакерку. Оставшиеся предметы он равномерно распределяет по поверхности, подталкивая авторучкой. А затем отпускает панели, и они распрямляются, придавая витрине первоначальный вид. Конечный итог каждой работы с силиконом – витрина выглядит неповрежденной. Замо́к витрины при таком способе ограбления остается запертым.

Кокардас обвинялся в том, что был французским шпионом и состоял на службе у некоего шевалье Анри де Лагардера, о местопребывании которого каждому доброму испанцу предписывалось за соответствующее вознаграждение немедленно доне­сти властям. Иначе говоря, голова Лагардера была оценена в немалую сумму.

В одном немецком за́мке на Рейне он таким способом «отпускает на свободу» трофей из золота и серебра 1689 года, прославляющий сопротивление этого региона французским войскам, предмет такой непреходящей культурной ценности, что изображение украденного трофея мгновенно появляется в полицейских листовках под заголовком «Разыскивается». Брайтвизер замечает одну из таких листовок на таможенной будке, когда спустя несколько часов пересекает германскую границу, направляясь обратно домой с трофеем в машине. Его не останавливают.

Кокардасу вменялось также в вину соучастие в убийстве пятидесяти с лишним человек в ущелье Панкорбо, святотатст­венное присвоение монашеского одеяния и вооруженное сопротивление при аресте.

Преступник был приговорен к смертной казни через пове­шение, каковая должна была состояться немедленно.

В мае 1996 года, при посещении швейцарского замка, он пытается стянуть бронзовый охотничий нож, и узнает, что бывает, когда стекло гнется слишком сильно: панель трескается, и звук похож на ружейный выстрел. Осколки вонзаются ему в руки, кровь брызжет, и Брайтвизер неожиданно теряет выдержку. Бросив нож, он бежит вместе с Анной-Катрин, оставляя за собой окровавленное разбитое стекло, словно после дорожной аварии. Однако спустя минуту его обычное самообладание начинает возвращаться к нему. Замок просторный, охраняется кое-как, и скоро становится ясно, что больше никто не слышал треска стекла, так что Брайтвизер поворачивает обратно и извлекает нож из кучи осколков.

В странном документе, который зачитал алькальд, не хвата­ло лишь одного: подписи Гонзага. Впрочем, он сам диктовал текст этого приговора: не в силах поразить своего главного врага, принц решил отомстить хотя бы его помощникам. Люди Гонзага опознали в Мадриде наших храбрецов – и вот один из них попался.

После такой эскапады, слишком уж нескучной, Брайтвизер с Анной-Катрин склоняются к тому, чтобы завершить выходные спокойно, отменив все прочие кражи. Они лучше отправятся на природу или погуляют по городу, глазея на витрины и любуясь архитектурой, или сходят в музей на экскурсию. Во время которой, разумеется, не станут красть: их же сопровождает сотрудник музея, и их лица запомнят.

Священник в последний раз напутствовал осужденного. В торжественной тишине Кокардас стал подниматься на эшафот.

У Брайтвизера случаются инсайты по части краж, когда спонтанность встречается с простотой. «Не усложняй» – это его лозунг. «Инструмент не поможет, пока ты не научишься контролировать свои жесты, интонации голоса, рефлексы и страх. И нужно принимать то, что будут моменты громадного напряжения, когда все зависит от едва заметного движения, и ты никак не можешь быть уверен, чем все обернется».

Но на середине лестницы осужденный вздрогнул. Неужели он, доселе столь хладнокровный, потерял самообладание перед лицом смерти? Что скажет он с эшафота – заявит о своей не­виновности или публично покается в тяжких грехах? Толпа беспокойно ожидала…

На одном из балконов стояли люди, которым страшно хо­телось, чтобы Кокардас поскорее задрыгал ногами в воздухе. Мы говорим о Филиппе Мантуанском и его банде. Впрочем, они предпочли бы увидеть на виселице Лагардера.

На экскурсии по замку восемнадцатого века, Брайтвизер высматривает терракотовый аптекарский сосуд, который называется альбарелло; чувственно изогнутый, словно бутылка для колы, он выставлен на высокой полке, один и без защиты. И тут наступает озарение. То, чего нормальный вор никогда не стал бы делать, – это именно то, что ему стоило бы сделать. Брайтвизер немного медлит в ожидании, пока экскурсовод и вся группа вместе с Анной-Катрин развернутся, чтобы пройти в следующий зал, где их внимание переключится на другие музейные ценности. Камер слежения и охранников в замке немного. И его даже не просили сдать рюкзак в камеру хранения.

Кокардас заметил их. Он протянул в сторону балкона кост­лявую руку и громовым голосом, прогремевшим в гробовой ти­шине, царившей на площади, оглушительно пророкотал:

– Ну, Гонзага, съешь тебя сатана! Хотел меня вздернуть – так не будет тебе за это ни счастья, ни удачи – вот так, го­лубь мой!

Это был уже не тот оборванный, хвастливый, болтливый и вечно пьяный рубака, которого многие знали. Его огромный си­луэт, вырисовываясь у виселицы на фоне небесной лазури, словно бросал дерзкий вызов всем и вся. Перед лицом смерти Кокардас впервые обрел подлинное величие!

И у видеокамер и людей одни и те же недостатки, и в обоих случаях Брайтвизер может их указать: поле обзора объектива, пределы человеческой наблюдательности. Отсутствие альбарелло не создает никакого дисбаланса в зале или ощущения зияющей дыры. Он уверен, что пропажу заметят не раньше чем через несколько часов. Он прячет альбарелло в рюкзак. Обычно, украв что-нибудь из музея, Брайтвизер с Анной-Катрин неотвратимо, хоть и неспешно, движутся к выходу. Вор никогда не задерживается в музее с украденным добром и уж точно не вступает в беседы с сотрудниками во время незаметного отступления.

Ему махали платочками и веерами. Паспуаль давно посеял в толпе сомнения в виновности осужденного – и теперь эти со­мнения дали обильные всходы.

Но гасконец неспроста так гордо вскинул голову. Он один на всей площади услышал два слова, сказанные ему на ухо:

Они же до самого конца участвуют в экскурсии и мило общаются с экскурсоводом. Если даже преступление заметят достаточно быстро, Брайтвизер предполагает, что благодаря такой непринужденности вряд ли их заподозрят, никто и не подумает обыскивать его рюкзак. Но проверить догадку не суждено, интуиция Брайтвизера не подвела. Пропажа обнаруживается, когда они давным-давно уехали. После этого он крадет во время экскурсий еще раз пять или шесть. С момента похищения альбарелло они ведут себя особенно дружелюбно, когда покупают билеты, часто останавливаются, чтобы спросить у смотрителей дорогу, а иногда даже машут им на прощанье – все по одной и той же причине. Воры так себя не ведут.

– Я здесь!

Однажды, украв глиняную статуэтку из музея на юге Франции, Брайтвизер сам вызывает представителей закона. Подойдя к машине, он замечает, что та поцарапана – по-видимому, ключом. Брайтвизер в такой ярости из-за надругательства над своим имуществом, что звонит в местную полицию. Полицейский приезжает, изучает повреждения и составляет протокол, пока статуэтка покоится в багажнике.

Вот почему на середине лестницы Кокардас вздрогнул. Палачом оказался Лагардер!

В другой раз, выходя из музея с парой надалтарных картин шестнадцатого века, они с Анной-Катрин подходят к машине и с ужасом обнаруживают, что полицейский уже поджидает их. Деревянные панели с картинами, обе почти два фута длиной и в фут шириной, под пиджаком у Брайтвизера, по одной с каждой стороны, и ему приходится неестественно растопыривать руки, чтобы прикрыть их, это страшно неудобно, и сесть с ними в машину он точно не сможет. Наша парочка, наделенная даром излучать безмятежность в напряженные моменты, вежливо интересуется, по какой причине здесь представитель закона. Полицейский поясняет, что выписывает им штрафной талон. Брайтвизер, вечно пытаясь сэкономить, не бросил монетки в парковочный автомат. Любой другой вор в подобных обстоятельствах с облегчением выдохнул бы, но не Брайтвизер. Он безрассудно кидается спорить с полицейским, с этими своими неуклюже растопыренными руками и всем прочим, и убеждает копа аннулировать штраф.

– Завтра вечером в Сеговии! – шепнул он.

– Буду!

В июле 1996 года, во время посещения малолюдного музея художественного металла на севере Франции, где можно увидеть такие предметы, как дверные молотки и мельницы для специй, Брайтвизер замечает, что и содержащие их витрины со стеклянными дверцами очень красивые, старинные. Одна из них похожа на купленный бабушкой с дедушкой шкафчик эпохи Людовика Пятнадцатого, который они сами используют в мансарде как витрину, и в ней среди прочих предметов стоит затейливая кружка для сбора пожертвований. Брайтвизер, привыкший отслеживать мельчайшие детали формы, вплоть до рисунка волокон древесины и царапин напильника, предполагает, с большой долей вероятности, что оба шкафа созданы в одной и той же мастерской. Даже обрамления крышечек замочных скважин кажутся похожими.

И больше ни слова. Палач накинул осужденному петлю на шею, а сам уселся верхом на виселицу.

Свой шкаф-витрину в мансарде он запирает на ключ, в музее художественного металла шкаф тоже заперт. Ключ Брайтвизера покоится в одном из отделений кошелька, и как только другие посетители вокруг исчезают, он вынимает его. Несколько столетий назад замки не были столь точными, их вариативность была ограниченна. Брайтвизер вставляет свой ключ в скважину дверцы музейного витринного шкафа и поворачивает на четверть оборота влево. И слышит щелчок поддающегося засова. «Безумно, невероятно, просто чудо», – говорит он. Забрав кружку для сбора пожертвований, он снова запирает шкаф.

Лестница упала. Из двух тысяч глоток вырвался единодуш­ный вопль – и Кокардас повис в воздухе.

Вот шурупы – его заклятые враги. Идеально, когда шуруп один, как тот, что позволил ему получить бронзовый совок с каминной полки. Два открученных шурупа приносят ему портрет мушкетера в шляпе с перьями. Три шурупа – подсвечник шестнадцатого столетия. А чтобы украсть керамическую супницу, он в один визит откручивает два шурупа, в другой, на следующей неделе, – еще два. Как-то раз воскресным днем, чтобы разжиться церемониальной медалью, он откручивает двенадцать шурупов. В ходе работы он кладет шурупы в карман, а потом выбрасывает, выходя из музея.

Женщины на миг зажмурились, а когда вновь открыли гла­за, ожидая увидеть на виселице страшный труп с вывалившим­ся языком, – там ничего не было.

Неподалеку от Женевы, в доме-музее Алексиса Фореля, где его соблазняет трехсотлетнее сервировочное блюдо из мастерской прославленного голландского керамиста Шарля-Франсуа Ханнонга, наступает шурупный апофеоз Брайтвизера. Блюдо накрыто футляром из оргстекла, скрепленного шурупами. Креплений слишком много, но охота пуще неволи. Анна-Катрин соглашается постоять на стреме, и он предпринимает попытку. Швейцарский армейский нож вертится в его руках: пять шурупов, десять шурупов, пятнадцать, – хотя он никак не может избавиться от ощущения, что надо бы все бросить. Себе самому он обещает, что больше никогда в жизни не возьмется за такое количество, – и вертит дальше. Двадцать шурупов, двадцать пять.

У самой петли веревка лопнула – и вот Кокардас, оглу­шенный падением, лежал на помосте, словно огромный ощипан­ный орел, рухнувший с неба на землю, и слушал восторженные вопли толпы, громко кричавшей о его невиновности!

Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. И – о радость! – тридцать. Оргстекло снято, блюдо исчезает под его пиджаком, и они уходят, но его пронзает острое чувство, что он проглядел какую-то опасность, и он, как обычно, прав.

Поскольку веревка оборвалась, он был теперь свободен от власти правосудия и принадлежал братьям мира и милосердия. Так было записано в буллах и хартиях, обнародованных задолго до Карла V…

15

Гонзага и его присные в ярости покинули балкон – и на сей раз у них ничего не вышло.

Сгорбившись за компьютером на верхнем этаже местного отделения полиции, Александр фон дер Мюлль, один из двух швейцарских инспекторов, специализирующихся на преступлениях в мире искусства, изучает записи с видеокамер из дома-музея Алексиса Фореля. Кадры зернистые, лица нечеткие, чего не скажешь о действиях. Мужчина и женщина – молодые, хорошо одетые, явно не подозревающие о хитроумно замаскированной камере – нагло действуют среди бела дня. Тридцать шурупов откручено, чтобы украсть сервировочное блюдо.

Старейшина «Братства мира и милосердия», подойдя к Ко­кардасу, прикоснулся жезлом к его плечу:

– Брат, теперь ты с нами. Ты уплатил свой долг и отны­не будешь жить на свободе, в почете и уважении.

На Швейцарию обрушилась настоящая лавина ловких музейных краж, и фон дер Мюлль убежден, что большинство из них связаны. Могучий инспектор напорист и нетерпим к порокам – настоящий коп. При этом он словоохотлив и благодушен, к тому же страстный коллекционер вполне доступных произведений искусства девятнадцатого века. Музеи, как он говорит, по сути светские храмы, и красть из них – богохульство.

Фон дер Мюлль видит в преступлениях схожие черты: кражи с неукоснительной точностью приходятся на дневное время. Он отмечает, что украденные предметы, от медных весов и боевых топоров до картин маслом, в основном из эпохи позднего Ренессанса, что воры питают особое пристрастие ко всему фламандскому. Ловкость этих преступлений, их частота и территориальная ограниченность подсказывают фон дер Мюллю, что преступникам кажется, будто они не оставляют после себя ни красноречивых улик, ни свидетелей. На месте украденной картины зияет лишь глумливо ухмыляющаяся рама. Воры считают себя неуловимыми. Подобная самоуверенность, по мнению фон дер Мюлля, и приводит к аресту.

Кокардас искал глазами палача, но тот исчез. Зато гаско­нец увидел, как Марикита, стоя неподалеку, улыбается ему, а Паспуаль плачет от радости.

Эти воры редко уносят что-нибудь знаменитое или приметное. Они тащат малоизвестные шедевры, те произведения, которые легче сбыть и вернуть на рынок. Фон дер Мюлль подозревает, что охотится на одного или нескольких воров, из той редкой породы преступников, что знают толк в искусстве. Но при всем этом кража из музея непростое дело, и крупный промах неизбежен. И просчет может оказаться всего-навсего в том, чтобы не заметить скрытую камеру: в доме-музее Алексиса Фореля она замаскирована столь удачно, что фон дер Мюлль отказывается обнародовать ее местоположение. Это видео с нее, надеется инспектор, и есть тот самый долгожданный прорыв.

К Кокардасу подошел аквадор со стаканом.

– Ну, голубь мой! – взревел гасконец с прежним пы­лом. – Ты что, отравить меня хочешь? Мне теперь нужно со­всем другое лекарство!

Фон дер Мюлль, понятное дело, считает, что ворами движет тяга к наживе. Произведения искусства растут в цене непрерывно на протяжении десятилетий. Похоже, этому вторит и рост краж, хотя неконтролируемый и непрозрачный рынок предметов искусства данных не предоставляет. Похищение предметов искусства и антиквариата относится к числу самых высокоприбыльных криминальных отраслей, как утверждает Ассоциация по изучению преступлений в сфере искусства, международная группа профессоров и экспертов по безопасности, дважды в год публикующая «Журнал преступлений в сфере искусства». В целом ежегодно совершается не менее пятидесяти тысяч подобных краж на общую сумму в несколько миллиардов долларов, в большинстве случаев из частных домов, а не из музеев.

Неоспоримый лидер краж – Пабло Пикассо, он самый воруемый художник всех времен – и, наверное, заслуженно. В свое время, в 1911 году, Пикассо был одним из первых подозреваемых в похищении «Джоконды», ему тогда было двадцать девять лет, и жил он в Париже. Его привезли в полицейский участок и обвинили в том, что это он спланировал кражу вместе со своим знакомым, аферистом и серийным вором из Бельгии по имени Жери Пьере. Пикассо был в ужасе. Никак не причастный к истории с «Джокондой», он действительно за несколько лет до того заказывал Пьере украсть кое-что из Лувра.

– Выпейте-ка, – настаивал аквадор. Потом он наклонил­ся и шепнул гасконцу на ухо: – Я Шаверни.

Как утверждается, в 1907 году Пикассо предложил Пьере пятьдесят франков – примерно десять долларов США, – чтобы тот украл пару древних каменных статуэток из родной для Пикассо Иберии: их художник видел на выставке в Лувре. Пьере выполнил заказ, утащив фигурки под пальто. Лица у персонажей были искажены, и Пикассо, как он признавался в своей автобиографии, использовал их в качестве образцов при создании «Авиньонских девиц» («Les Demoiselles d’Avignon»), картины, разрушившей каноны и ознаменовавшей начало кубизма.

Он хотел добавить что-то еще, но милосердные братья тес­но обступили нового члена своей конгрегации и приподняли его с деревянного настила, чтобы увести с площади под руки или унести. Маркизу пришлось отойти в сторону, и Кокардас не успел договориться с ним о встрече.

Колокола на Сен-Эстебан умолкли – и вдруг на площа­ди послышался оглушительный треск: толпа крушила виселицу.

Полиция быстро установила, что ни Пикассо, ни Пьере не имеют никакого отношения к исчезновению «Джоконды», и Пикассо отпустили, продержав полдня в камере. Пикассо не рассказал следователям о тех двух статуэтках, однако был настолько потрясен арестом, что спустя несколько дней упросил одного друга анонимно отнести их в редакцию газеты «Paris-Journal». Редактор газеты вернул произведения искусства в Лувр, и Пикассо с Пьере так и не были наказаны.

На втором месте по популярности у воров числятся Сальвадор Дали, Энди Уорхол и Жоан Миро, но всем им далеко до Пикассо, число похищенных работ которого приближается к тысяче. В их числе – сто восемнадцать картин Пикассо, вынесенных одним махом в 1976 году с выставки в Папском дворце в Авиньоне. Вооруженная банда в лыжных масках ворвалась туда после закрытия, избила охранников, заткнув им кляпами рты, смела все картины в грузовой фургон и укатила. Спустя восемь месяцев все работы Пикассо были возвращены, а семь членов банды схвачены при попытке продать награбленное дельцу черного рынка, оказавшемуся полицейским под прикрытием.

VII. КРАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Сьерра-де-Теруэль соединяется с хребтом Сьерра-Пенаго-лоза под тупым углом. Утес, находящийся в вершине этого уг­ла, круто обрывается вниз, в долину. Неподалеку от этого места и вздымается Пенья дель Сид.

Конечно, Монтальбан, который виднеется за ней, выше и внушительнее, но таких гор немало. Скала же Пенья дель Сид необычна в своей дикости; она стоит, словно передовой страж, занявший свой пост по приказу самой природы, что­бы наблюдать за Арагоном и охранять Валенсию от опасно­стей с севера.

Успех правоохранителей в Авиньоне, которым они были обязаны своему сотруднику, сумевшему внедриться в криминальный мир сферы искусства, ускорил наступление новой эпохи: в полиции появились подразделения, специализирующиеся на искусстве. Первое такое подразделение было сформировано в Италии в 1969 году, и отряд карабинеров для защиты культурного наследия до сих пор остается самым крупным в мире: в него входит около трехсот сыщиков. Примеру итальянцев последовали еще двадцать стран; но у большинства, как, например, в Швейцарии, на службе всего пара таких инспекторов. В США отряд в составе ФБР, специализирующийся на поиске предметов искусства, включает двадцать агентов и выпускает собственное издание со списком пропавших произведений («Десяток самых разыскиваемых»).

С незапамятных пор, как гнездо коршуна, лепился там к скалам замок: самые старые камни лежат в его стенах еще с римских времен. Сарацинская башня, что возвышалась над ним до начала прошлого столетия, была возведена по веле­нию мавританского владетеля Сарагосы мавра Абу-Джафар-Ахмеда. Кровь лилась по ее стенам потоками – нет в башне ни одной глыбы, на которую она не брызнула хотя бы раз. В главном дворе замка еще и теперь показывают отвер­стие цистерны, куда в 1450 году вперемешку бросали живых и убитых – женщин, детей, воинов, самого хозяина замка…