Примерно за месяц до этого мы виделись в последний раз. В то время мы уже не так часто встречались, потому что установились прямые отношения между БР и Гэп: в частности, с теми из бригады Валентино Каносси, которые проводили саботаж на стройках, где происходили убийства белых. Это были ребята из пролетарских кварталов Милана, особенно Лорентеджио, которые вращались вокруг Фельтринелли, а затем, после его смерти, обратились к Красным бригадам.

На кухне Вера открыла еще одну бутылку пива, выложила на тарелку мясной пирог, помидор, кусок хрустящего батона и сливочное масло – все еще в упаковке. С этим набором на подносе она отправилась обратно в гостиную. Огонь почти потух, и она подкинула в камин еще пару полешек.

Утром 16 марта я вышел с Маргеритой из нашей квартиры на улице Инганни, и мы купили газеты в газетном киоске по соседству. В «Corriere della Sera» было сообщение об обнаружении изуродованного тела и фотография человека, которого называли Маджони.

Круглые часы 1930-х годов, стоявшие на каминной полке, показывали девять часов. Надо попытаться найти Томми Вулера. Обычно его можно застать за пару часов до закрытия в «Перси Армс» в Саллифорде.

Мы сразу же были поражены, потому что это было нападение, о котором мы ничего не знали, и оно не вписывалось в привычную картину. Маргерита внимательно посмотрела на фотографию и, используя свою интуицию, сказала, что это похоже на Освальдо.

У Томми высветился ее номер на телефоне:

Красные бригады мы не могли молчать. Мы решили согласиться с версией официальных левых и в листовке написали, что революционный редактор был убит империалистической буржуазией в результате какого-то непонятного заговора.

– Ты где? Напилась и не стоишь на ногах? Надо отвезти домой?

Potere operaio, с другой стороны, опубликовала большую статью в своей газете, в которой рассказала правду: «революционный товарищ» Фельтринелли погиб в результате несчастного случая на работе, во время подготовки покушения.

– Ни капли в рот брала. Ну, то есть брала, но ты бы и не заметил. Я дома, все в порядке. Мне нужна кое-какая информация.

– Какая еще информация?

Томми явно насторожился. В молодости он был бунтарем. Не злым, но в чем-то диким и безрассудным парнем. Общался с плохой компанией, с которой познакомился в колонии для несовершеннолетних в Кастингтоне. Вера о ней никогда не спрашивала, но Томми, кажется, вечно был настороже.

– Два дня назад вы подвозили Джоанну Тобин.

Не вопрос – утверждение.

Вот как это было. Статья в Potere operaio вышла через несколько дней и представила факты в правильном свете.

– Да, было дело.

Голос Томми звучал спокойно: он ничего не подозревал. Наверное, был доволен, что она не начала расспрашивать про старых дружков. Вера решила позже заняться ими – а то почему Томми так нервничает, не задумали ли они чего? Или пусть Холли займется.

Тогда мы решили провести тщательное расследование, чтобы понять, как все было на самом деле. Мы поговорили с Аугусто Виелем, одним из лидеров Gap, разыскали «Гюнтера», старого партизана, правую руку Фельтринелли в его последних приключениях, который был в курсе всего, потому что вечером 14 марта он тоже пошел саботировать опоры. Антонио Беллавита, редактор журнала «Controinformazione», с которым у нас были хорошие отношения, взял на себя труд собрать все свидетельства и затем опубликовать их в книге.

– А куда вы ее отвозили? – Вера постаралась задать вопрос так, будто и сама знала куда, но позабыла.

Тем не менее, мы этого не сделали.

Но Томми было все равно, ему хотелось побыстрее отправиться в паб:

Сбор показаний был долгой и трудной работой, потому что Гэп был в замешательстве и, кроме «Гюнтера», немногие люди, близкие к Фельтринелли во время его последних действий, в ужасе скрывались. Затем, когда расследование было закончено, все материалы попали в руки карабинеров, когда в ноябре 74-го была обнаружена наша квартира в Роббиано ди Медилья.

– На побережье. В сторону Ховика.

– Куда именно, Томми?

Борьба вооружённая

В животе у Веры заурчало; с подноса на нее призывно глядел пирог.

После конференции в Пекориле наши предчувствия сбылись. В Милане все быстро изменилось: Sinistra proletaria была распущена, образовалось ядро Красных бригад, были совершены первые нападения. Но мы по-прежнему действовали полулегально, участвовали в общественных собраниях, снимали квартиры на свое имя.

– Куда именно – не знаю. Она сама показывала, как ехать. Куда-то к черту на рога. Адреса у нее не было, так что мы ехали без навигатора. Кошмар!

Лишь примерно через год мы стали подпольщиками. И уход в подполье был не свободным выбором, а обязательным путем, чтобы избежать удушения со стороны полиции. На практике мы стали подпольщиками, потому что все мы были готовы к тому, что нас поймают.

Томми замолчал, потом добавил:

– Она говорила: «Дом писателей». Странное название какое-то.

Но прежде чем мы достигли этой поворотной точки, прошли месяцы, полные событий и мероприятий: вооруженная пропагандистская работа на заводах, все более активное участие в социальных столкновениях в рабочих кварталах Милана, устранение группы «Суперклана», наше первое похищение.

Он еще немного помолчал и затем спросил:

Я помню, что в то время я почти не спал, охваченный бешеной активностью, в рамках которой реальные действия «вооруженной борьбы», то есть сжигание машин заводских боссов и другие подобные вещи, составляли минимальную часть моих занятий.

– Зачем она тебе понадобилась-то?

Кварталы, в которых сначала Пролетарские левые, а затем Красные бригады имели наибольшие связи, были следующие: Лорентеджио, обширный пролетарский резервуар старого Милана, где проживало не менее ста тысяч человек; Кварто Оджаро, квартал-общежитие без услуг, который в восемь часов вечера превращался в безлюдную пустошь; Джамбеллино, где мы с Маргеритой жили некоторое время-.

Но Вера не ответила. Она отключилась, а во рту у нее наконец оказался пирог.

В этих районах были созданы благоприятные ситуации, которые превзошли все наши ожидания. Мы получили восторженные отклики на наши предложения и множество просьб о сотрудничестве с нами. Например, в Кварто Оджаро присутствие фашистских банд, организованных вокруг секции MSI, было очень сильным: они контролировали целые улицы в районе, вводили комендантский час для молодых людей, которые не подчинялись их требованиям, нападали и избивали товарищей и даже вырезали свастику на лбу некоторых из них ножами.

Следующим утром Джек поджидал Веру во дворе. Она собиралась ехать в Киммерстон и вышла чуть раньше, думая, что так с ним не пересечется. Сколько же времени он провел на улице? Делал вид, будто ковыряется со своим старым трактором, но Вера прекрасно понимала, кого он ждет. Она подошла поближе и встала, широко расставив ноги и уперев руки в бока; голос – суровый. Так она обычно разговаривала со своими подчиненными, давая понять, что дело серьезное.

Однажды эскадрильи взорвали машину секретаря секции PCI. Мы быстро вычислили виновных и взорвали машину одного из них, некоего Артони. Взрыв услышал весь район. В тот раз мы использовали пластиковую модель, но она была единственной. Мы решили никогда не использовать взрывчатку, потому что считали ее мерзким инструментом, символом неизбирательного терроризма и, прежде всего, чтобы не смешивать наш образ с фашистским и государственным терроризмом.

– Да, я обещала найти Джоанну, но искать я ее буду по-своему и тогда, когда мне удобно. Будут новости – сообщу.

Такие инициативы были очень успешными и привлекли сотни сочувствующих вокруг нашей маленькой группы. Затем началась борьба за захват домов, в которой мы часто оказывались на передовой и обрели еще больше сочувствующих. Короче говоря, в тех районах первые Красные бригады не были чем-то таинственным и подпольным: мы знали тысячи людей, которые хорошо знали, что мы проповедовали и делали. И которые, когда появлялся повод, звали нас, чтобы разоблачить их проблемы.

Он кивнул и ничего не сказал. А для Джека, любителя пафосных фраз, чья жизнь – сплошные истории и рассказы, молчание означало очень много.

25 апреля 71-го и 72-го годов в Лорентеджио и Джамбеллино мы водрузили на столбах домов советов не менее двухсот флагов БР: красных, с желтой звездой в круге.

Вера уселась в «лендровер» и поехала на работу, чувствуя, как Джек провожает ее взглядом, пока она не скрылась из вида.

Это были флаги, сшитые матерями, сестрами, тетями и бабушками многих наших товарищей в этом районе. В газетах об этом писали, но не понимая или не желая понимать.

На работе она поискала в «Гугле» Дом писателей. Нашелся он сразу и ничего особенно страшного из себя не представлял. Разве что кого-то пугают поэты и писатели. Этакое пристанище для пишущих людей. Там проводят различные курсы для авторов самого разного уровня, с проживанием. А чего она, собственно, ожидала? Что Джоанну похитил какой-то безумец, заточил в башню и ждет, когда она ответит ему взаимностью?

Итак, в Лорентеджио развевались флаги БР, а в рабочих кварталах распространялась наша слава.

На фотографиях на сайте был изображен фермерский дом, покрытый побелкой. В рекламе говорилось, что часть дома совсем старая – когда-то давно ее укрепляли от совершавших набеги шотландцев. На одной фотографии и правда виднелась каменная зубчатая стена. Там же – небольшая темная часовня. Внутри Дом писателей был оформлен с большим вкусом, никакой готики. На кухне – плитка, потолок с открытыми балками, двери из массива. Уютные низкие диванчики без ножек, большие кресла и белая доска, по которой становилось ясно, что это не частный дом. Домом писателей, судя по всему, владела одноименная компания, во главе которой стояла некая Миранда Бартон.

Рост численности организации был заметен, но в то время нас больше всего интересовало не превращение BR в более обширную и разветвленную группу. Мы стремились к организации революционной власти снизу. Мы хотели, чтобы на заводах и в кварталах был создан авангард, способный автономно консолидировать свой боевой потенциал. В то время мы были кем угодно, только не централизаторами, настолько, что у нас были прекрасные отношения с боевиками Potere operaio, Lotta continua и других мелких формирований.

Именно потому, что они не были согласны с таким «открытым» способом представления вещей, горстка товарищей откололась от нас, чтобы сформировать то, что мы определили как «Суперклан». Это незначительный эпизод, но он породил множество фантазий.

На сайте также имелись фотографии преподавателей курсов, и кое-кого из них знала даже Вера. Например, драматурга, а еще поэта, который иногда мелькал по телевизору, рассказывая об упадке британской культуры. Плата за занятия показалась Вере непомерно высокой, и Джоанне точно была бы не по карману. Хотя, может, у нее остались какие-то сбережения от прошлого брака. Большими красными буквами значилось, что поступающие на курсы, проявившие особый талант, могут получить стипендию. А вот за это можно зацепиться: наверное, Джоанна получила стипендию, но Джеку рассказать постеснялась. Может, хотела сначала написать что-то стоящее, а уже потом ввела бы его в курс дела.

Ровно в тот день, когда Джоанна уехала, начался один из курсов – «Литературное вскрытие: как писать короткий детективный рассказ».

Все началось со столкновения сил на съезде Pecorile. Коррадо Симиони прибыл с намерением занять гегемонистскую позицию в агонизирующей пролетарской левой: он произнес особенно резкую речь и утверждал, что служба порядка должна быть еще более милитаризирована. Его операция не увенчалась успехом, но, вернувшись в Милан, он не сдался: никого не предупредив, он предложил незаконные действия и немыслимые атаки ответственным лицам службы и нашим «красным змеям» – организации, которая все еще была частью очень обширного движения и, практически, была открыта для всех. Среди прочего, он обратился к Маргерите с просьбой поставить чемодан со взрывчаткой на дверь консульства США в Милане.

«Остроумно, – подумала Вера. – Эти ребята явно знают, как обращаться со словами».

В тот момент Маргерита, Франческини и я согласились, что его идеи были опрометчивыми и рискованными. Поэтому мы решили изолировать его вместе с товарищами, которые были ближе всего к нему: Дуччо Бено и Ванни Молинарис. Мы не допустили их к обсуждению вопроса о рождении Красных бригад и не проинформировали их о нашей первой акции – акции против машины Пеллегрини. Когда мы распространили нашу листовку с требованиями, Симиони подошел ко мне и спросил: «Это был ты? Почему ты ничего не сообщил мне?». Я резко ответил: «Мне больше не интересно обсуждать с вами эти вещи, у нас нет общих мнений».

Она кликнула по ссылке и тут услышала шаги в коридоре – сержант Джо Эшворт как штык прибыл на их утреннюю летучку. Пришлось выключать компьютер, при этом Вера почему-то почувствовала себя виноватой. Но почему – не знала.

Он понял, что разрыв окончательный, и вопреки тому, что он проповедовал нашей службе порядка незадолго до этого, он предупредил меня, что нас быстро заметят, потому что нельзя приступать к незаконным действиям, не создав предварительно ограниченную и хорошо разделенную организацию.

Во второй половине дня Вера вошла в помещение, где стояли столы остальных сотрудников. За одним из них Джо заполнял отчет о сверхурочной работе.

– Я все, – сказала она. – Уйду пораньше – у меня накопилось свободное время после дела Листер.

С того момента я больше не видел Симиони. Вместе с Бено и Молинарисом он собрал небольшую группу из примерно десяти товарищей, включая Просперо Галлинари и Франсуазу Тушер, племянницу знаменитого аббата Пьера. Они откололись от движения, заявив, что теперь они не более чем дикари. Однако у них были общие друзья, которые держали нас в курсе их внутренних дискуссий, и мы знали об их плане создания закрытой и безопасной, сверхконспиративной структуры, которая могла бы начать действовать в качестве вооруженной группы позднее: когда мы, неряшливые и неорганизованные, по их прогнозам, все будем захвачены, как только преодолеем хаотическую переходную ситуацию, в которой мы находились.

– Пойдешь в тренажерный зал?

На самом деле, в течение примерно года они вели лишь светские беседы в семье, а затем распустились. Не в последнюю очередь потому, что тем временем БР росли, и они становились все более и более опасно изолированными.

Джо хитро улыбался. Он прекрасно знал, что ей надо бы скинуть пару килограммов.

Симиони, однако, в интервью журналисту Сандро Аччиари рассказывал совсем о другом: «В вопросе выбора вооруженной борьбы мы разошлись с группой Курчо. На основе общего анализа мы пришли к противоположным выводам: концепция милитаризации власти привела Курчо к плану милитаризации классовой борьбы….. Вместо этого мы даже отказались от политической борьбы, потому что считали, что единственная надежда – это преодоление насилия». В чем же правда?

– Заткнись, – без злобы ответила Вера.

Независимо от своих первоначальных намерений, на самом деле члены «Суперклана» не встали на путь вооруженной борьбы. Вот что важно. Что касается остального, то мне кажется более чем понятным, что Симиони рассказал журналисту такую сказку, учитывая атмосферу подозрительности, которая висела над ним и его школой.

Целая неделя стратегических совещаний и аттестаций – и она с нетерпением ждала возможности выбраться из отделения. На улице было ясно и светло. Она ехала на восток мимо недавно вспаханных полей. Солнце стояло низко, и деревья, выстроившиеся вдоль дороги, отбрасывали длинные тени; она чувствовала себя как никогда прекрасно. Так же хорошо ей было только во время последнего крупного расследования.

В Италии их положение осложнилось. Некоторые из их товарищей, например, Галлинари, обратились к нам. Насколько я знаю, выбор Парижа был сделан из практических соображений. У Тушер было много знакомых во Франции. Поэтому ей не составило труда найти большую квартиру и деньги для создания языковой школы «Иперион».

Вера распечатала карту с сайта Дома писателей. Приходилось то и дело останавливаться, чтобы проверить, туда ли она едет. Поиски Джоанны – в общем-то работа на стороне, так что поехала она на «лендровере» Гектора, а в нем никакого навигатора нет. Но как же здорово было почувствовать себя этакой хулиганкой.

Некоторые магистраты подозревали, что за «Иперионом» скрывается многонациональный подрывной центр. А Беттино Кракси несколько раз говорил о «великом старике» терроризма, предполагая, что это может быть сам Симиони, который дергает за секретные ниточки из Парижа.

Я думаю, что, как говорят в Риме, это все мистификации. Мы разорвали все отношения с представителями «суперклана» еще до рождения детей. В тюрьме у меня была возможность подробно поговорить с Молинарисом, который был арестован после похищения Моро: он сказал мне, что все подозрения в их адрес были основаны на злополучных слухах, которые они распускали во времена Пролетарской левой.

Обогнув холм, она увидела Олнмут, его симпатичные домики и бухту, затем повернула на север, проехала мимо знамен и купольных конструкций королевского флота «Боулмер». Затем, после нескольких поворотов и сменивших друг друга узких дорожек, она заметила нужный дом. Расположившийся в крутой долине, выходящей к побережью, он со всех сторон – кроме морской – был окружен деревьями. Старая укрепленная усадьба с более новой пристройкой подальше от воды. Неподалеку – часовня.

Что касается Кракси, то он представлял Симиони на месте «великого старика» по той простой причине, что хорошо знал его с тех времен, когда они вместе воевали в PSI в Милане, и с полным основанием считал его умным человеком с макиавеллиевской хитростью. Поскольку социалистический секретарь, несомненно, считал, что в области вооруженной борьбы нет выдающихся умов, ему казалось логичным, что такой человек, как Симиони, вероятно, мог бы занять место суперлидера. Короче говоря, это была простая мечтательность, основанная на предположениях.

Вера заехала на территорию через ворота, собираясь решить, что делать дальше и как быть с Джоанной. Вот она добралась до места, ну и что? А вдруг все участники курса сейчас вовсю обсуждают важность литературы и смысл жизни? В голове у Веры возникла картинка: вот группа сидит кружком в комнате, которую она видела на фотографиях, все что-то пишут в своих блокнотиках, сосредоточенно нахмурив брови. И тут заходит Вера, говорит, что ей нужна Джоанна – конечно, они будут в восторге от такой сцены. Только Джо явно придет в ужас. Нет, дорогая, надо проявить немного такта.

Мы с Моретти проводили в БР две разные политики. Это не означает, как утверждает Симиони, что он был неспособен рассуждать политически.

Правда в том, что в определенный момент, после смерти Маргериты, моего ареста и ареста Франческини, в Красных бригадах возник внезапный дисбаланс между различными компонентами, которые до этого момента работали, дополняя друг друга. Верно, что Моретти обладал технической культурой, но этого недостаточно, чтобы заклеймить его как некультурного: помимо всего прочего, он является глубоким знатоком оперной музыки…

Должен же здесь быть персонал. Администратор, повар, уборщицы, которые заправляют кровати и чистят унитазы. В общем, кто-то, с кем можно поговорить и понять, что к чему. Если начинающие писатели отвалили столько денег за неделю на природе, то наверняка тут имеется и обслуга.

Вера решила оставить машину и дальше пойти пешком. Надо сориентироваться на местности, затем дождаться, пока групповое занятие подойдет к концу, а потом можно и с Джоанной поговорить.

Моретти был членом низового комитета, который руководил первой борьбой в Сит-Сименсе, и мы хорошо знали его со времен Sinistra proletaria. Однажды весной 71-го года, когда мы только начали наши «демонстрационные акции», Маргерита, Франческини и я встретили его у ворот Siemens. В то время мы еще спокойно ходили по заводским тротуарам. Моретти сказал нам, что то, что мы делали и проповедовали, то есть нападения на машины боссов и наши политические предложения, имело определенный успех в его среде, и спросил, может ли он внимательно следить за нашими инициативами. Так он постепенно присоединился к организации, и именно он, чуть позже, предложил похитить инженера Идальго Маккиарини.

После Моретти пришли Маурицио Феррари, работник отдела «сажи» компании Pirelli, и Альфредо Бонавита, опытный сварщик, который приехал за нами из Таранто, где он работал в Italsider.

На улице быстро темнело, становилось прохладно. Вера продвигалась вглубь долины по дорожке, полностью погрузившейся в тень. По утрам дом заливал свет, но сейчас он скрывался во тьме. Деревья в роще сбросили листву, усыпав ими землю, и в один момент Вера чуть не поскользнулась. Она подошла к воротам, ведущим к Дому писателей. На вывеске красовалось пишущее перо – такой же логотип был на их сайте. За вывеской – большой сад. За домом дорожка сужалась, превращаясь в тропинку, которая круто уходила вниз, к галечному пляжу. Его Вера видела из окна машины по дороге к дому. И никаких других построек в округе не было.

С самого начала нашим главным ориентиром был Пьерино Морлакки: он знал абсолютно всех и был естественным лидером Lorenteggio. Кварто Оджаро, с другой стороны, дал нам Ариальдо Линтрами, рабочего из Бреды, и Валерио Де Понти, 16-летнего мальчика, который был очень близок с Маргеритой. Был еще один товарищ из того квартала, который сыграл важную роль в создании БР, но я не могу его назвать, потому что в 74-м году по личным причинам он покинул нашу группу и так и не был идентифицирован.

Самое подходящее место, если хочешь писать в спокойствии, чтобы никто не отвлекал. «Правда, до ближайшего паба далековато», – подумалось Вере.

Полиция искала нас, и они также более или менее знали, кто мы такие. Но они не смогли найти ничего против нас. Я помню, что до похищения Маккиарми полицейские несколько раз приходили с обыском в маленькую квартиру, где я жил с Маргеритой. Они искали листовки, мимеографы, но их там не было. Для первых листовок мы использовали старый мимеограф из Sinistra proletaria, который мы прятали в подвале в Бароне, где следователи никогда не появлялись.

Она зашагала к дому и все больше чувствовала, как ей становится не по себе. Называется, вышла из зоны комфорта. Здесь не получится потрясти удостоверением и заставить всех смотреть на нее с вниманием и уважением. Преступления-то нет. Да и неохота общаться с этими творческими выскочками, которые вечно жонглируют словами и идеями, а, по сути, ничего сказать и не могут. С такими она никогда не ладила. С преступниками, которых они отправляли на скамью подсудимых, куда проще.

Со временем мы поняли, что не можем продолжать сжигать старые автомобили и шины Pirelli. Мы подумали о жесте в стиле «Тупамарос»: короткое демонстративно-карательное похищение особо ненавистной символической фигуры. Чтобы быть увековеченным на фотографии, которая воспроизвела бы наше послание в миллионах экземпляров, во всех газетах».

Наконец Вера разглядела дом во всех подробностях: основное строение, рядом – старые пристройки. Может, старая конюшня, которую тоже переделали в жилое помещение. Окна все выходили на мощеный участок, где раньше, видимо, располагался двор.

Маккиарми был директором завода и отвечал за реструктуризацию компании, поэтому он был черным зверем рабочих, которые неоднократно безуспешно пытались противостоять ему и «отдать его под суд» во время внутренних маршей. По нашему обыкновению, мы долго обсуждали, прежде чем начать действовать. Затем мы решили, что схватим его и допросим по вопросам, которые были близки сердцу рабочих.

Справа – крошечная часовня, куда, наверное, ходило все обширное семейство, когда-то проживавшее на ферме. В доме уже горел свет, но шторы пока не задернули. Вера любила это время суток. Идешь по улице и мельком заглядываешь в окна, ловишь кадры чужого быта. Да и какой ты детектив, если не отличаешься любопытством и не суешь нос в чужие дела? К большой передней двери Вера не пошла. Такая дверь наверняка автоматически запиралась изнутри, а звонить в латунный звонок, стоять на пороге и ждать ей не хотелось. По крайней мере, пока она точно не узнает, что Джоанна здесь, и не поймет, что происходит.

В том первом похищении образ пистолета, направленного на пленника, был очень важен. Мы размышляли о том, что показать пистолет на полароидной фотографии – значит впервые «показать» предприятие вооруженной борьбы в Италии 1970-х годов. В действительности это было старое ржавое устройство, из которого, возможно, даже нельзя было стрелять. Но само оружие не имело значения. Важен был его образ-послание, распространенный всеми СМИ: борьба вооружена.

Вера обошла большой дом сбоку, держась подальше от галечной дорожки. Вместо этого она шла вдоль полоски травы, росшей прямо у стены. Двигалась она неслышно и, добравшись до первого окна, прислонилась спиной к дому.

Были ли БР на тот момент действительно вооруженной организацией? То есть, приобрели ли они огнестрельное оружие и каким образом?

Внезапно до нее дошло, как же глупо она, наверное, выглядела со стороны. Если, допустим, выше в долине оказались какие-нибудь орнитологи-любители с биноклями и она попалась им на глаза, то они точно примут ее за сумасшедшую. Ну или за незадачливую грабительницу. Все еще прислонившись к стене, чтобы из дома ее не заметили, Вера заглянула внутрь. Кухня. Молодой человек в белом фартуке стоял к ней спиной и что-то помешивал в кастрюльке. На столе – чайник и две голубые кружки. За столом сидит пожилая женщина и читает рукопись. Выглядела она довольно стильно: крашеная блондинка с красным маникюром. Та самая Миранда Бартон, что ли? В любом случае Джоанну она не заметила, так что, пригнувшись, Вера пошла дальше.

Несколько единиц оружия начали циркулировать в движении сразу после бойни на площади Фонтана. Мы, однако, поначалу не придавали особого значения оружию еще и потому, что не были подпольными и жили в квартирах, посещаемых многими людьми, где спрятать его было бы невозможно.

Однако, вооружение первого БР представляет собой очень красочный романтико-идеологический роман. Пистолеты и несколько редких пулеметов «Маб» были военными реликвиями, хранившимися у партизан, которые часто передавали их нам с трогательными церемониями. У меня осталось нежное и меланхоличное воспоминание о тех старых коммунистах, которых уже нет в живых и которые испытали горечь разочарования: «Мы верим в вас, – говорили они нам, – и надеемся, что вы преуспеете там, где мы потерпели неудачу». Передать им оружие, с которым они тридцать лет назад сражались против фашистов, было все равно, что передать нам свидетеля.

В следующей комнате не было никого. Похоже, библиотека. Вдоль стен выстроились книжные шкафы. Несколько небольших столов и прямые, обитые кожей стулья. Вера завернула за угол и оказалась на выложенной плиткой веранде с видом на море. За верандой на траве на длинной деревянной подставке стоял скворечник с разнообразными кормушками. В них – орешки и семечки. К северу, на островах Фарн, виднелся маяк, на юге – остров Коке. Летом здесь, наверное, хорошо. Вера представила, как участники курсов собираются тут по вечерам после насыщенного дня, пьют дорогое вино, делятся идеями. Воображалы. И почему ее так тянуло позлорадствовать? Видимо, потому, что в компании тех, кто рассуждал о книгах, живописи или кино, она чувствовала себя не в своей тарелке, настоящей невеждой.

Меня глубоко тронул один из них: ему было шестьдесят пять лет, он был партизаном в горах Новары. Он вложил мне в руку очень старый пистолет времен испанской войны и сказал: «Смотри, я хранил его много лет, он все еще хорош, но будь осторожен…». И он очень настаивал на том, чтобы принять участие в акции вместе с нами. Мне пришлось приложить немало усилий, даже против себя, чтобы отговорить его.

История с Маккиарми это была акция, над которой мы много работали. Нужно было схватить человека в центре города и как можно быстрее доставить его в безопасное место. Нам пришлось изучить различные техники. Нам очень помог предыдущий опыт ограбления в Милане…

Затем было одно из наших самых первых самофинансируемых ограблений. Вместе со мной действовали Маргерита, Франческини и многие другие товарищи. Нашей целью было также изучить технику, с помощью которой можно остановить человека посреди толпы, не вызывая тревоги. В тот раз целью был банковский служащий, который шел по одной из центральных улиц Милана.

Вера остановилась прямо на повороте, потому что стена, выходившая на море, была почти полностью стеклянной – два больших окна от пола до потолка, а между ними – двойные стеклянные двери. За ними – длинная светлая комната. Та самая, которую Вера разглядывала на сайте – с диванами и широкими креслами. Там были люди. Занятие как будто только что закончилось, все уже поднялись со своих мест и теперь разговаривали. Видимо, у них было что-то вроде чаепития – в руках мелькали чашки, блюдца, на салфетках – булочки. На улице почти совсем стемнело, и Вера решила, что вряд ли ее заметят. К тому же собравшихся внутри явно больше заботили их собственные дела: лица выглядели оживленно и заинтересованно. Всего – шесть человек, но дверь в другую комнату приоткрыта, так что, возможно, кто-то уже ушел. Джоанны опять не было видно.

Операция сработала настолько хорошо, что создала нам проблемы. Совершенно неопытные и к тому же довольно боязливые, мы образовали явно переполненную группу: несколько рабочих «Пирелли», разбросанных по тротуарам и перекресткам, один за рулем машины, которая должна была нас подхватить в случае необходимости, я и еще один товарищ с задачей посадить камердинера и доставить его сумку.

В предыдущие дни мы тщательно проанализировали передвижения нашего человека. И вот утром, когда мы увидели, что он уходит, я подхожу к нему справа, а другой – слева. Мы почти берем его за руку, и я очень тихо говорю ему: «Слушай, ты должен отдать нам сумку, которую держишь в руках, не делая никаких жестов, потому что мы вооружены». «Да, да, ради бога, не стреляйте», – бормочет он. И тут же отдает нам сумку. Мы продолжаем идти вместе несколько шагов: «Теперь мы идем дальше, но вы не должны звонить, вы не должны ничего делать, пока не увидите, как мы исчезнем». Потому что позади вас есть несколько наших вооруженных друзей, которые наблюдают за вами». «Хорошо, хорошо….».

Вера постояла немного у окон, думая, могла ли ее подруга вписаться в такую компанию. Джоанна – с ее крупными руками и ногами, оглушающим смехом и вечной грязью под ногтями. Одетая во что-то цветастое, сшитое дома. Будь Джо здесь, разве она не улизнула бы тут же в свою комнату, прячась от чересчур самоуверенных одногруппников?

В этот момент мы расходимся. В сумке находится около двадцати пяти миллионов, которые мы кладем на хранение в моем доме. Затем мы идем на Пьяццале Лоди, где должны были собраться все товарищи, принимавшие участие в акции. Мы ждем час, два часа. Никто не приходит. Мы очень волнуемся: неужели хотят, чтобы после нашего ухода произошло что-то плохое, думаем мы. В конце концов, появляется один из людей Пирелли и раскрывает нам факты: мы действовали так незаметно, а перевозчик денег был так осторожен после ограбления, что никто ничего не заметил. Даже наши товарищи, разбросанные по улице, которые долго стояли и ждали окончания акции.

Вера собралась идти к парадному входу, позвонить в дверь и позвать Джоанну. Она и легенду подготовила для прикрытия. Скажет, дома случилось ЧП – кто-то из домашних заболел – и якобы Джоанна в курсе. И тут Вера услышала громкий звук, который тут же отвлек людей за стеклянными дверями, самодовольно наслаждавшихся пустой болтовней. Крик. Неясно, кто кричал – мужчина или женщина, будто и не человек вовсе. Громкий, страшный, пронизывающий вопль.

Очень помог опыт Маккиарми, потому что он помог нам понять, как двигаться среди людей. Мы поймали его на выходе с фабрики, среди множества рабочих. К нему подошли два товарища: «Не делай жестов, мы вооружены, ты должен следовать за нами и сесть в этот фургон». Это был фургон «Фиат 850». Он повиновался. И все прошло гладко. Его продержали несколько часов в фургоне, который продолжал курсировать по Милану. Не причиняя ему никакого насилия, мы сказали ему, что захватили его только для того, чтобы он мог объяснить некоторые аспекты жизни компании и реструктуризации, которая происходила в Siemens. Он был весьма напуган и сразу же решил ответить на наши вопросы. Когда пришло время направить на него пистолет, чтобы снять поляроид, мы объяснили, что этот «символический» жест не представляет для него никакой угрозы. Он на мгновение вздрогнул, не поверив нам, но потом понял, что мы говорим ему правду.

Глава 3

Фотография заключенного с пистолетом у головы и табличкой на шее появилась на всех первых полосах газет. На табличке, под инициалами «Красных бригад», мы написали: «Кусай и беги. Ничто не останется безнаказанным. Бей одного, чтобы воспитать сотню. Вся власть вооруженному народу». Импортные лозунги, но они стали известными и в Италии.

Откуда доносился звук, Вера тоже не поняла. Из дома? Почему тогда так громко, хотя она стоит на улице? Этот крик словно окутал ее, поглотил целиком. Может, дело в высоте звука? Казалось, она слышит его не ушами: крик словно проникал через кости, и никуда от него нельзя было деться. Она отошла от дома на пару шагов и посмотрела наверх. Там точно такие же двойные двери, как и внизу, вели на выложенный камнем балкон. На балконе стояла женщина, которую Вера видела на кухне. Спину ей заливал свет, а сама она стояла, наклонившись вперед. Из ее легких вырывался крик, сотрясавший холодный воздух. Вере подумалось, что точно так же какой-нибудь пьяница очищает желудок после очередной попойки. Внезапно крик прекратился.

Но после этого похищения и после смерти Фельтринелли через несколько дней расследование усилилось, и полиция практически обрушилась на нас. Нам пришлось бежать как черти, чтобы не попасться. И с этого момента мы стали нелегальными иммигрантами.

Полиция вышла на нас по следу Джорджио Семерии и при частичном содействии Марко Пизетты.

Казалось, будто у Веры ушло несколько часов, чтобы попасть в дом, – ее никто не замечал, и все это оживляло в памяти повторяющийся кошмар: совсем маленькая Вера точно так же не может попасть в дом, а там – умирает ее мама. И как она ни старается, забраться внутрь и спасти маму не выходит. А теперь уже взрослая Вера вовсю стучит в двери, ведущие на веранду, пытаясь попасть в комнату, где все только что пили чай. Но никто не открывал – видимо, все выбежали в поисках источника звука. Тогда Вера обогнула дом и пошла к главному входу. На улице стало темно, она оступилась, сошла с тропинки и оказалась в зарослях густого кустарника. Продираясь вперед, Вера постаралась успокоиться и в итоге поняла, что идет не туда, потому что тропинка так и не находилась. Ветки царапали лицо, тянули за одежду. Вера заставила себя остановиться. Теперь она не маленькая и теряться не намерена.

Семерия был товарищем по Столичному политическому коллективу, который служил в армии, когда мы основали «Бр». Как только его демобилизовали, он попросился работать с нами, но, очевидно, полиция следила за ним. Мы предложили ему снять магазин на улице Боярдо, где мы хотели устроить что-то вроде секретной базы, оборудованной для того, чтобы спрятать похищенного человека. Для каменной кладки и ремонтных работ Семерия привлек Пизетту, который, как я уже упоминал, разыскивался полицией за взрывы в Тренто и просил меня помочь ему скрыться.

Вдалеке она услышала слабый шум волн, бьющихся о гальку.

Однажды полиция пришла в магазин, где в качестве каменщика стоял только Пизетта. Следователи узнали его и, поскольку на его плечах лежало довольно тяжелое обвинение, подставили его и убедили сотрудничать. Но он мало что знал и даже не рассказал им всего, что знал. Как только его выпустили, он позвонил нам и сказал: «Послушайте, я должен был поговорить, я говорил им эти вещи, но я не сказал им; извините, не принимайте меня за информатора, но вы доставили мне много неприятностей, я не хочу попасть в тюрьму из-за вас…». И с этого момента он исчез.

Однако того, что раскрыл Пизетта, было достаточно, чтобы в нескольких наших квартирах, где полиция пыталась устроить засады. Но они всегда прибывали на место происшествия слишком рано или слишком поздно. Сосед, знакомый в этом районе, каждый раз вовремя предупреждал нас о полицейском движении вокруг наших домов. И нам удавалось проскользнуть сквозь сеть. Арестовали только Семерию.

Вера развернулась в другом направлении: на небе над кустами четко вырисовались очертания дома. Она вернулась на тропинку, обогнула дом и подошла к входной двери. Оттуда не доносилось ни звука. Вера взглянула на часы и поняла, что бродила по саду почти двадцать минут. Затем провела пальцами по волосам, сняла с куртки сухой лист и позвонила в медный колокольчик, дернув за веревку, прикрепленную к тяжелой хлопушке. Ответа не последовало. В коттедже на другой стороне двора горел свет, и она направилась туда. Но тут дверь главного дома открылась, и она увидела молодого повара с кухни. На нем все еще был белый фартук.

Нам повезло, но мы понимали, что нужно немедленно бежать». Маргерита, Франческини, Моретти, Морлакки, я и другие товарищи по группе – в то время нас было дюжина человек, но вокруг нас было несколько сотен сочувствующих – бросили свои дома, машины, одежду, все имущество и, практически без гроша в кармане, бежали из Милана.

– Сюда, – позвал он, а затем рассеянно добавил: – А как вы так быстро добрались?

Силы порядка в том мае 72-го года были на волосок от того, чтобы поймать нас всех. Если бы они это сделали, то БР были бы пресечены в зародыше. Вместо этого, с того момента, они стали вооруженной группой, временно находящейся в бегах, но по-настоящему подпольной.

Вера на мгновение почувствовала себя очень толстой Алисой в Стране чудес. Повар бросился по узкому коридору, и ей оставалось только следовать за ним. Парень был худой и очень смуглый, руки и предплечья в черных волосках – Вера заметила это, когда он открывал дверь.



Через проем она увидела людей, но повар шел так быстро, что Вера не разобрала их лиц. Может быть, Джоанна тоже там. Дом внутри оказался намного просторнее, чем могло показаться снаружи: множество коридоров и комнат. Они поднялись наверх по небольшой лестнице. Вера к этому моменту перестала ориентироваться. Она обратила внимание только на внешнюю часть новой пристройки, а тут, без окон, было трудно определить, в какую сторону они идут.

Марио Моретти

– Была неподалеку. – Наконец они оказались на достаточно близком расстоянии, и Вера смогла ответить на вопрос.



Шли они так быстро, что она немного запыхалась.

Мы все бежали из Милана. Каждый сам по себе, или, как в моем случае, небольшими группами. Вместе с Маргеритой я встретился с Франческини на площади Наполи: «Полиция у нас дома, – сказали мы ему, – мы едва спаслись». «Они пришли и ко мне», – ответил он. Тогда мы решили сразу же отправиться, все трое, на автобусе в район Лодиджано, где жил один из наших товарищей, Пьетро Бертолацци, в то время еще не действующий бригатист. По пути мы также подобрали Пьерино Морлакки, который также был спасен из ловушки благодаря наводке пожилого консьержа.

– Скорую я тоже вызвал. Не знаю, долго им ехать или нет…

– Быстро они сюда точно не доберутся. Скорее всего, отправят машину из Алнвика.

Бертолацци забрал нас в старом Millecento, в который мы едва влезли: «За нами гонится полиция, мы в ваших руках, у вас будет хижина для нас, чтобы спать…». Он отвез нас в свой старый фермерский дом в Пьянелло Вальтидоне, в глубинке Пьяченцы. Переведя дух и восстановив связь с остальными через нашего провиденциального спасителя, который мог свободно передвигаться, так как был неизвестен полиции, мы начали думать, что делать.

– Вообще… – Молодой человек сделал паузу. – Думаю, можно не торопиться. Ничего сделать они все равно не смогут.

Над нашими этой проблемами мы стали размышлять и колебаться уже в изгнании. Это продолжалось в течение трех месяцев: до июля 72-го.

Он остановился в конце коридора и открыл дверь. Вера ожидала совсем другого: она надеялась увидеть спальню. Большую спальню с балконом. Но она снова почувствовала себя Алисой. Никакой логики, будто улицу взяли и перенесли прямо в дом. Все вокруг было зеленым и живым. Вера замерла на пороге, а затем заглянула внутрь.

С одной стороны, ситуация была однозначно мрачной: Фельтринелли мертв, «Зазор» практически исчез, французские товарищи из «Нового сопротивления» разбиты, Андреас Баадер, Ульрике Майнхоф и другие немецкие боевики «Раф» почти все арестованы… Разумная оценка заставляла нас думать, что опыт вооруженной борьбы в Европе более или менее провалился, и у нас не было другого выбора, кроме как тянуть весла в лодке, пока мы еще могли.

На втором этаже расположился зимний сад. Высокие потолки, но само пространство довольно узкое, сводчатый стеклянный потолок. С террасы внизу этого было не заметно. И со всех сторон стеклянные стены, у которых стоят плетеные кресла. На полу – плитка. Огромные растения в горшках с блестящими темными листьями – словно тропические джунгли в миниатюре. Все растения – толстые, мясистые; на одном – стебель с розовым цветком. Пахло компостом и влажностью. Днем отсюда открывался великолепный вид на море. На единственной не стеклянной стене висело большое зеркало в зеленой раме. Зеркало, видимо, было старое, с дефектами: отражение слегка искажалось, и, посмотрев в него, Вера почувствовала тошноту. В комнате стояла духота.

С другой стороны, именно в то время распространенная в движении позитивная реакция на убийство комиссара Луиджи Калабрези создала благоприятный контекст для вооруженной борьбы. И, прежде всего, мы получали настоятельные просьбы не сдаваться с заводов, Pirelli, Siemens, Alfa, где мы активно работали. Кроме того, группа рабочих из Fiat Mirafiori попросила о встрече с нами.

Это был решающий стимул. Я отправился в Турин вместе с Маргеритой. Мы долго беседовали с двумя «делегатами», которые очень настойчиво убеждали нас открыть новый фронт в Fiat. «Вы не можете больше ездить в Милан, потому что там о вас слишком много знают», – так они рассуждали: «Так приезжайте сюда, где нас много и мы полны решимости двигаться».

– И что я должна здесь увидеть? – Вера тряхнула головой, чтобы стало полегче.

Вернувшись в свое убежище – из Пьянелло мы переехали на небольшую виллу недалеко от Римини, – мы обсудили предложение и решили попробовать еще раз. Мы с Маргеритой должны были переехать в Турин, а Франческини и Бертолацци, разыскав Моретти, который все еще числился пропавшим без вести, должны были попытаться поставить организацию на ноги в Милане.

– А вам что, не сказали? Мне пришлось обо всем рассказать по телефону.

Итак, летом 1972 года Красные бригады прибыли в город, где заправлял Fiat.

Молодой человек прошел мимо растений и садовой мебели и открыл балконную дверь. Тут же внутрь ворвался прохладный ветер, стали слышны волны, набегающие в отдалении на галечный пляж. Балкон оказался широким, и по его углам залегла темнота. Повар резко повернулся к Вере:

Сначала приехали только я и моя жена. Мы поселились в квартире рядом со стадионом «Филадельфия»: первый подпольный дом, снятый под вымышленным именем. В течение нескольких месяцев мы изучали ситуацию. Мы изучали неровную географию самоорганизации рабочих в Мирафиори. Мы установили контакты с Potere operaio, которая была внепарламентской группой, наиболее представленной в Fiat.

– Вот!

Мы убедились, что вокруг нас есть рабочий район – единственный, который интересовал нас в то время – действительно очень воодушевляющий и боевой, что привело нас к новому типу размышлений. Если мы хотим двигаться вперед на этой территории, подумали мы, мы должны изменить понимание нашего присутствия на фабрике и наших отношений с другими компонентами движения. Так начался пересмотр роли «бригад» внутри и вне завода, разделение на «полюса» и «колонны» с развитием настоящей подпольной групповой компартизации.

Она вышла следом за ним и в тусклом свете, проникавшем из зимнего сада, увидела мужчину, скрючившегося в углу у каменного парапета. Колени у него почти доставали до подбородка. Странная поза, особенно учитывая его седину и явно пожилой возраст. А старики обычно не сидят вот так на полу, потому что потом трудно вставать, суставы хрустят. Да и кто будет сидеть на каменном полу в конце октября. Свет создавал странные тени на его лице: мужчина казался сердитым и возмущенным.

Вначале мы посвятили себя организации практически ежедневных «листов борьбы». Написанные изнутри отделов, они рассматривали рабочий цикл и его критические точки, информировали о росте борьбы рабочих, выпускали призывы и повестки о собраниях. Мы распространяли многие сотни таких листков, которые затем собирались в «дневники борьбы», опубликованные в контр-информационных газетах. Тем временем некоторые «синие комбинезоны», близкие к Potere Operaio, такие как Кристофоро Пьянконе и Лука Николотти, стали нашими боевиками. К нам также присоединился Анджело Басоне, один из молодых лидеров секции PCI внутри Fiat.

На нем был черный пиджак, светлая рубашка непонятного цвета. И почти вся – в крови. Кровь была и на каменном полу, и на стене. Как будто его ударили ножом, но только ножа поблизости видно не было.



Марио Моретти в тюрьме



В то время туринская фабрика приближалась к своему самому жестокому циклу борьбы, кульминацией которого станет великая оккупация Мирафиори осенью 1973 года. Власть рабочих на фабрике проявлялась в постоянных внутренних маршах, которые часто перерастали в настоящие столкновения. Красные платки», наиболее политизированные и активные рабочие, были выделены и наказаны, с увольнениями и переводами, ненавистными контролерами и боссами. Желтый профсоюз на службе у начальства считался самым коварным врагом, которого нужно было победить. Мы работали прежде всего над тем, чтобы попытаться разрушить систему контроля и шпионов на конвейерах и вокруг маршей протеста.

В кипящем климате тех дней было легко перейти к реальным действиям. Так, в Турине мы сожгли десятки машин шпионов и провокаторов. Излишне говорить, что эти микро-атаки быстро сделали нас популярными среди широких слоев работников Fiat. Настолько, что в течение очень короткого времени мы получили настоятельные просьбы «сделать что-то большее».

В феврале 73-го мы схватили на улице Бруно Лабате, главу фашистского профсоюза Cisnal. Мы отвели его в квартиру и допрашивали несколько часов. Он рассказал нам о механизме, с помощью которого Fiat нанимает сотрудников правого крыла, чтобы шпионить за протестующими рабочими и создавать провокации. На следующий день, вместе с Маргеритой, Феррари и Бонавитой, я отвожу Лабате к машине перед первым выходом на Мирафиори, когда заканчивается смена. На глазах у сотен рабочих мы вытаскиваем его из машины, приковываем наручниками к фонарному столбу и вешаем ему на шею обычный знак. Затем, с открытым лицом, мы спокойно раздаем наши листовки BR и уходим, не вызвав аплодисментов. Лабате стоит на столбе до приезда полиции, больше часа, окруженный рабочими, которые говорят ему всякие гадости. И никто не открывает рта, чтобы предоставить какую-либо полезную информацию для нашего опознания.

К тому моменту круг наших единомышленников в Fiat стал очень большим.

Отношения с лидерами Potere Operaio у нас не складывались.

При различии позиций между нами существовала открытая конфронтация и широко распространенная солидарность. Я помню, как несколько раз встречался с Тони Негри на роскошной вилле его друга Карло Саронио, 11 недалеко от Турина. Он довольно критически относился к нашему способу представления о конспирации внутри движения, но наибольшие расхождения касались его мнения о PCI. Негри очень резко относился к Коммунистической партии, которая, по его мнению, оставалась полностью встроенной в доминирующую систему власти. Мы с товарищами из БР были решительно более эластичны, не столько из-за идеологических разногласий или различий в анализе, сколько по практическим причинам: рядом с нами на заводе работало много рабочих, которые все еще были членами профсоюзов и секций PCI.

Мы не могли позволить себе плохо относиться к партии Берлингуэра.

В конце 73-го года на заводе Fiat и других связанных с ним туринских заводах у нас было около двадцати бригад, каждая из которых состояла из четырех или пяти человек. Однако вокруг этих «завсегдатаев» была целая зона сочувствующих, состоящая из сотен рабочих.

Осенью оккупация Мирафиори стала грандиозным событием: непрерывные внутренние марши, перекрытые все отделы, ворота, сотни красных флагов на стенах по периметру, вся фабрика на три дня практически в руках рабочих. Чтобы дойти до этого момента, потребовалось более десяти лет роста автономной борьбы. Каким-то образом движение «массового рабочего» – неквалифицированного, недовольного работой, почти всегда южного – завершило путь, начатый в 62-м году первыми забастовками, не объявленными профсоюзом, и столкновениями на площади Статуто.

В тот момент борьба за продление контракта с металлургами, энергетический кризис, угрозы массовых увольнений – все это вместе взятое создало взрывоопасный климат. И именно этот взрывоопасный климат и наши предыдущие успехи убедили нас сделать шаг вперед.

Мы выбрали кавалера Этторе Америо, потому что, будучи главой отдела кадров Fiat Auto и старым менеджером на заводе со времен Валлетты, он был символом «босса» и знал все секреты вербовки того резервуара шпионов и провокаторов, которых мы избрали своими прямыми противниками…

Сообщения о том, что всё это якобы делают правительственные провокаторы, были ложью.

Прежде всего, механизм был подтвержден и описан нам Лабате. Но у нас была уверенность благодаря собственному эксперименту. По указанным им каналам нам удалось нанять внешне деполитизированного молодого человека, которого устроили работать в литейный цех – адское место. Вскоре после его прибытия к нашему другу осторожно подошли «желтые боссы» и предложили ему, в обмен на улучшение условий труда, следить за «горячими головами» и докладывать об услышанных речах.

Короче говоря, сомнений не было: Америо был правильным человеком.

Похищение было подготовлено мной, Маргеритой, Феррари и Бонавитой, но некоторые товарищи из миланской колонны также пришли нам на помощь. Мы поймали Америо утром, под его домом, прямо в центре Турина. Обычное «следуйте за нами», «садитесь в машину», затем вата на глаза, и все по сценарию, никаких проблем. Мы отвезли его в квартиру, где подготовили небольшую звуконепроницаемую комнату. Никакого насилия над ним не применялось, наоборот, поскольку было холодно, мы купили ему подходящую одежду.

Накинув на голову капюшон, я допросил похищенного. На самом деле это был долгий разговор. Я попросил его рассказать мне о стратегии компании, о технике внутреннего контроля, о критериях отбора при приеме на работу. Он также начал обсуждать политику. Но как, – воскликнул он, искренне удивляясь, – Fiat пытается открыть заводы в СССР, у нас там все идет очень хорошо, никогда не было забастовок, рабочие работают без протеста. И вы говорите мне, что хотите революции, чтобы создать общество по образцу советского!

Временами он выглядел скорее озадаченным и пораженным, чем ожесточенным своей судьбой. Я объяснил ему, что нам нужна социальная система, способная жить по идеальным принципам коммунизма, а не общество по советской модели. Но, в конце концов, бедный кавалер Америо был прав, когда повторял мне: «Я просто не понимаю вас».

Разумеется, его освобождение было запланировано. В то время ликвидация похищенного человека не приходила нам в голову. Мы не ставили никаких четких условий для его освобождения, потому что не хотели подвергать себя перетягиванию каната, которое могло привести к проигрышу. В то время самым острым вопросом на Fiat был вопрос о фонде увольнений: в своих листовках мы давали понять, что заинтересованы в том, чтобы руководство компании пошло на попятную в этом вопросе. Когда поступил соответствующий сигнал, мы сочли это удовлетворительным quid pro quo для освобождения.

Рано утром мы вернули Америо его одежду, вернули деньги и личные вещи. Я взял его под руку, сказал ему: «Теперь мы отвезем тебя домой», и оставил его в сквере возле церкви Великой Матери.

Это шумное и ненасильственное действие вызвало резкий рост котировок BR. Боевики Potere operaio и Lotta continua выразили свою признательность. Но на самом деле похищение Америо не помогло нам добиться конкретного политического успеха в борьбе рабочих. И я понял, что мы должны изменить нашу цель.

* * *

Продление контракта с металлургами было подписано профсоюзами на условиях, совершенно отличных от тех, за которые боролся заводской авангард.

В то утро в половине пятого я грелся у костра перед первыми воротами Мирафиори вместе с десятками товарищей рабочих. Когда прибыли боевики PCI с «l\'Unità» в карманах и мы увидели заголовки о подписании контракта, в нас взорвался гнев. Красные платки» почувствовали себя преданными. «Это отвратительно, – кричали они, – мы оккупируем фабрику, потому что хотим, чтобы боссы пришли сюда и подписали контракт у нас на глазах, а эти продажные профсоюзы договариваются за нашими спинами, в Риме!». Они сожгли «l\'Unità», выгнали коммунистов за ворота, полетели удары и жестокие оскорбления. И внутри БР начались новые дебаты.



Мы в Турине, но также и в Милане, до этого момента двигались по линии полностью рабочего класса. Мы думали, что именно крупные заводы – это привилегированные места, где мы можем проверить наш подход и дать созреть революционному авангарду. Вместо этого, после поражения, мы поняли, что даже рабочая власть не может расти сама по себе, оставаясь в рамках заводов. Тяжелые» решения были приняты в Риме. Мы должны были атаковать змею с головы. Поднять уровень нашего противостояния, напрямую столкнувшись с политической властью, то есть с центральными структурами государства и аппаратом управления, управляемым христианскими демократами.

Так началась новая фаза нашей истории: атака на сердце государства.

Вооруженный побег

После нескольких недель пребывания в Казале мне удалось установить контакт с товарищами на воле…..

Я не могу сказать, как именно это было, потому что канал проходил через людей, которые не были под следствием. Однако связь работала хорошо.

Извне мне писали, что хотят меня освободить, и просили изучить различные возможности. Тюрьма была очень хорошо оборудована против классических побегов изнутри: толстые стены, решетки, которые невозможно перепилить, множество замков, сигнализация. Но она была не так хорошо защищена от нападения снаружи: всего трое ворот в камеры, мало вооруженных патрулей. Я передал эти наблюдения Маргерите, добавив, что лучшее время для налета – между полуднем и часом дня, когда я нахожусь в воздухе, вне камеры.

Стратегическое направление долго обсуждало, стоит ли решаться на такую рискованную военную операцию. Некоторые товарищи, в том числе Фабрицио Пелли, были против: они считали, что удобнее консолидировать организацию, следуя традиционными путями, связанными с фабрикой и общественными движениями в районе. Моретти колебался. Маргерита навязала себя, поддерживаемая значительной частью колонны Милана и Венето.

Действие было решено. Телеграммой, написанной цифрами, они сообщили мне о назначенном дне: «Посылка с запасными рубашками придет завтра…». Но они неправильно прочитали мое сообщение, и вместо того, чтобы напасть в час дня, они прибывают в 4 часа дня: в самое неподходящее время, во время смены смены, когда охранников вдвое больше обычного, а заключенные заперты в своих камерах для контроля. На этот раз, однако, удача помогает мне.

– Кто это?

Когда по коридору проносится заключенный, кричащий, что в ротонде вооруженные люди, проверка в моем крыле только что закончилась, и охранник всего несколько минут назад снова открыл мою камеру. При этом известии охранники застывают на месте, возможно, опасаясь общей перестрелки и не желая рисковать своими шкурами. Мое сердце подпрыгивает в горле. Вот мы и пришли, думаю я, с опозданием, но мы пришли…

– Я же все сказал по телефону. – Молодой человек начинал что-то подозревать. – А вы вообще кто?

В такие моменты страху нет места. Тело заряжено адреналином, и волнение преодолевает все.

– Нам не все данные передают. – Вера показала удостоверение.

Я сразу же бегу – полгода в тюрьме позволили мне обрести заметную физическую форму – мчусь по двадцатиметровому коридору, плюхаюсь на лестницу и оказываюсь перед закрытыми воротами. На другой стороне я вижу Маргериту с красивым париком и пять или шесть товарищей, одетых в синие комбинезоны работников Sip, с автоматами наизготовку и ручными гранатами наготове. Маргерита приказывает одному из помощников открыть огонь. Тот дрожит и не может вставить ключ. Через решетку пропускают пистолет на случай, если кто-то подойдет ко мне сзади. Наконец ворота широко распахиваются, и я выбрасываюсь наружу. Снаружи здания несколько ядер товарищей, которые перерезали телефонные провода и охраняют улицу. Три машины готовы к отъезду. Я сажусь в первую, и они все расходятся в разные стороны.

К счастью, в кармане сумки ей удалось его быстро нащупать. Держала она его так, чтобы свет попадал на фотографию.

Операция прошла безупречно, без единого инцидента, даже не пришлось сделать ни одного выстрела.

– Инспектор Стенхоуп. А вас как зовут?

Около двадцати человек участвовало в операции. И использовалось около пятнадцати угнанных машин. Это была очень сложная организация. Я помню, что с группой, которая сопровождала меня при побеге, я совершил шесть смен машин. И на каждом пункте, где происходила смена, стояли вооруженные товарищи.

– Алекс Бартон.

Несомненно, я испытал огромное счастье, когда увидел свою жену. Но в те моменты все было нацелено на действие. Действовать нужно было быстро и по порядку: было так много неотложных дел, о которых нужно было думать.

– Хозяйка – ваша мать?

В конце дня вместе с Маргеритой и одним из наших спутников мы прибыли в заранее оговоренное убежище – дом на берегу моря в Алассио. Тогда, наконец, напряжение спало, и я смог дать волю своей радости. И эмоциям тоже.

Вера сначала решила, что молодой человек здесь просто работает, так что в голосе ее звучало явное удивление.

Это было трудно, потому что в моей любовной картине Маргарет всегда занимала очень высокое место.

– Мы оба здесь всем управляем. Я ее деловой партнер. Хотя порой так и не скажешь.

Тон у Алекса был недовольным, и, очевидно, он пожалел, что произнес последнюю фразу вслух. Сейчас явно не лучшее время для высказывания собственных обид.

Однако я хотел бы прояснить одну вещь. Этот поступок вполне можно рассматривать с личной и романтической точки зрения, но по сути это была политическая акция во исполнение одного из кардинальных принципов вооруженной борьбы – освобождения пленных. И мой случай не был уникальным: Ульрике Майнхоф также освободила товарища Андреаса Баадера. С другой стороны, план, разработанный Маргеритой и «Красными бригадами», предусматривал не только штурм тюрьмы Казале, но и побег Франческини из старой тюрьмы Кунео. Он должен был состояться накануне вечером и пройти самым традиционным образом. Пропилив решетку ворот, он должен был найти машину с тремя товарищами, ожидавшими его. К сожалению, один из заключенных поднял тревогу, когда дорога уже была открыта, и бедняге Франческини преградили путь в самый прекрасный момент.

– Не хотите узнать, что произошло? Вам надо поговорить с…

– Не переживай, поговорю. Но для начала расскажи мне о пострадавшем.

Банды внутренних районов

Вера терпеть не могла, когда ей указывали, как нужно делать ее работу. Она взяла парня под локоть и вывела обратно через стеклянную комнату странной формы в коридор.

Я скрывался в Алазио около месяца. Я обсудил с остальными, что делать, и мы решили перегруппировать колонны: Маргерита останется в Турине, Моретти отправится в Рим, а я перееду в Милан.

– Вот здесь и поговорим. Нечего топтаться на месте преступления.

В тот момент мы были очень заинтересованы в создании колонны и в Риме, где Франческини после похищения Сосси уже работал над установлением контактов с сетью товарищей, но там все еще не было нашего организованного присутствия.

Она заметила небольшое помещение, где сходились два коридора. Там стояли кресла и низкий журнальный столик, заваленный деловыми газетами и литературными журналами. Окна не было, и свет шел лишь от тусклого бра с красным абажуром.

Франческини не ездил в Рим, чтобы подготовить похищение Андреотти: такого проекта БР никогда не планировал. Он должен был изучить ситуацию и понять, в каком районе рабочего класса, в Помеции или в другом месте, может произойти интервенция Красных бригад.

Это место не казалось самым подходящим для чтения, а весь дом больше смахивал на декорацию, где вряд ли занимаются каким-то настоящим делом. Вера осторожно опустилась в кресло, Алекс сел напротив.

Что я знаю точно, так как он сам рассказал мне это как анекдот из своего пребывания в Риме, так это то, что, гуляя по центру, он пару раз случайно встретил Андреотти, который ходил по тому же маршруту более или менее каждый день. Так что Франческини мог подумать, что эта привычка благоприятствует возможному похищению: но это была только его идея. И это был эпизод, который потом, очевидно, преувеличили.

– Где все остальные? – спросила она. Обычно подобные происшествия всегда привлекают публику.

К тому моменту в нашей жизни изменилось почти все: во внутренней жизни организации, во внешних контактах и в политической работе. Изменился климат, изменилась воля рабочих, изменился бунт молодежи. Внепарламентские группы вымирали, и вырисовывалась другая география несогласия.

– Я сказал подождать в гостиной.

Вернувшись в Милан, мне практически пришлось создавать новую колонну. Со мной были, в частности, Фабрицио Пелли и Аттилио Казалетти, два бывших рабочих из Реджо-Эмилии, Джорджио Семерия, только что вышедший из тюрьмы, Пьерлуиджи Дзуффада из Sit-Siemens, Винченцо Гуальярдо из Magneti Marelli, Надя Мантовани, пришедшая из Potere operaio в Местре, Анджело Базоне, бывший рабочий Fiat. К этому времени полиция уже неустанно преследовала нас, и наше подпольное существование стало более суровым и организованным. У нас была очень мощная логистическая структура, которая имела очень высокую экономическую стоимость. Мы использовали множество поддельных документов и несколько автомобилей с поддельными номерными знаками. Для безопасности, помимо квартиры, в которой он жил, у каждого из нас было еще как минимум одно убежище, адрес которого не должен был быть никому известен. В то время у меня было три квартиры и пять или шесть разных имен, каждое из которых имело свой набор фальшивых документов.

– А они всегда делают то, что ты говоришь, да?



Алекс не ответил, и Вера продолжила:

Место нападения на Альдо Моро

– Что можешь рассказать об этом мужчине с балкона?



– Вы что, не узнали его?

Когда я возобновил контакты с рабочими Pirelli, Alfa и Siemens, я столкнулся с чем-то новым: товарищи, объединенные в заводские бригады, выражали свое недовольство ситуацией, которую они считали окаменевшей и стерильной. Около пятидесяти из них сказали мне, что готовы активно присоединиться к Красным бригадам, потому что им надоело продолжать работать на заводе, где уже ничего нельзя было сделать. Только на Magneti Marelli существовал внутренний очаг борьбы, еще способный вовлечь товарищей.

Вопрос прозвучал как-то высокомерно. Очень похоже отреагировал официант в одном ресторанчике, когда Вера пыталась заказать чипсы.

– Знаменитость какая-то?

Это был симптом тревожного упадка рабочей линии, которая характеризовала первую историческую фазу БР. Близкие нам рабочие теперь хотели выйти с заводов, чтобы принять участие в атаке на сердце государства. Но изменился не только климат на заводах: различные внепарламентские группы вступили в кризис, и в движении появилось новое поколение молодых людей, к которым я смог приблизиться благодаря молодому человеку, с которым у меня были очень близкие отношения.

– Это Тони Фердинанд. Профессор Тони Фердинанд. Ученый, обозреватель и эксперт по искусству. Наверняка видели его в «Культурной передаче». А на «Би-би-си-4» у него вышел многосерийный фильм о современной прозе.

Это были Вальтер Алазия. Когда я встретил его в миланской глубинке, ему было двадцать лет: сын рабочих, все еще гордившихся своим трудом, он принадлежал к той новой реальности рассерженных молодых людей, родившихся в заброшенных центрах промышленного пояса, Сан-Донато, Десио, Сан-Джулиано, Сесто-Сан-Джованни. Сполитизированная молодежь, живущая за счет воровства и нелегальной работы, индивидуалисты, но с сильным чувством социальной солидарности.

Ответа Веры Алекс дожидаться не стал – вряд ли она постоянный зритель «Би-би-си-4».

Вальтер познакомил меня с бандами молодых людей, которые начали прибывать в Милан из глубинки. Сначала я заинтересовался ими как социальным явлением, выражением острого недомогания, которое проявлялось уже не на политической, а на экзистенциальной почве. Потом отношения стали более тесными. Они говорили мне о своих проблемах, которые были связаны с контролем над районами: фашисты больше не в счет, говорили они мне, но есть постоянные патрули карабинеров: «Это они отбирают наше пространство, если мы на время сожжем их микроавтобусы, они перестанут ездить повсюду…».

Сначала я был озадачен. Какой смысл в том, чтобы бить машины карабинеров? Потом ребята повели меня по своим районам, и я увидел десятки патрулей с винтовками на плечах, по-военному охраняющих территорию. Я понял, что в этих кварталах они были очевидным символом угнетения, которое испытывали многие. И я убедился, что для «БР» может быть чрезвычайно важно развивать связь с этой новой областью социального бунта. Мы должны были попытаться политизировать эти банды. Так, мы научили их пользоваться зажигательными канистрами и вместе с ними сожгли около 15 фургонов карабинеров, припаркованных в казармах: действия, которые, частично, были утверждены листовками БР.

– Боже, какой кошмар! – продолжил он. – Мы больше никогда никого из Лондона не сможем пригласить. Что про нас будут писать? «Сумасшедшие студенты режут глотки преподавателям!» Этих придурков и так сюда не заманишь…

Этот мой выбор не был одобрен многими товарищами из других колонн и Франческини в тюрьме: они утверждали, что вместо того, чтобы множить мелкие атаки, необходимо стремиться к качественно важным действиям с четко определенным стратегическим значением.

– Значит, он здесь преподавал?

Появились первые контрасты между более закрытым и военным подходом БР и моей концепцией более разбавленной политической роли в социуме.

Но особой любовью не пользовался, решила Вера, раз в первую очередь Алекс подумал не о несчастном человеке, а том, какую рекламу им сделает этот случай.

Внутренние разногласия нарастали, и я оказался в открытом контрасте с частью организации. Контраст, который касался самой роли группы. Вы хотите участвовать в классовом столкновении? БР поможет вам в некотором роде, – сказал я. Вы хотите участвовать в наших акциях? Вступайте в организацию и становитесь подпольщиками, говорили другие.

– Да, он почтил нас присутствием.

Однако пока Маргерита была жива, а я был свободен, моя линия оставалась преобладающей.

Алекс понял, что Вере требуется чуть больше информации, и объяснил:

Она была очень волевой и решительной, с большим желанием делать и организовывать. В какой-то период она был притягательной силой и могла бы стать лидером того нового поколения бригадиров, в которое я верил. Вместо этого она пала жертвой непонимания бригадиров и погибла от этого.

– Он приезжал в Дом писателей раз в пару лет, выступал в роли наставника. Давал понять, что оказывает моей матери огромную услугу. Они давно знакомы. И он очень помог, когда мы организовали писательские курсы.

После моего ареста миланскую колонну возглавили Аццолини, Бонисоли и другие товарищи с ориентацией, сильно отличающейся от моей. Почти все, кто был со мной, постепенно покинули организацию, потому что не узнали себя в новом руководстве. Алазия, оказавшись в полной изоляции и разочаровании, пережил период глубокого кризиса. Однажды он хотел пойти и довериться своей матери, с которой его связывала большая привязанность, но полиция следила за квартирой в Сесто Сан Джованни. Вальтер оказался в окружении. Он несколько раз говорил мне, что не хочет оказаться в тюрьме любой ценой: была перестрелка, в которой он убил двух полицейских, был ранен и упал на землю в маленьком дворике. Затем, когда прошло несколько минут после перестрелки, его схватили и убили на месте.

Парень помолчал и, чтобы не показаться слишком черствым, добавил:

После моей жены он был вторым товарищем из «Красных бригад», хладнокровно расстрелянным полицией. И не последним.

– Мне очень жаль. Поверить не могу, что его больше нет.

– Давно вы его знали?

Нет сомнений, что с моим присутствием в Милане все сложилось бы по-другому. При этом я не хочу утверждать, что я непременно достиг бы более блестящих политических результатов, чем те, которые были достигнуты в действительности. Общая структура БР в период между 76-м и 77-м годами уже поскрипывала: новые социальные требования, следствие инверсии экономического цикла, нагружали наши стартовые схемы, которые также начали переставать соответствовать потребностям того, что позже будет определено как движение 77-го года.

Вопрос Вере показался забавным. Этот паренек совсем молоденький, наверное, проработал здесь всего ничего.

– Да сколько себя помню, с детства. Тони работал с моей мамой в колледже Святой Урсулы. Когда ее впервые опубликовали, он написал хорошую рецензию, мамина карьера пошла в гору.

Не знаю, удалось ли бы мне найти решение этой дилеммы. Конечно, товарищи, оставшиеся на свободе, не смогли.

Вера не очень понимала, как у них все устроено. Что еще за колледж Святой Урсулы? Какой-то неведомый мир.

– Она тоже писательница?

Усадьба Спиотта

Маргерита Кагол умерла 5 июня 1975 года в усадьбе Спиотта, где она держала в плену промышленника Валларино Ганчиа. Карабинер Джованни Д\'Альфонсо также был убит в перестрелке.

– Конечно. Миранда Бартон! – Алекс помолчал немного. – Но сейчас она уже не так популярна. Ей только не говорите, что никогда про нее не слышали. Она очень расстроится.

Это был наш первый захват в целях финансирования. До этого времени мы добывали деньги путем ограбления банков: действия, в которых мы стали большими экспертами и которые мы могли осуществлять без инцидентов, мобилизуя многочисленные группы вмешательства для довольно мелких целей.

– Прости, приятель, у меня не так много времени, чтобы читать всякие сказочки. С моей-то работой.

Через толстые стены дома донесся далекий звук полицейской сирены. Местный наряд полиции решил во всеуслышание возвестить о своем прибытии. Зачем сирену-то включили? Захотели распугать всех овец и тракторы в придачу?

Но, как я уже сказал, со временем организация становилась все больше и больше, а требования подполья – все более сложными и обременительными. Денег от грабежей уже не хватало, и казалось слишком рискованным чрезмерно умножать нападения на банки, которые часто приносили лишь небольшие суммы. В апреле 1975 года Маргерита, Моретти и я встретились в доме в районе Пьяченцы, чтобы обсудить, что делать: мы решили, что пришло время последовать примеру латиноамериканских партизан, которые уже некоторое время похищали промышленников, чтобы финансировать себя.

– Что мистер Фердинанд конкретно здесь делал? – Вера продолжила разговор. – Вел курс «Литературное вскрытие»?

Мы изучили короткий список имен, представленный туринской колонной. Мы выбрали Ганчиа, потому что с ним мы могли действовать в хорошо знакомой нам области, потому что операция не представляла особых трудностей, потому что он был очень богат и потому что мы знали, что он финансировал фашистские организации. Мы хотели запросить выкуп в размере около одного миллиарда, но, прежде всего, мы стремились к быстрому, простому и наименее рискованному похищению.

– Ну, в теории – вроде того.

Я не входил в оперативную группу, потому что был в розыске, у полиции были мои фотографии, я не мог легко передвигаться.

Вере вновь показалось, что в голосе молодого человека сквозила какая-то обида. Похоже, не так все просто. По крайней мере, ей хотелось, чтобы все было не просто. Она любила вгрызаться в расследование зубами, любила доказывать всем, какой она блестящий сыщик.

Мы изучили передвижения Ганчиа и решили, что поймаем его на проселочной дороге, по которой он обычно ездил в «Камиллину», свою виллу-замок в Канелли, недалеко от Асти. Акция состоялась в 15:30 4 июня и прошла без заминок. Как только за ним пришли, промышленника погрузили в фургон и отвезли в усадьбу Спиотта, расположенную на холмах Акуи Терме.