— Быстрее, — сказал Сергеев и затвердил, как молитву: — Быстрее, давай быстрее, быстрее…
– Я имела в виду, – произнесла она, едва сумев не поморщиться от досады на свой неудачный выбор слов, – что за всем стоит что-то совсем новое либо, наоборот, крайне старое. Возможно, древняя магия…
Со стороны они, наверное, смотрелись комично. Мужчина и мальчик, который его поддерживал. Оба грязные, мокрые, с громоздкими рюкзаками, увешанные оружием. Многоногое, многорукое существо, неровно ковыляющее по земле, с кряхтением и стонами перебирающееся через поваленные деревья, продирающееся сквозь кусты, разрывая одежду о ветви. Но, на их счастье, со стороны их никто не видел, а сами они оценить комизм ситуации не могли — не до того было, да и, с их точки зрения, ничего смешного в этом не было. Было больно, холодно и страшно. И не хотелось умирать. Совсем не хотелось.
– Древняя магия не создает дурацких монстров, чтобы пугать детей.
Они ломились через заросли орешника напрямик, шумно, но даже через треск ломающихся веток Михаил слышал мерные звуки лопастей, вращающихся на холостом ходу и громкие голоса высаживающихся из вертолетов охотников. Задача была одна — уйти как можно дальше от места падения. Овраг, расширяясь, продолжался на север, туда, где, если Сергеев точно помнил карту, протекала река. Доходил ли овраг до реки или не доходил — карта об этом не говорила. Рельеф в этих местах менялся от сезона к сезону.
– Нет, мой господин, но в дело вовлечены весьма могущественные силы. Существует вероятность, что они нашли себе сосуд…
Было бы здорово, если бы овраг вывел их к руслу.
– Домыслы! – резко выкрикнул собеседник. – У тебя дом горит, а ты строишь дикие теории, кто мог его поджечь. Мне казалось, твои газетчики занимались расследованием?
Река, текущая неподалеку, петляла среди подлеска, потом ныряла вглубь лесного массива и вновь вырывалась к полям, очерчивая заболоченную пойму черной лентой воды, прихваченной у заросших густым камышом берегов тонким и прозрачным, как пластинки слюды, ледком.
Выйдя к реке можно было нырнуть в чащу, можно было бы просто схорониться в одном из многочисленных буреломов. И, что важно, а мысль об этом не оставляла Сергеева ни на секунду, оттуда было достаточно близко до места встречи с Али-Бабой и его разбойниками.
– Верно, сир. Но насколько мне известно, им тоже пока не удалось выяснить ничего определенного.
Конечно, шанс на то, что Али-Баба их дождется, несмотря на опоздание, был, но…
– Насколько тебе известно?
Сколько он будет ждать? Сколько еще продлится игра в прятки с этими орлами на новейших «вертушках»? И продлится ли она вообще? Договаривались о люфте в двенадцать часов. Человеку, непривычному к атмосфере Зоны совместного влияния, высидеть эти часы в месте рандеву, в полуразрушенном дебаркадере, который Волной зашвырнуло бог знает куда, посреди Ничьей Земли было нелегко. Даже справить нужду, отойдя на несколько шагов в сторону, шарахаясь от каждого звука — от хруста ветки, звериного или птичьего крика, — требовало выдержки и умения держать себя в руках. Всегда существовал риск закончить сей естественный процесс или в качестве чьей-то мишени, или, что было еще неприятнее, в виде чьего-нибудь обеда. Али, конечно, парень непростой, но все же не железный. Будем надеяться, что дождется. А то ищи его потом по миру…
– Я вас предупреждала, мой господин. Винсента Бэнкрофта не так-то легко контролировать.
– Это мы еще посмотрим. А что там с твоим ручным полицейским?
Они продолжали двигаться на север — стены оврага почти сомкнулись впереди, но проход был. Молчун, а за ним Михаил протиснулись в узкую щель между склонами, перелезли через несколько лежавших поперек лога бетонных столбов, частично раскрошившихся от удара о землю, сырости и времени. И зашлепали дальше — уже по колено в ледяной воде.
– Детектива-инспектора Стерджесса отстранили от расследования.
– В самом деле? Что ж, возможно, его руководство мыслит правильно. Пожалуй, нам тоже нужно кого-нибудь послать…
Сзади затрещали выстрелы — одиночные и очередями, несколько шальных пуль просвистело высоко над головами.
– Со всем уважением, милорд, но не думаю, что есть необходимость в столь радикальных мерах. Хотя ситуация накалилась, я уверена, что нам удастся восстановить контроль и обернуть ее в свою пользу.
Охотники вышли на исходные позиции, и сейчас очень многое зависело от того, кто и как ими будет руководить. Беглецов и преследователей разделяло не более трехсот метров — ерундовое расстояние для умелого человека. Выручало то, что уж кто-кто, а эти охотнички под пули лезть не будут — не тот кураж и мотивация не та.
– И каким же образом?
– Таким же, каким я всегда решала вопросы раньше, мой господин, – сказала доктор Картер, проводя рукой по волосам. – Нижайше прошу проявить терпение и позволить мне выполнить работу.
Если было правдой то, что рассказывал Оленин, а теперь Михаил имел причины ему безоговорочно поверить, их преследователи — это представители «золотой» молодежи и раскормленных нуворишей поздней формации. Те, кто уже не помнит российские мафиозные войны конца прошлого века, кто до сих пор считает Чечню мятежной провинцией, а Ничью Землю — заповедником для диких хохлов, попавших в экологический переплет. И они платят свои деньги за то, чтобы просто пощекотать нервы, и при этом не остаться лежать в неглубокой могиле, где-нибудь под Запорожьем.
– Хм-м. Что ж, будь по-твоему, Вероника. Но имей в виду, твое положение сейчас очень шатко. Что мы тебе дали, так же легко и отнять.
В овраг они не полезут, это точно. Если инструктор грамотный, то он разделит их на две группы, каждая из которых пойдет со своей стороны, держа под прицелом нижнюю тропу. Возьмут в клещи, прижмут огнем ко дну, если, конечно, догонят и обнаружат.
– Благодарю за предупреждение, сир. Если цель вашего звонка заключалась в том, чтобы довести до моего сведения эту угрозу, то заверяю, что я в полной мере сознаю риски.
– Не считай, что наши прежние теплые отношения дают тебе право на столь фамильярные заявления. Ты сейчас ходишь по очень тонкому льду, учитывая сокрушительное фиаско с этим делом.
Сергеев почувствовал, что боль в паху слабеет, а вот дышать становится все труднее и труднее. Лямки рюкзака резали плечи, во рту было солоно от крови, сочившейся из рассеченной губы. Он посмотрел на спутника.
Краем глаза доктор Картер заметила возникшего в дверях ассистента.
Молчун весь взмок, на скуле у него красовался синяк размером со сливу, глаза были испуганные, но выражение лица сосредоточенное, злое. Сдаваться он не собирался, бросать Михаила на произвол судьбы тоже.
– Прошу меня извинить, мой господин. Один момент. – Она выключила звук и прошипела: – Не сейчас, Джереми. Я же говорила: нельзя меня беспокоить.
– Виноват, но…
Бросив взгляд на странный прямоугольный предмет, выросший перед ними, Сергеев едва не расхохотался — посреди зарослей стояла телефонная будка. Без стекол, искореженная и измятая, будто ее пыталась прожевать Годзилла, но с сохранившимся на внутренней стенке телефонным аппаратом, правда без трубки — только оборванный провод торчал наружу. Эмаль, которой была выкрашена внутренняя панель, местами облезла, полопавшись, обнажая ржавое железо и разводы облюбовавшего будку грибка. Но глубоко процарапанную надпись «Люба сука! Мне не дала!» время затереть не сумело.
– Что такое? – раздраженно повернулась доктор Картер к ассистенту.
– Дело касается детектива-инспектора Стерджесса. Кое-что случилось.
«Ни театров, ни телевидения. Книги идут на растопку, — подумал Сергеев, цепляясь за бывший таксофон глазами. — Еще десять лет — и грамотных в Зоне совместного влияния не будет. Что тут читать кроме инструкции к переносной ракетнице? А надпись останется. Будет видна, пока будка не врастет в землю по крышу. Единственное свидетельство того, что существа, жившие здесь, когда-то умели читать и писать. След культуры».
Глава 57
Еще десять шагов, и памятник давно сгинувшей Любе и ее стойкости остался позади, а еще через пятьдесят шагов овраг кончился, и они с разбегу выскочили прямо в речку. Благо здесь было мелко — река делала поворот, отмель, на которой они стояли, намывало годами. Под противоположным берегом было глубже, хотя он был низким, почти вровень с водой. Сосняк, густо росший на нем, казался непроходимым.
Ханна смотрела в окно на мчащийся мимо нее мир, погруженный во тьму.
Сергеев оглянулся и узнал место. Правда, с этой точки он видел его впервые, обычно вот эту поваленную молнией сосну он осматривал, находясь выше и левее, вот с того места — с вершины склона над оврагом, там, где над рекой нависала кривая, изогнутая береза. Кто бы мог подумать, что они выйдут сюда так быстро — путь поверху был раза в два длиннее. Если погоня за ними пошла сразу же после посадки вертолетов, то все равно минимум десять минут у них есть. Шлепая застывшими от ледяной воды ногами по мелководью, они выскочили на пологий песчаный берег.
– Ты выглядишь рассеянной, – прокомментировал Бэнкрофт с водительского места.
— Туда, — скомандовал Михаил, махнув рукой в сторону сосняка.
– Если честно, то я впервые сижу в машине, которой управляешь ты, и немного занята, наблюдая, как жизнь проносится у меня перед глазами.
– Мой стиль вождения безупречен, – фыркнул начальник.
Молчун кивнул.
Словно по команде, автомобиль со встречной полосы громко посигналил.
– Какого черта ему нужно? Он вообще едет по другой стороне дороги.
– Думаю, проблема в том, что и мы тоже.
– Этим людям не угодишь.
На берегу они подобрали кусок бревна, и Сергеев в спешке примотал к нему оба рюкзака тем самым, хорошо знакомым Молчуну, красным капроновым шнуром. Проплыть с таким грузом на спине даже эти двадцать пять метров нечего было и думать. Поверх рюкзаков он привязал автоматы — свой и Молчуна, завернув их в куртки, и свою кобуру из грубой кожи, с обрезом «тулки» внутри. Потом оба быстро разделись догола, и Сергеев быстро запихнул одежду и обувь в плотный пластиковый мешок, который всегда лежал, на всякий пожарный, во внешнем кармане его «станка».
Ханна решила опустить глаза и принялась разглядывать свои руки в слабой надежде, что если оставаться спокойной, то тело расслабится и не так пострадает при неминуемой аварии. Эта идея родилась из-за статьи, которую они публиковали несколько недель назад. В материале сообщалось, что пьяница упал с трибуны футбольного стадиона и, как ни удивительно, невредимым отправился дальше. Чудо имело научное объяснение. По крайней мере, Ханна определенно чувствовала, что ей не помешало бы сейчас выпить.
— С Богом! — сказал он Молчуну.
«Ягуар» резко вильнул влево, вызвав новый поток чьих-то криков.
И они вошли в воду.
– Итак, – продолжил светскую беседу Бэнкрофт, – каковы твои умозаключения по поводу того, что происходит? Конечно, я-то обо всем уже догадался, но хочу проверить, внимательно ли ты следишь за событиями и насколько правильно сделаешь выводы.
Она обжигала, как пламя. Молчун и Сергеев переплыли речку, толкая бревно перед собой, и судорога, к счастью, не схватила никого из них. Берег был покрыт хвоей, но они так закоченели, что уколов игл, вонзавшихся в ступни, не ощущали. Сергеев в очередной раз подумал, что со стороны они выглядят как комические персонажи, Пат и Паташон, например, и от этой мысли ему стало совсем грустно.
– Ладно, – глубоко вздохнула Ханна. – Насколько я понимаю, Леон Гибсон, Филип Батлер и еще четверо членов этого мерзкого кружка собирались в зале «Рокси», и там их кто-то заметил.
Спрятавшись в чаще, Михаил достал из рюкзака пару кусков полотна, служивших полотенцами, а по случаю и перевязочным материалом. Они принялись вытираться с ожесточением, до красноты растирая кожу. Сергеев посмотрел на свою промежность и увидел на внутренней стороне бедра лиловый кровоподтек, накрывший и мошонку. На пару сантиметров левее — и все, отбегался бы наверняка. Болело ребро слева, плечо и губа, распухшая до размеров крупного киви. А так — просто молодец. Почти цел.
– Допустим, но зачем превращать их в вампиров?
Потом, одевшись, с трудом сдерживая стук зубов, они пили вонючий самогон из фляжки, найденной на одном из трупов у бронемашин. И от этого стало немного теплее и, самое главное, ушел страх, гладивший Сергеева по спине когтистой, шершавой лапой.
– Помолчи минутку, – сказала Ханна, закрывая глаза и задумчиво барабаня пальцами по коленям.
Они выскочили. В очередной раз выскочили. И тут Михаил вспомнил хруст в рюкзаке и даже не испугался — помертвел. Если лопнул контейнер, хоть он и из сверхпрочной керамики с оболочкой из армированного кевларовой нитью мягкого полимера, но лопнуть все же мог, то они с Молчуном уже покойники, пусть сами они этого еще не почувствовали.
– Что?
Но контейнер был цел. И его содержимое тоже. Двести граммов чистого бериллиевого порошка. Очень дорогой груз, бизнес с большими перспективами на будущее. Контейнеры с лекарствами, полевые госпитали, дизель-электростанции и еще много чего. Это обещал Али-Баба. Говорил уверенно, но обещать не значит жениться. Это Сергеев знал, даже не из прошлой — из позапрошлой жизни. Твердо знал. Наверняка. По собственному, очень печальному опыту. По наглядным примерам.
– Заткнись хоть на минуту…
Что хрустело — он выяснил сразу. Удар пришелся на термос из нержавейки и смял его, как картонный стаканчик. В одном месте тонкая сталь даже лопнула. То, что после такого удара у Сергеева просто болело ребро, можно было считать чудом — оно должно было просто разлететься на части. А вот с термосом чуда не произошло. Термос было жаль. Такой еще поискать надо. Молчун, любивший хлебнуть в дороге горячего чаю или бульона из кубиков и кипятка, с сожалением покачал головой.
Машина с визгом затормозила, спровоцировав лавину гудков от других участников движения. Ханна попыталась абстрагироваться от шума, чтобы поразмыслить. Кто-то сзади сигналил особенно настойчиво, чем вызвал недовольство Бэнкрофта. Он опустил стекло и завопил:
– Засунь свою бибикалку себе в…
— Не боись, — сказал Сергеев, улыбаясь. — Другой найдем. Есть, браток, один хороший магазин, с надежно заваленным входом, который я держу на черный день. Там этого добра…
– Винсент! – прикрикнула Ханна, не открывая глаз.
Молчун едва заметно улыбнулся в ответ. Одними кончиками губ, словно мим, только обозначивший, сыгравший эмоцию. Черная бандана, закрывавшая лоб, синяк на скуле и покрасневший от холода и сивухи нос, делали его похожим на заблудившегося в лесу, окоченевшего скаута.
– Он первый начал. Ха! Этот идиот вылезает. Он… – тон начальника изменился. – Э-э, да он настоящий громила. Фары давно пора поставить другие… Предположим, так и есть.
«Ошибочное, между прочим, мнение, — подумал Сергеев, крепя на бедре кобуру с «тулкой». — Какой он скаут? Он в свои годы — коммандос. Он знает не то, как костры надо с одной спички разводить, а как танки жечь, да людей, если сильно припрет, тоже. Я ничего о нем не знаю и, скорее всего, ничего и не узнаю никогда. Но какая, в сущности, разница? Он подставил мне плечо сегодня, я закрывал его своим телом сегодня. А завтра? Что будет завтра, если завтра все-таки будет?»
Он ударил по газам, отчего Ханну вдавило в кресло. Они миновали полосу машин, чьи водители выражали свое раздражение громкими гудками, и наступила блаженная тишина.
Сергеев пожал плечами. С противоположного берега, приглушенные расстоянием и стволами деревьев, донеслись голоса.
– Иисусе, – хмыкнул Бэнкрофт. – Даже я считаю, что это было опасно.
— Ну вот, — сказал Михаил, — вот и гости дорогие пожаловали. К реке они, конечно, спустятся. Там бы их и встретить — радушно и по-свойски. Но мы их трогать не будем, да, Молчун? Нам время терять нельзя. Нам идти надо.
– Фильмы! – стукнула по приборной панели Ханна, открывая глаза.
Молчун двинул бровью, показывая, что лучше бы гостей все-таки встретить, пусть порадуются приему, но раз надо идти, то он, в принципе, согласен.
– Что?
– Подумай. Что-то – или кто-то – видит еженедельные собрания этой шайки слизняков и слышит их рассказы о том, как они воспользовались уязвимыми местами женщин. Кем покажутся эти подонки наблюдателю?
Замурзанная мордаха, спутанные, грязные волосы, торчащие из-под банданы. Его б под душ, под горячий, а не в ледяную реку. Не мужика здоровущего на себе тащить, под пулями да осколками, а в школу, на дискотеку с девчонками. Хотя где теперь те дискотеки? Девчонки-то есть, а вот дискотеки — это теперь из зарубежной жизни. Вывести бы его к цивилизации — в Москву, Львов или, на худой конец, в Донецк. Справить документы — это не проблема при старых контактах и при новых, кстати, тоже. И ведь спрашивал его неоднократно, предлагал, а Молчун только хмурился и мотал головой. Да и сам Михаил понимал, что Маугли в сравнении с Молчуном — просто легкий случай. Что такое человеческий детеныш, воспитанный волчьей стаей, в сравнении с мальчиком, который, родившись в обычной семье, лишился не только родителей, но и мира, в котором начал жить, и попал в мир, где даже волчьи законы были верхом гуманности? В мир, где слабого надо пристрелить? Где убивать — не грешно, а необходимо, как дышать? Где за проволочными границами, за минными полями и сенсорными датчиками, за хитроумными системами защиты живут миллионы благополучных людей, которые и думать забыли о тех, кто остались бедовать за оградой? Что же необычного было в том, что Молчун не хотел отсюда уходить? Или не представлял, как это сделать?
– Монстрами.
«Кто бы мог подумать, — Сергеев потер ладонью саднящий бок, — что в какой-то момент у меня не будет никого более близкого, чем этот паренёк?»
– Именно. Такими же, как в фильмах на тематических вечерах в «Рокси». Что бы ни представляло собой то создание, оно явно обосновалось там и воспринимает мир сквозь призму кино, потому и превратило шестерку негодяев в нечто, что отражает их внутреннюю сущность.
Ему хотелось обнять Молчуна, прижать его к себе, сказать ему, что у него никогда не было сына, но он бы так хотел, чтобы его сын был таким же самоотверженным и смелым парнем…
– Звучит логично, – согласился Бэнкрофт. – Хотя, если говорить начистоту, можешь называть нашего преступника «оно» сколько душе угодно, но я считаю, что это наверняка женщина. – Он принялся бешено жестикулировать, оторвав от руля обе руки, что не в лучшую сторону повлияло на стиль вождения. – Привидение кинотеатра! Ну конечно! Рыдающая девушка!
Но в очередной раз застеснялся своих чувств. Прошедшие годы научили его быть сдержанным, хотя Сергеев понимал, что это, скорее, не сдержанность, а наступающая бездуховность. О какой духовности можно говорить в мире вседозволенности? Но ведь Молчун — тоже дитя этого мира.
– Что? – не поняла Ханна.
Он так много хотел бы сказать, а вслух сказал только:
— Спасибо тебе, Молчун.
– В материалах, которые Стелла подготовила для меня, упоминалось о призраке, обитающем в «Рокси»: рыдающей девушке с золотистыми волосами. Ее бросил у алтаря жених, чем разбил сердце. Когда кинотеатр еще был концертным залом, она играла на органе до того, как покончить с собой.
Мальчишка посмотрел на него, махнул рукой, мол, о чем тут говорить, и на секунду прижался к плечу Сергеева, совершенно по-детски. И тут же выпрямился, словно ничего и не было.
– Вот черт! – снова хлопнула ладонью по приборной панели Ханна. – Ронни, менеджер заведения, рассказывала о судебных исках за травлю сотрудников мужского пола.
Они встали, поправили амуницию, чтобы не гремела, затянули лямки рюкзаков, попрыгали на месте для проверки и пошли скорым, походным шагом по заросшей жухлой осенней травой тропинке, углубляющейся в сосняк.
– Злобное привидение? – заметил Бэнкрофт.
– Не исключено, – кивнула Ханна. – Хотя перешептываться за спиной или наносить легкие раны ножом совсем не то, что превратить предположительно шестерых мужчин в монстров. Когз заявил, что для подобного требуется невероятное могущество и… Погоди-ка! – она возбужденно подпрыгнула на сиденье.
– Что? – нетерпеливо спросил Бэнкрофт, поворачиваясь к ней.
Ханна схватила руль и крутанула на себя, так что несшийся прямо на них крупный грузовик сбил только зеркало заднего вида со стороны водителя.
– Твою налево! – воскликнула она. – Смотри на дорогу, ты, безумный ирландец!
– Ладно, ладно, – проворчал Бэнкрофт, снова переводя внимание на движение впереди. – Но поясни, с чего ты так запрыгала.
– Когз. Когда я впервые разговаривала с ним, он упомянул что-то насчет повышения уровня древней магии или чего-то вроде того. В общем, эти силы ищут, куда бы выплеснуться.
– И ты считаешь, они слились с призраком кинотеатра?
Глава 2
– Не знаю, – вздохнула Ханна. – Может быть. Лучшего объяснения у меня нет. Допустим, эта покойная органистка внезапно обрела огромное могущество.
— Почему ты никогда не спрашиваешь меня о прошлом? — спросила Вика, потягиваясь.
– И вместо того, чтобы рыдать, решила отомстить мужскому роду, – подхватил Бэнкрофт. – Будучи сама обманутой женщиной, чью сторону ты займешь?
Она лежала на диване в гостиной, прямо на пледе, которым он был застелен. Как ни странно, она любила лежать на шерстяном покрывале, которое любая женщина посчитала бы колючим.
– Отстань, – фыркнула Ханна. – То, что мой уже почти бывший благоверный оказался не благим и не верным, не означает, что и все мужчины такие же. Многие люди счастливы в браке. Например…
Плед был настоящим, шотландским, в сложную зелено-красно-черную клетку. И она смотрелась на нем, как рисунок на гобелене: голая, тонкая, очень грациозная, с торчащими грудями, тонкими лодыжками, пышной копной волос и неизменной дымящейся гвоздичной сигаретой, зажатой в изящной руке.
Она покосилась на собеседника, который за рулем машины, несущейся на огромной скорости, умудрился зажечь еще одну сигарету. Привидения, супружество – момент казался подходящим, чтобы перевести тему на Саймона, однако это все равно ощущалось как вторжение в личное пространство.
Сергееву иногда казалось, что этот запах гвоздики никогда не выветривается из его квартиры. Наоборот, становится только сильнее после ее ухода. Пряный, сильный, запоминающийся запах. Он даже начал нравиться ему — словно в квартире курили не сигареты, а жгли благовонные палочки. Но эти симпатии зависели от настроения и фазы их взаимоотношений. Когда они ссорились, он ненавидел эту гвоздичную вонь — до тошноты, до аллергии, до слезящихся глаз. Когда же она вот так возлежала на диване или на кровати в спальне, бесстыдная и целомудренная одновременно, как языческая богиня, запах ее индонезийских сигарет казался ему фимиамом.
– Что? – спросил Бэнкрофт, выдыхая клуб дыма.
— О чьем прошлом я должен спрашивать?
– Открой окно, – отозвалась Ханна.
— Ну о моем, например.
– Если ты хочешь пустить ветры, то делай это снаружи. – Машина издала дикий скрежет и затормозила так резко, что ремни безопасности врезались в грудь. – Мы уже приехали.
— Не хочу.
Глава 58
Он варил кофе, стоя на кухне, с полотенцем, обмотанным вокруг бедер, и мог видеть ее через отражение в зеркале стенного шкафа.
— Я тебе не интересна?
Ханна на трясущихся ногах вывалилась из «Ягуара» и тут же почувствовала себя гораздо лучше. Ее охватила эйфория. Кажется, где-то писали, что такое часто бывает после того, как разминешься со смертью.
— Ты? Интересна.
По контрасту с предыдущими двумя посещениями кинотеатра он сейчас выглядел заброшенным и пустым. Из зданий по соседству доносились возгласы людей, наслаждающихся вечерней прохладой, музыка и смех, а «Рокси» окружала гробовая тишина. Внутри горел лишь тусклый свет на нижнем этаже, хотя неоновая вывеска все так же призывно сияла над главным входом. Ее мерцание и неяркие огни двух фонарей придавали переулку вид места, где тусовались бы бунтари в одном из фильмов Джеймса Дина. Перед дверями стояла женщина, которую Ханна с некоторым трудом опознала как официантку, которая обслуживала ее в первое посещение.
— Я интересна, а то, что меня касается, — нет?
– Здравствуйте. Кинотеатр закрыт?
Шипел газ в конфорке. От турки поднимался чудесный аромат свежемолотого кофе — коричневая пенка уже начала расти, готовясь рывком выплеснуться на плиту, и испортить Сергееву удовольствие от приготовления и потребления любимого напитка. Он ненавидел чистить плиту после того, как кофе сбегал, но и терпеть коричневые пятна, похожие на коросту, на белоснежной эмали до прихода домработницы — тоже было выше его сил. Кофе обыкновенно сбегал два раза из пяти, доказывая Михаилу, что жизнь — беспрерывная цепочка компромиссов и с этим пора смириться.
– По идее, открыт, – пожала плечами собеседница. – Ничего не понимаю. Сегодня у нас должен быть показ фильма «Выходной день Ферриса Бьюллера». Несколько посетителей уже не дождались и ушли, ругаясь. Я и сама не могу попасть внутрь уже почти час.
Сегодня ему не хотелось ссориться.
– А Ронни где-то поблизости?
— Мне интересно то, что касается нас.
– Нет, и не отвечает на звонки.
— Я знаю, почему ты никогда не задаешь вопросов. Для того чтобы самому не давать ответов.
– Вы пробовали стучать? – спросил Бэнкрофт.
Пенка подошла к верху джезвы, и в тот момент, когда Сергеев наконец-то погасил газ, Вика вошла в кухню, не потрудившись набросить на себя хоть что-то.
– Нет. – Официантка одарила его испепеляющим взглядом работника сферы обслуживания, который слишком долго занимался этим неблагодарным делом. – Больше сотни посетителей уже пытались прорваться внутрь, но никому из них не пришла в голову эта до боли очевидная идея. Можете поверить? – Ханна смущенно улыбнулась, а Бэнкрофт полностью проигнорировал комментарий. – Зачем ему ружье? – девушка указала на мушкетон, зажатый в руке главного редактора.
Без каблуков, босая, она была Михаилу чуть выше плеча. Беспричинно разгневанная. Выплескивающая наружу желание поскандалить. И удивительно красивая.
– В основном для того, чтобы никто не напал на него, когда учует запах.
Сергеев, глядя на нее, удивлялся, как совокупность в общем-то далеких от совершенства черт дает столь впечатляющий результат? Чуть длинноватый нос, выделяющиеся скулы, не самая совершенная по форме грудь, не самые длинные в мире ноги… Список несовершенств можно было бы продолжать, если бы не результат, который, как убедился Сергеев, опустив взгляд на полотенце, которым были обмотаны его бедра, был, что называется, налицо.
– Какой за… – начала официантка, но тут зловоние наконец достигло ее рецепторов. Она отвернулась, зажимая нос. – Что это за гадость?
— Ты разберись, что для тебя проще — отвечать на вопросы или выслушивать ответы? — сказал он с примиряющей интонацией.
Бэнкрофт подошел к двери, громко постучал и, как ни странно, крайне удивился, когда никто не открыл.
— Лживые ответы?
– И что теперь делать? – спросила Ханна, становясь рядом.
— Ну, зачем же так?
– Когда та неприятная особа уйдет, я покараулю, пока ты вломишься внутрь.
— Хорошо. Не до конца правдивые?
– Как по-джентльменски… – помощница редактора осеклась, так как дверь внезапно распахнулась.
— Я бы предпочел другую формулировку — не до конца откровенные.
– Что за… – пробормотал Бэнкрофт. – Она была заперта всего секунду назад.
— Послушай, Сергеев, — сказала она, наблюдая, как он разливает по керамическим чашечкам густой, сладкий кофе. — Я всегда думала, что в этой стране могу узнать все и обо всех. Включая детские симпатии, сексуальные пристрастия и гастрономические выверты.
А потом мир перевернулся. По крайней мере, именно это почувствовала Ханна, когда ее затащило в кинотеатр, будто вектор притяжения изменил направление. Она могла лишь беспомощно наблюдать, не имея выбора. Бэнкрофт схватил ее свободной рукой, но не сумел удержать. Вместо этого его затянуло следом. Дверь за их спинами захлопнулась, и, будто по щелчку переключателя, все снова стало по-прежнему.
— У меня нет гастрономических вывертов, и ты все знаешь о моих сексуальных пристрастиях.
– Какого черта сейчас случилось? – спросила Ханна, оглядываясь по сторонам.
— А детские симпатии?
– Не знаю, – отозвался Бэнкрофт, – но теперь мне уже не так хочется находиться внутри, как тридцать секунд назад.
— Если сказать честно, то в детском саду мне нравилась девочка по имени Галя. Мы с ней спали.
Они обернулись и посмотрели сквозь стекло на официантку, которая безуспешно трясла вновь закрытую дверь в попытках попасть в кинотеатр.
— Что? — она удивленно подняла брови.
Ханна тоже подергала за ручку, скорее из желания покинуть здание, чем впустить работницу, затем внимательно оглядела замки, которые казались незапертыми, и беспомощно пожала плечами:
— Наши кровати стояли рядом. И во время дневного сна она трогательно держала меня за руку.
– Не открывается.
— Очаровательная деталь.
– Серьезно? – фыркнул Бэнкрофт, подходя ближе. – Я, конечно, не эксперт в вопросах сверхъестественной чертовщины, но ты действительно ожидала, что внезапно распахнутая магией дверь, куда нас затянуло, просто так откроется и позволит тебе сбежать? Ты совершенно не ценишь последовательного развития сюжета.
— Но это еще не все.
– Погоди-ка, – встрепенулась Ханна, хлопая себя по карманам, наконец нашла искомое и вытащила старый латунный ключ от дверей в церковь Заблудших душ. – Разве этот тотем не означает, что на меня не должна действовать магия?
— Да?
– Хм-м, – задумался Бэнкрофт. – Может, сейчас творится чертовщина другого типа?
— Да. Еще мне нравился мальчик Сережа…
– Или другого уровня. Мощнее, чем наш оберег.
Она засмеялась своим бархатным смехом, от которого у Михаила по спине бежала теплая волна.
— Ты меня пугаешь!
Официантка за дверью размахивала руками и что-то кричала, но Ханна ничего не слышала, поэтому пожала плечами и виновато улыбнулась.
– Я просто… – она резко прервалась на середине предложения, когда работница кинотеатра шлепнула себя по затылку, точно ее кто-то укусил, и повалилась навзничь с удивленным выражением, застывшим на лице. – Что за…
— С Сережей было интересней играть, но Галя так держала меня за руку во сне, что я просто не мог ей изменить.
Переулок наводнили мужчины, вернее фигуры, полностью затянутые в черное защитное снаряжение.
– Вот блин, – вздохнул Бэнкрофт. – Опять эти придурки.
— Ты меня разыгрываешь?
Тот факт, что Ханну совершенно не обеспокоило появление штурмовиков, наглядно демонстрировал, насколько ее испугало быть затащенной помимо воли в кинотеатр неведомыми силами. Видимо, мозг мог выдержать лишь ограниченное количество шока и она своего лимита уже достигла. Кроме того, как упомянул Бэнкрофт, им уже доводилось ранее сталкиваться с отрядом бойцов, работающих на бессмертных.
— Нет, просто рассказываю о своих детских симпатиях. Ты же просила.
Вероятно, когда все закончится, Ханна еще удивится тому, насколько же странными стали ее будни, если происходящее не кажется необычным, но сейчас она лишь ткнула пальцем в бессознательную официантку и крикнула штурмовикам:
— О детских симпатиях ты готов со мной говорить?
– Эй! Хотя бы подберите ее!
— Да. Пей кофе — остынет.
Они рассредоточились полукругом перед дверью, и один из них попытался выломать ее. Безуспешно. Затем другой вытащил что-то из рюкзака.
— А о своем недавнем прошлом?
– Думаю, нам лучше отойти, – предложил Бэнкрофт.
— Нет.
Они с Ханной отступили в глубь коридора и принялись наблюдать, как штурмовики пробуют взорвать упрямую створку. Их усилия ни к чему не привели, не считая столба дыма и жестов, которые выражали удивление.
— Сергеев, — она подошла к нему вплотную, прижалась всем телом и пристально посмотрела ему в глаза снизу вверх.
В этот момент в переулок вошла доктор Картер, приблизилась к двери и взглянула сквозь стекло на журналистов.
Она почему-то редко называла его по имени, даже в интимные моменты.
– Только посмотри, кто здесь, – радостно помахал псевдоадвокату Бэнкрофт.
— Я тебе обещаю, что когда-нибудь, рано или поздно, я расскажу тебе твою биографию. От и до. За исключением детского сада. Хочешь ты того или не хочешь — я узнаю о тебе все. Ты мне веришь?
Штурмовики окружили начальницу. Та выслушала их доклад, всплеснула руками, прикрыла глаза и что-то прошептала. Ее тело заметно вздрогнуло от напряжения, после чего она сдалась и бессильно покачала головой.
Бэнкрофт подошел к двери и постучал по стеклу, а когда Картер обратила на него внимание, указал на нее и крикнул:
Он поцеловал ее в губы, пахнущие гвоздикой, но она не ответила на ласку, только прищурилась, вглядываясь в его лицо.
– ТЫ, – затем ткнул себе под ноги, – ХОЧЕШЬ ПОПАСТЬ СЮДА?
— Ты мне веришь? — повторила она настойчиво.
Адвокат бессмертных натянуто улыбнулась и кивнула.
Сергеев не хотел врать. Поэтому всего лишь отрицательно качнул головой.
Бэнкрофт театрально преувеличенными жестами почесал в затылке, поднял указательный палец в воздух, изображая пришедшую в голову идею, и снова ткнул в собеседницу.
— Зря, — сказала Вика зло, высвободилась, взяла чашку с кофе и подошла к окну. На фоне светлых занавесок, выбеленных ртутным светом уличного фонаря, она смотрелась как статуэтка — Сергеев невольно залюбовался.
– У ТЕБЯ, – он обрисовал ее юбку, – ДО СИХ ПОР КОФЕЙНОЕ ПЯТНО НА ОДЕЖДЕ!
За окном шел дождь. Плотный летний ливень, полоскавший запылившиеся за день киевские мостовые, умывающий каштаны и липы бульваров прохладной чистой водой. Он превращал огни мостов, переброшенных через Днепр, в нерезкие мазки на огромной палитре темной, глубокой и могучей реки.
Последовал обмен универсальными жестами, не требовавшими расшифровки.
Грозы не было. Не сверкали молнии. Не гремел гром. В этой стихии, в воде, падающей с небес, не было ровным счетом ничего демонического. Просто шел дождь.
– Вижу, ты наслаждаешься беседой, – прокомментировала Ханна, – но, кажется, не замечаешь: затащившее нас сюда существо обладает достаточным могуществом, чтобы удерживать мини-армию твоих друзей снаружи.
– Вовсе нет, – возразил Бэнкрофт. – Я все прекрасно замечаю. Также от моего внимания не ускользнул тот факт, что я заперт в кинотеатре, где обитает создание, ненавидящее мужчин.
Автомобили прятались во дворах. Опоздавшие занять места на своих стоянках вместе с пешеходами шлепали по теплым лужам. Город не собирался засыпать — он ждал ночной прохлады и свежих запахов зелени из скверов и парков.
— Ты не задумывался, почему мы вместе?
– Отлично, рада слышать. – Ханна нервно огляделась по сторонам. – В свете вышесказанного ты уверен, что дразнить женщину за дверью – хорошая идея?
— Потому, что нравимся друг другу.
– Вечно ты обламываешь все веселье, – надулся Бэнкрофт.
Она хмыкнула, и даже в движении ее чуть угловатых плеч сквозила ирония.
Как раз в этот момент помещение наполнили звуки органной музыки. Ханна с изумлением уставилась на собственные ноги, которые без участия с ее стороны зашагали в направлении зала.
— Нравимся. Превосходно сказано. Мне, Сергеев, нравились многие. Сегодня — один, завтра — второй. Послезавтра — мог быть и третий.
– Что за чертовщина?
— Назови другую причину.
Ей потребовалось все самообладание, чтобы не завопить от ужаса. Она совершенно не чувствовала ног, хотя видела, как они поднимаются и опускаются, явно подчиняясь кому-то другому.
— Не назову. Ты ни разу не сказал, что меня любишь. Я ни разу не сказала, что люблю тебя. У нас нет общего прошлого. Я не вижу общего будущего. Знаешь, что нас держит вместе?
– Что ты творишь? – зашипел Бэнкрофт.
— То, что нам хорошо вдвоем.
– Понятия не имею.
— О боже, — она резко развернулась к нему лицом, — до чего же вы, мужики, примитивны! Ну, это-то при чем? Почему вы полагаете, что ваш член может быть осью чьего-то мира? Ты же неглупый человек, Сергеев, чтобы всерьез говорить о своей мужской исключительности! То, что у нас с тобой сейчас, — это даже не связь — так, случайные встречи. Я не знаю, что ты там надумал, какую драму, но о себе я знаю точно. Я с тобой только потому, что не могу тебя понять. Я каждый раз даю себе слово, что это будет в последний раз! Я не хочу к тебе привязываться! Я сама по себе! Но потом, потом я вдруг понимаю, что вот уже полгода мы вместе, а я все еще не знаю твою тайну. Все остальное — только приправа. Ты хороший человек, Сергеев. Я так искренне о тебе думаю. Но я не знаю, какой ты в действительности. Я чувствую, что ты способен на очень разные поступки. Я не шучу. Может быть, ты их уже совершал, а может быть, просто готов совершить. И эти разные поступки могут быть такими, что и представить себе трудно. И я ловлю себя на мысли, Сергеев, что из-за этой недосказанности, из-за того, что ты первый из мужиков, которого я не прочла вдоль и поперек после нескольких ночей, мне с тобой интересно. А это плохо, Сергеев, очень плохо! Время, проведенное вместе, — это привязанность. Привычка, мать бы ее так. К теплу чужого тела. К чужому дыханию. К тяжести чужой руки на бедре. А привычка — это зависимость. А я ненавижу зависимость! Настолько сильно ненавижу, что слово «любить», считаю синонимом слова «рабство».
Он вскинул мушкетон на плечо и помахал на прощание доктору Картер и штурмовикам.
Михаил кожей ощутил, что она говорит правду. Может быть, под влиянием момента, а может быть, расчетливо и осознанно, что было гораздо вероятнее, если учитывать ее характер.
– Пока, ребятишки. Кажется, представление начинается!
— Это и есть причина, мистер Икс. Твоя тайна. Мне интересно ее разгадать. Настолько интересно, что для этого я готова полюбить тебя. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Нельзя любить человека только за то, что не можешь его понять.
Глава 59
— Да? — сказала она, ухмыльнувшись. — А я-то думала, что человека нельзя любить, если сразу понимаешь его полностью. Такой человек банально не интересен. Если бы ты был раскрытой книгой, пусть даже с темными пятнами в биографии, если бы я не чувствовала в тебе готовность к поступкам — все бы ограничилось тем нашим десертом после хорошего стейка. Один раз, — она подняла указательный палец вверх, словно грозила кому-то. — Не более. Мы бы даже друзьями не остались.
— Значит, мне повезло.
Ноги, шагающие сами по себе, приводили Ханну в ужас. Она больше не контролировала собственное тело, подобно марионетке, которую дергали за ниточки.
— Значит, тебе повезло. Или не повезло. Это как посмотреть.
– И что именно ты делаешь, позволь поинтересоваться? – во второй раз спросил Бэнкрофт.
— Я не такой меркантильный. И не такой расчетливый. И совсем не такой любопытный.
– Не знаю, понял? Мне казалось, это очевидно.
— Дело в том, что я не могу понять, какой ты.
– Ясно. Ну ладно, держись.
— А если обычный? — сказал Сергеев, подходя к ней вплотную. — Можешь ты себе представить, что я самый обычный человек? Просто человек, без второго или третьего дна, который влюбился? Не в журналистку, не в местную знаменитость, а в красивую женщину? Шел себе, шел по жизни и вдруг — раз! Так случилось!
Он забежал на несколько шагов вперед, положил Чехова на пол, преградил Ханне путь, широко раскинув руки, и громко крикнул:
Он взял ее за плечи и притянул к себе, не отрывая взгляда от ее лица. Они снова играли в гляделки, как несколько месяцев назад, во время их первой встречи.
– Повелеваю тебе остановиться!
— Почему нужна тайна? Почему мы просто не можем любить друг друга? На что надо оглядываться? На биографию? На национальность? На профессию? Мы начались друг для друга в тот день, когда встретились, — не было нас до этого! Ты можешь это понять? Или я говорю о чем-то необычном?
Несмотря на ужас от того, что оказалась под чужим контролем, и растущее дурное предчувствие от того, что ждет впереди, Ханна все же отчасти получила удовольствие, когда ее нога врезала начальнику в пах, заставив повалиться на пол.
— Нет, — проговорила она, не отводя взгляда.
— Любовь — не всегда борьба и не всегда рабство, — сказал Сергеев тихо, стараясь не вспугнуть то чувство, что возникло между ними в этот момент. Очень хрупкое чувство, хрупкое, как крыло бабочки. И такое же легкое и нежное — тронь неосторожно, и радужная пыльца осыплется, обнажая бесцветный остов. Или же крылья были другие? Перепончатые и черные, похожие на паруса джонки, разворачивающиеся с вкрадчивым кожаным шорохом?
– Это не я!
— Мужчина — не всегда враг, не всегда завоеватель или жертва. Иногда он, как ни странно, бывает другом. Даже если у него нет талантов, образования, денег, способностей. Даже если у него нет тайны, которой ты хочешь владеть. Даже если у него ничего нет, кроме любви к тебе. Возможно, ты никогда не встречалась с таким, но у тебя же есть воображение? Ты можешь поверить в это?
В ответ Бэнкрофт лишь застонал и закашлялся.
— Нет, — повторила она, и взгляд ее на мгновение потеплел. — Но я могу попытаться…
Тело, которое Ханна уже начала воспринимать как нечто отдельное от себя, ловко обогнуло лежащего мужчину и продолжило путь.
В какой-то момент Михаилу даже показалось, что ее глаза увлажнились, но она уже положила голову ему на грудь, спрятав лицо в тени собственной челки, и он не мог с уверенностью сказать, были ли это слезы. Может быть, ему просто хотелось, что бы это было так.
– Винсент, помоги мне! Мне все это не нравится. Совсем не нравится!
Некоторое время они так и стояли у стола на кухне, молча, обнявшись.
Ее руки взлетели в воздух и толкнули створки распашных дверей, которые вели в главный зал. Музыка загремела при появлении Ханны. Огромное помещение купалось в монохромном мерцании. Оно лилось с большого экрана, доминирующего над сценой, где сидел привязанный к креслу Стерджесс. Над ним сейчас красовалась заставка с надписью: «ГЕРОЙ ПРИБЫВАЕТ».
Сергеев и сейчас не мог сказать определенно — врала ли она в тот вечер или нет? О себе он мог сказать однозначно: на тот момент, в ту минуту он говорил правду. Было ли это действительно большим чувством, хотя бы с одной стороны? Как можно определить это теперь? После всего, что они сказали и сделали друг другу за последний год? Что осталось от любви к ней после того разочарования, что он испытал?
Ханна огляделась по сторонам. Кажется, в зале сейчас находились только трое: она сама, детектив-инспектор и девушка со странно полупрозрачными светлыми волосами, играющая на органе слева от сцены. Помощница редактора никогда раньше не видела такого музыкального инструмента, но сомневалась, что он должен переливаться всеми цветами радуги в такт мелодии.
Если быть честным до конца, она предупреждала его.
В это время заставка на экране сменилась.
И тогда, и потом он чувствовал, что их отношения хрупки, как скорлупа воробьиного яйца, но хотел надеяться на лучшее. Он продолжал надеяться на лучшее и тогда, когда столкнулся с ней в подъезде их дома и увидел, что она смотрит на него насмешливым, чужим взглядом. Когда она, стоя на ступеньку выше, приблизила свое лицо к его лицу, упершись лбом в его лоб, и выдохнула жарко, почти касаясь его губ своими губами, тихо, с такой знакомой хрипотцой:
«Помоги!» – гласила теперь надпись.
— Вот и все. У тебя больше нет тайн, Сергеев. Эта была последней.
– Ханна, – удивился Стерджесс. – Это ты?
И пошла прочь, вниз по лестнице. Ее каблучки застучали по старым, истертым тысячами ног ступенькам. Застучали звонко, рождая эхо. Так могут звучать каблуки только в старых подъездах. В подъездах, где лестницы бродят по кругу, обнимая гулкую пустоту, которая тянется от кафельных плиток площадки на первом этаже до стропил под коньком крытой кровельным железом крыши.
– Вроде как, – она повысила голос, чтобы перекричать музыку.
– Можешь спуститься и развязать меня?