– Как говорится, чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня. В любом случае, я предпочитаю называть это «ночевкой», а не «сексом без обязательств», потому что так проще объяснить Камилле, почему у нас кто-то остается на ночь.

– Допустим, но разве ее это никогда не смущало? Незнакомые люди в доме?

– Ой, да она в восторге. Встает утром – а у нее новая подруга.

– М-м.

– Или, как сегодня, аж две подруги!

– Собственно, я всегда говорила, – сказала Брэнди, крепко сжимая ручки своей соломенной сумки, – чтобы получать любовь, нужно ее дарить.

– Ну, до встречи! – сказала Кейт, попрощалась с ними и отправилась на поиски кофе, а Элизабет и Брэнди смотрели ей вслед.

– Милейшая девушка, – сказала Брэнди. – То есть, к своей семье я бы ее и близко не подпустила. Но милейшая.

А потом прозвенел звонок и начался учебный день, и Брэнди попрощалась с Элизабет, но Элизабет решила ненадолго задержаться в Парк-Шоре, а не возвращаться в Чикаго в самый час пик, пошла прогуляться по центру, увидела в окне одной из кофеен Кейт, сидевшую за столом перед огромной чашкой латте, и после недолгого раздумья вошла внутрь.

– Я не помешаю?

Кейт подняла голову.

– О, привет!

– Привет, эм, мы не очень близко знакомы, но могу я тебя кое о чем спросить?

– Конечно.

– Это личное. Про тебя и твоего мужа.

– Хорошо.

– Про то, что вы… делаете.

– В смысле, где мы работаем?

– Нет. Я имею в виду, в романтическом плане.

– А, ты про то, что мы спим с кем хотим.

– Да.

– Пожалуйста. Спрашивай о чем угодно.

– Вот что я хотела узнать: то, как ты это описала, – оно действительно так ощущается?

– Так – это как?

– Как большая семья.

Кейт усмехнулась.

– Ну да. То есть, конечно, тут включаются сильные чувства, которые нужно четко проговаривать словами и контролировать. Но чаще всего – да, мы как большая семья.

Элизабет кивнула.

– А почему ты спрашиваешь?

– Звучит неплохо.

– Так и есть.

– Я уже много лет не чувствовала ничего подобного. Мне этого не хватает.

– Садись! – сказала Кейт. – Обожаю вербовать сторонников.

Остаток утра они провели в кофейне, и Элизабет слушала, как Кейт яростно критикует современный институт брака.

– Это глупо, – сказала Кейт. – Брак – это просто глупость. Или, по крайней мере, то, как на Западе сейчас практикуют брак, как его сейчас понимают. Полнейший идиотизм. Мы погрязли в этих бессмысленных стереотипах. Как по мне, пора с ними заканчивать.

– Ты хочешь избавиться от брака?

– Я хочу его обновить. Хочу провести бета-тестирование новых моделей. Хочу все сломать и начать заново. Вот как я это себе представляю: брак – технология, которая не ориентирована на будущее. То есть он действительно мог быть полезным инструментом, например, в какой-нибудь викторианской Англии. Но для нас сейчас – уже не особо. Мы пытаемся заставить отношения в двадцать первом веке работать на софте, придуманном в восемнадцатом веке. Поэтому они виснут и вылетают. Обычно в сфере технологий мы пытаемся все модернизировать, обновлять и совершенствовать, но в случае брака упорно отказываемся идти в ногу со временем. Мы убедили себя, что на самом деле нам нравятся сбои. Мы хотим, чтобы все зависало. Если бы все было слишком просто, оно бы того не стоило. Нас убедили, что это не системные ошибки, а нарочно так задумано. Маразм какой-то.

– А что это за ошибки?

– Ну, главная, конечно, в том, что тебе предлагается поверить в существование одного-единственного сверхчеловека, который тебя как бы дополняет. Человека, который удовлетворяет всем твоим потребностям. Что с исторической точки зрения вообще абсурд. Бред сивой кобылы. Возьми хоть греков. Ну вот древних греков, типа Платона. Во времена Платона задача мужа заключалась в том, чтобы обеспечивать жену. Это была его роль. А у нее были любовники для удовлетворения сексуальных потребностей, храм для удовлетворения духовных потребностей, родственники для удовлетворения потребности в помощи с детьми и соседи для удовлетворения социальных потребностей. А потом, спустя несколько столетий, мы вдруг решили, что нет, на самом деле все потребности должен удовлетворять один человек, этот чудесный супруг, который в одиночку делает то, что раньше делала целая куча народу. Это же просто бред какой-то.

– Но когда я встретила Джека, это действительно было похоже на чудо. Я знаю, звучит банально, но в то время я чувствовала себя так, словно мы… родственные души.

– Это просто ЭНО.

– Что такое ЭНО?

– Энергия новых отношений. Когда ощущаешь эти первые вспышки интереса к другому человеку. Такое бурное, неудержимое, всеобъемлющее чувство, боже мой, я хочу слиться с тобой полностью, вот это все…

– Я его знаю, да, – сказала Элизабет.

– Обычно ЭНО длится от шести месяцев до года. Максимум, и то при самых благоприятных обстоятельствах, – три года. Как долго вы с Джеком вместе?

– Женаты пятнадцать лет, вместе двадцать.

– Значит, тебе это знакомо. Вспомни, когда ты в последний раз испытывала к нему такие чувства? Этот трепет, восторг, влечение…

– Да, спасибо, я уже поняла.

– Не переживай. Это у всех так. Ты ни в чем не виновата. Ты просто пользуешься технологией, которая уже устарела, вышла из строя и, может, даже вредна в том смысле, что заставляет людей чувствовать себя лицемерами и неудачниками. Я к тому, что неслучайно брак на протяжении большей части истории не имел ничего общего с романтикой, сексом или любовью. Ты когда-нибудь задумывалась, почему много сотен лет нормой, на секундочку, считались браки по расчету?

– Из-за патриархата?

– Да, но не только. Все потому, что влюбленность – чувство сильное, но мимолетное. А брак должен быть надежным, долговечным, жизнеспособным. Поэтому на протяжении всей истории люди считали, что слишком много романтики в браке – это опасно.

– Значит, пусть решают родители.

– Именно. Люди из-за ЭНО какой только херни не творят. О рациональности говорить не приходится. Ты знаешь, что такое асцидия?

– Асцидия? Нет.

– Это беспозвоночное, плавающее по океану в поисках коралла, к которому можно прикрепиться. Как только оно видит подходящий, то пристраивается к нему и съедает собственный мозг.

– Кажется, это сейчас была метафора.

– Когда асцидия находит себе безопасное место, ей больше не нужно думать. Люди тоже так поступают, когда находят свою половинку.

– Ну спасибо.

– Так ведь Платон говорил то же самое: романтическая любовь иррациональна и непостоянна. Платон считал, что самый крепкий вид любви – это любовь, больше похожая на дружбу, более…

– Платоническая?

– Точно. Поэтому лучше не смешивать такую недолговечную вещь, как романтические отношения, с такой постоянной, как брак. А учитывая нашу статистику разводов, Платон дело говорил. Половина всех браков заканчивается неудачно, а еще четверть сохраняется только ради детей. Ты знала, что семьдесят процентов людей в браке ходят налево?

– Нет.

– Это просто катастрофа. А причина в том, что мы ждем от брака слишком многого. «Пока смерть не разлучит нас» и все такое. Никогда не думать о других? Да это ж, блин, невозможно! Но люди считают, что это я сумасшедшая. И я понимаю. Я же вижу, как на меня смотрят. Я знаю, что меня не приглашают на эти игровые встречи. Но, как по мне, мы с мужем на самом деле поступаем довольно-таки консервативно. Мы пытаемся сохранить стабильность, сохранить семью, спасти брак, не взваливая на него слишком много.

– Но зачем вы тогда вообще поженились? Если ты так против брака?

– Потому что в человеке живут два разных стремления: потребность в новизне и потребность в стабильности. Это постоянная борьба противоположностей. Когда у меня слишком много случайных партнеров, мне хочется стабильности. Когда я слишком много вечеров провожу лежа на диване, мне хочется новизны. Главное тут – соблюдать баланс.

– А в нормальном браке это невозможно?

– Так называемый «нормальный» моногамный брак придуман не для таких людей, как мы с тобой. Он придуман для совсем других пользователей. Моногамия существует только для того, чтобы удовлетворить самых никчемных, жалких, убогих и никому не нужных мужиков.

– Ого. Ничего себе.

– Сама посуди. Патриархат и капитализм без моногамии нестабильны. Капитализм обеспечивает все большую концентрацию богатства, а патриархат гарантирует, что оно будет сосредоточено в руках мужчин. Эта система стимулирует женщин выходить замуж за тех, кто повлиятельнее и постарше, и если не будет моногамии, чтобы уравнять шансы, у вас просто появятся толпы молодых людей, неспособных найти себе жен. А, как мы все знаем, для общества нет ничего хуже, чем лузер, которому никто не дает. Поэтому и пришлось вводить моногамию как своего рода системный патч.

– Об этом я никогда не задумывалась.

– Брак – это технология. И если одни технологии расширяют человеческие возможности, то другие их ограничивают. Рычаг расширяет, а замок ограничивает. И все, чего я хочу, – это превратить брак из замка в рычаг. Я хочу, чтобы у меня была опция время от времени переживать романтические увлечения, не чувствуя себя плохой женой.

– Но я же видела вас с мужем. У вас явно нет недостатка в романтике.

– Серьезно, Элизабет, заведи любовника. А еще лучше – скажи Джеку, чтобы он завел любовницу. И он станет для тебя на тысячу процентов привлекательнее. Это просто магия.

– Я не уверена, что Джек на такое согласится.

– Давайте куда-нибудь выберемся вчетвером? На двойное свидание. Мой муж очень хорошо умеет говорить о таких вещах. Будет здорово.

– Даже не знаю.

– Напиши Джеку прямо сейчас. Скажи, что у тебя есть одна авантюрная идея. Он очень обрадуется.

– Ничего он не обрадуется. Каждому завести собственных любовников? На этой неделе я предложила, чтобы у нас были собственные мастер-спальни, и он взбесился.

– Собственные спальни – отличная мысль, но я думаю, что проблема в слове «мастер».

– То есть?

– Да ты чего, Элизабет. Мастер. Господин. Разве у этого слова нет определенных коннотаций?

– Мне это и в голову не приходило.

– Еще бы, людям вашего поколения такое редко приходит в голову.

– Я хочу сказать, мы с Джеком так долго вместе, что я не могу вот так взять и предложить нечто подобное, нечто настолько… радикальное. Это будет как-то жестоко.

– Ты знаешь, чем я занимаюсь на работе?

– Чем-то связанным с математикой.

– Это называется алгебраическая топология.

– И что это такое?

– Раздел математики, который в основном изучает качественные свойства пространственных объектов, подвергающихся гомеоморфным преобразованиям.

– Ага.

– По сути, это математика деформации и изменения. Обычно я объясняю это так. Представь баскетбольный мяч. Какой он формы?

– Круглый.

– Не совсем.

– То есть шар.

– Вот, другое дело. А если я его сдую?

– Он больше не будет шаром.

– Именно. И по законам геометрии это теперь новый объект. Но интуитивно мы все понимаем, что это не новый объект. Это все тот же объект. Баскетбольный мяч. Можно придать ему форму чаши, но по своей сути это все равно будет мяч. Можно сложить его, как кусок пиццы, но по сути это все равно мяч. Но что, если разорвать его пополам?

– Тогда это уже не мяч?

– Но и не два мяча. Мы преобразовали его в два совершенно других, новых объекта. Именно в этом и состоит суть моей математики. Если огрублять, то она описывает, насколько сильно можно деформировать объект, прежде чем он станет новым объектом.

– Понятно.

– А еще эти методы применяются в работе с большими данными, хотя я очень прошу: только не заставляй меня об этом рассказывать.

– И к чему ты клонишь?

– Все в мире меняется. Это факт. Главный вопрос в том, где допустимый предел перемен. Тебе надо решить для себя, сколько изменений выдержит ваш брак, прежде чем перестанет быть самим собой.

– В смысле, порвется ли мяч, если я предложу это Джеку?

– Я имела в виду другое: ты уверена, что он еще не порвался?

Элизабет кивнула.

– Хорошо, наверное, я поговорю с Джеком, – сказала она. – Авантюрная идея – это звучит заманчиво. Думаю, мы могли бы попробовать.

– Ура! – сказала Кейт и захлопала в ладоши.

– Спасибо тебе. Это было очень познавательно.

– Всегда пожалуйста. А теперь можно я задам тебе вопрос?

– Конечно.

– Меня заинтересовала одна вещь, о которой ты говорила. Когда-то ты верила, что вы с Джеком родственные души.

– Да.

– Ты до сих пор в это веришь?

– Понимаешь, Джек просто замечательный человек. Вдумчивый, умный, глубоко порядочный, прекрасно ладит с Тоби.

– Но ты веришь, что он твоя родственная душа?

– Если честно, нет, больше не верю.

– И когда ты перестала в это верить?

– Во вторник, 4 ноября 2008 года.

– Подозрительно точная дата.

– Это был незабываемый день.

– Что случилось?

– Долгая история, – сказала Элизабет. – Если вкратце, то в этот день я, скажем так, запуталась.

Запутанная история



ВСЕ НАЧАЛОСЬ в полдень, во вторник, в 2008 году, и началось с того, что Тоби опять отказался от еды.

Он только что проснулся – ему тогда было два года, и он уже мало спал днем, но в тот конкретный вторник по какой-то причине задремал на целых полтора часа, и Элизабет провела эти девяносто минут тишины за готовкой и размышлениями. Размышляла она о работе. В частности, о новом клиенте, который обратился к ней со странной просьбой.

Элизабет работала в научной лаборатории Де Поля, которая занималась изучением эффекта плацебо. Официально лаборатория называлась Институтом исследования плацебо, но известность приобрела под названием созданной на ее базе организации – «Велнесс». Задачей «Велнесс» было тестировать различные так называемые товары для здоровья, чтобы выяснить, имеют ли эти товары более высокую эффективность, чем плацебо. По сути, они были службой контроля, субподрядчиком Федеральной торговой комиссии и Управления по надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, и должны были выявлять случаи мошенничества. К 2008 году в числе самых известных наименований, прошедших через их лабораторию, были: «Юбка-похудейка» – мини-юбка из плотного эластичного материала, которая по ощущениям походила на большую резиновую полоску, плотно обхватывающую ноги, и якобы способствовала активному сжиганию жира на бедрах, если просто ходить в ней; «Кроссовки-качалки» – обувь с толстыми рокерными подошвами, которая якобы помогала привести ягодицы в тонус, если (опять же) просто ходить в ней; «Смартшейк» – коктейль с низким содержанием жира и низкой калорийностью, который надо было принимать для похудения вместо еды; и детокс-программа под названием «Лимонадная диета», на которой употреблять можно было только чай, лимонный сок, кленовый сироп и почему-то кайенский перец, причем одновременно, что, как утверждал автор, выводило из организма токсины, холестерин и жир.

Эту продукцию в «Велнесс» изучали потому, что вся она так или иначе продемонстрировала свою эффективность. Некоторые люди уверенно заявляли, что эти товары и методики выполняют заявленные функции, что они на самом деле работают, что это не обман, – и зачастую утверждали, что теперь чувствуют себя на сто процентов здоровее и даже стройнее. И иногда объективные показатели вполне соответствовали их энтузиазму: бывало, что женщины, которые в течение месяца ходили в «похудейках», действительно сбрасывали вес в той степени, которая если и не меняла их жизнь кардинально, то по крайней мере была статистически значимой.

Поэтому сотрудникам «Велнесс» нужно было ответить на вопрос, являются ли эти изменения результатом применения продукта или же эффектом плацебо.

В 2008 году было уже хорошо известно, что эффект плацебо существует и что он удивительно, прямо-таки фантастически силен. Старт исследованиям плацебо дал непосредственный начальник Элизабет, доктор Отто Сэнборн, профессор психологии в университете Де Поля, который первым показал, неоднократно и убедительно: если пациенты больницы думают, что то или иное лекарство поможет, оно, как правило, помогает, но если они думают, что оно ничего не даст, возрастает вероятность того, что оно на самом деле ничего не даст (Сэнборн, 1975). С тех пор он провел серию довольно креативных экспериментов, которые продемонстрировали, насколько люди восприимчивы к внушению и плацебо. Возьмем, к примеру, человека, страдающего от хронических болей в спине. Если дать этому человеку таблетку-пустышку, но сказать, что это обезболивающее, она, скорее всего, подействует лучше, чем если дать ему обезболивающее, но сказать, что это пустышка (Сэнборн, 1976). А иногда испытуемым нужна даже не правильная история, а просто правильная обстановка, правильная картина, правильный набор подсознательно воздействующих на них психосоциальных сигналов: например, врач в чистом белом халате, выписывающий пациенту плацебо, добивается больших успехов в лечении, чем тот же врач, выписывающий те же таблетки, но одетый в старую грязную футболку (Сэнборн, 1977). Другими словами, изучение эффекта плацебо – это на самом деле изучение контекста, ожиданий, символов, метафор и историй, которые могут заставить людей поверить в любые иллюзии.

По крайней мере, такова была первоначальная гипотеза Сэнборна, – что испытуемые находятся в плену иллюзий, что их ввели в заблуждение. Он считал, что эффект плацебо существует исключительно в голове. Но когда другие исследователи продолжили его работу, все оказалось не так просто. Они выяснили, что прием плацебо иногда вызывает физические реакции. Например, если на кожу людей попадал якобы сок ядовитого плюща, то у них появлялась сыпь (Барбер, 1978). А у людей, якобы употреблявших кофеин, наблюдалось учащение сердечного ритма (Флейтен, Блюменталь, 1999). А если «синим воротничкам» говорили, что то, чем они занимаются на работе, считается «интенсивными физическими упражнениями», они становились стройнее и выносливее, хотя в их образе жизни ничего не менялось (Крам, Лангер, 2007). И хотя нейробиологический механизм этого процесса оставался не вполне ясным, все понимали, что ключом к поразительной, необыкновенной эффективности плацебо служит вера. Испытуемым нужно было поверить в то, что им рассказывали. Именно поэтому, кстати, лаборатория Элизабет никогда открыто не называлась Институтом исследования плацебо: как только люди видели табличку на двери и понимали, что получают плацебо, они переставали в него верить, а значит, оно переставало действовать. Отсюда и намеренно расплывчатое и универсальное название «Велнесс» – оно обладало определенной семантической гибкостью (то есть могло означать все, что от него требовалось в конкретный момент), а это очень удобно, если ваша главная цель – придумывать такие истории, чтобы люди в них верили, а потом проверять их на эффективность.

Например, как узнать, действительно ли «Юбка-похудейка» – качественный продукт или же к ней просто прилагается убедительная история? Поменять эту историю. Что, если вместо того, чтобы говорить людям, что юбка помогает уменьшить объем бедер, сказать, что она ограничивает движения? Что, если сказать – как это сделала Элизабет в своем изящном, идеально продуманном исследовании, – что юбка разработана для людей с травмами ног, чтобы снизить нагрузку на мышцы? А потом заставить их в течение месяца ходить в так называемой «Юбке-бандаже»? Что тогда произойдет?

А произошло вот что: эти люди пришли с жалобами на то, что у них атрофировались мышцы, на постоянную усталость, на упадок сил, а еще на то, что они набрали вес – и они действительно его набрали.

Бинго. Получается, что «похудейка» эффективна не сама по себе, а благодаря придуманной производителем истории.

То же самое можно сказать и о «Смартшейке», полезном для здоровья коктейле, содержащем сто пятьдесят калорий: если выдать его за десерт под названием «Пир», в котором шестьсот калорий, люди скорее поправятся, чем похудеют.

Честно говоря, это была самая интересная часть работы – выворачивать описание товаров наизнанку. Элизабет чувствовала, что наделена какой-то особой властью, потому что придуманная ею легенда могла войти в чью-то плоть и кровь и стать реальностью.

И в тот самый вторник она долго и серьезно размышляла о своей работе. В частности, об одном странном новом клиенте: чикагская авиакомпания «Юнайтед эйрлайнс» обратилась к ней с просьбой решить их проблему. Оказалось, что пассажиры «Юнайтед» в целом не очень довольны качеством их услуг. Справедливости ради, в то время не существовало ни одной крупной авиакомпании, пассажиры которой не были бы все время чем-нибудь недовольны, поскольку, чтобы увеличить свою экономическую эффективность, авиакомпании были вынуждены предпринимать меры по снижению расходов, а это приводило, как выразились в «Юнайтед», к «негативному клиентскому опыту, а иногда даже к отрицательной лояльности». Меры экономии включали в себя увеличение числа кресел в и без того переполненных самолетах и уменьшение пространства для ног до минимального. А еще сокращение количества персонала в билетных кассах и у выходов на посадку, что увеличило время ожидания. А также обновление меню предлагаемых в полете блюд и закусок, в результате которого порции – по сравнению с воспоминаниями пассажиров о том, какими эти блюда и закуски были раньше, – стали просто мизерными. И поскольку «Юнайтед» не могла отказаться от этих мер, не столкнувшись с серьезной критикой со стороны акционеров, ее представители обратились к Элизабет с вопросом: как заставить пассажиров радоваться этим ужасным нововведениям? «Юнайтед» была не в состоянии изменить ситуацию, поэтому попросила Элизабет помочь ей изменить то, как ее клиенты воспринимают эту ситуацию.

Другими словами, «Велнесс» впервые должна была не разоблачить обман, а поучаствовать в нем.

Доктор Сэнборн наотрез отказался, сославшись на профессиональную этику: лаборатория, по его словам, не может сама создавать иллюзии, которые, по сути, и пытается развеять своей деятельностью.

Но этот вопрос не давал Элизабет покоя, и в тот самый вторник она поймала себя на том, что опять прокручивает его в голове. Заинтересовал он ее по двум перевешивающим соображения морали причинам: во-первых, потому что она только что вышла из долгого декретного отпуска, и, честно говоря, любая требующая хоть малейших умственных усилий задача была ей в радость после месяцев возни с маленьким ребенком, которые много ей дали в эмоциональном отношении, но, надо признаться, совершенно ничего в интеллектуальном; а во-вторых, из-за гонорара.

Непомерный гонорар, который «Юнайтед эйрлайнс» обещала за эту работу, был на несколько порядков больше, чем те урезанные бюджеты, которые могли выделить на «Велнесс» Федеральная торговая комиссия и Управление по надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Эта солидная сумма мало что значила для доктора Сэнборна, который был известным ученым уже несколько десятков лет и которому в его семьдесят пять предстояло скоро уйти на покой, причем с очень немаленькой пенсией. Но для Джека, Элизабет и Тоби эти деньги значили очень много.

Собственно, поэтому в тот день Элизабет пыталась придумать, как сделать недовольных клиентов довольными, не меняя условий, которые им предоставляют. Она размышляла над этим вопросом, пока помешивала рис в мультиварке, отваривала брокколи на водяной бане на дальней конфорке, пробовала соус из сладкого красного перца, уже кипевший на ближней конфорке, пюрировала нут в блендере и разогревала в микроволновке макароны с сыром быстрого приготовления, которые, несмотря на свой неестественно оранжевый цвет и омерзительный вкус, были единственным блюдом из всего этого разнообразия, которое Тоби согласился бы съесть.

Потому что в два года Тоби внезапно стал привередливым.

Стал привередливым, капризным, крайне избирательным в еде, отказывался от всего, кроме макарон с сыром, и заявлял, что до конца жизни будет есть исключительно макароны с сыром. Тогда Элизабет обратилась к исследованиям. Она прочитала все статьи и изучила все обзоры на эту тему. Именно так она решала проблемы не только теперь, когда Тоби начал подрастать, но и на протяжении всей беременности: ее подход к материнству был научно обоснованным и скрупулезным. Ее методы были почерпнуты только из самых лучших, наиболее авторитетных и прошедших тщательную экспертную проверку исследований, и поэтому она не боялась пасть жертвой личных предубеждений, вывертов популярной психологии или модных воспитательных веяний, представленных в пугающе огромном количестве на полках книжных магазинов. И вот, прочитав множество выпусков «Журнала Американской ассоциации диетологов», «Журнала Академии питания и диетологии», «Вопросов питания», «Клинической диетологии» и «Аппетита», она, помимо прочего, обнаружила, что бороться с пищевой избирательностью Тоби надо прямо сейчас. Немедленно. Срочно. Поскольку оказалось, что пищевые привычки, формирующиеся в этом возрасте, по словам ученых, проводивших лонгитюдные исследования на эту тему, «крайне устойчивы», что если дети отказываются от тех или иных продуктов в два года, то будут отказываться от них и много лет спустя (Скиннер и др., 2002), что боязнь новых блюд в детстве, скорее всего, перерастет в боязнь новых ситуаций, новых мест и даже новых людей во взрослой жизни (Плайнер, Хобден, 1992), и что привычки, которые закладываются сейчас, с большой вероятностью сохранятся навсегда (Келдер и др., 1994; Сингер и др., 1995; Ресникоу и др., 1998), Элизабет начали мучить кошмарные мысли: вдруг Тоби говорит правду о своих планах на макароны с сыром, вдруг он действительно собирается всю жизнь питаться только макаронами с сыром? Элизабет представила, что после долгих лет такой диеты он будет одиноким, без друзей, с лишним весом и расстройством пищеварения, его мозг вместо витаминов и минералов будет получать одни насыщенные жиры, а кожа и волосы приобретут неестественный оранжевый оттенок.

Эти навязчивые мысли были одним из самых мучительных аспектов родительства: Элизабет проецировала в будущее любое проявление нежелательного поведения и думала о том, как Тоби испортит себе жизнь, если это поведение будет продолжаться, усугубляться и распространяться дальше. Это происходило постоянно. Например, если Тоби слишком долго смотрел в экран ее ноутбука, она переживала, что в будущем у него может развиться интернет-зависимость. Если Тоби толкал другого ребенка на детской площадке, она переживала из-за его агрессивной маскулинности и из-за того, что в будущем он может стать малолетним преступником. Любое поведение она оценивала исходя из того, что случится, если возвести его в абсолют. Ей и хотелось бы обойтись без таких пугающих категорических суждений, но она не могла не волноваться, особенно когда результаты исследований совпадали с ее опасениями, а значит, подтверждали их. Именно поэтому, столкнувшись с проблемой избирательного аппетита Тоби, она ощутила такую острую необходимость приучить его – и как можно скорее – питаться как нормальное всеядное животное.

В научной литературе для обозначения привередливости в еде использовался термин «неофобия» – боязнь нового. И, согласно исследованиям, лучший способ справиться с этим – составлять рацион, в который будут входить как новые, так и знакомые продукты, и последовательно повторять это с разнообразными блюдами, пока ребенок не начнет охотно и с удовольствием есть все, что лежит у него на тарелке (такой подход, по сути, советуют Каррут, Зиглер, Гордон, Барр, 2004; а также Салливан, Берч, 1994; а также Берч, Марлин, 1982). Главное тут – встретиться лицом к лицу с тем, что тебя пугает. Как и при лечении многих других фобий, лучший способ побороть страх ребенка перед едой – постоянно давать ее в небольших количествах, так, чтобы это не вызывало опасений. Согласно исследованиям, детям в возрасте Тоби нужно попробовать то или иное блюдо от восьми до двадцати раз, прежде чем они его оценят и полюбят (Уордл и др., 2003), поэтому Элизабет продолжала кормить Тоби новыми продуктами, даже если он заявлял, что они ему не нравятся, и его меню в тот день выглядело так: рис для суши (который он пробовал и от которого отказывался пять раз; Элизабет вела учет), хумус (восемь раз), соус из сладкого перца (четыре раза), нарезанные маринованные огурцы (шесть раз), брокколи на пару (почти двенадцать раз) и макароны с сыром, которые уже много месяцев оставались основой его рациона.

На приготовление всего этого ушло чуть больше часа, и она с гордостью положила еду в две белые пластиковые тарелки, поставила их на стол, усадила Тоби, еще теплого после сна, на высокий стульчик перед одной тарелкой, сама села напротив перед второй и сказала: «Приятного аппетита», что у них в семье всегда символизировало официальное начало трапезы.

– Нет, – сказал Тоби, что он обычно и говорил в ответ.

Был полдень вторника. Джек был в университете, преподавал. Элизабет работала в «Велнесс» по достаточно гибкому графику, который давал ей возможность заниматься ребенком, поэтому в основном сидеть с Тоби днем приходилось именно ей. Их расписание на сегодня, согласно ее ежедневнику, выглядело так:

10:30 – Сон?

12:00 – Обед

12:30 – Магазин

Она вспомнила времена до появления Тоби, когда такие вещи, как обед или поход в магазин, не нуждались в том, чтобы планировать их заранее, не нуждались в легитимации ежедневником. Это были простые задачи, которые решались естественно, сами собой: в какой-то момент она чем-то перекусывала, в какой-то момент забегала в продуктовый. Но теперь, с Тоби, день приходилось расписывать по минутам – с ребенком нельзя было чем-то перекусить, нельзя было куда-то забежать. Тем утром она посмотрела в свой ежедневник и при виде промежутка с 10:30 до полудня испытала – хотя никогда бы в этом не призналась – чувство легкости и счастья: можно надеяться, что Тоби в это время поспит, а она побудет одна. Она знала, что после этого ее ждет уже привычное сопротивление.

Элизабет спокойно указала на каждое блюдо на тарелке Тоби и по очереди произнесла их названия вслух.

– Хумус, – сказала она, стараясь добавить в свой голос нотки радостного предвкушения, чтобы избавить Тоби от плохого настроения, в котором он, судя по всему, проснулся. – Маринованный огурец. Брокколи.

Тоби посмотрел на свою тарелку, словно только что заметил ее, и сказал:

– Класиво.

– Спасибо, – сказала Элизабет.

Он был прав. Это было красиво. Она читала в работе, посвященной так называемым «столовым и посудным ландшафтам», а также «микрогеографиям организованных для еды пространств» (Собал, Уонсинк, 2007), что манера подачи блюда влияет на то, как его будут есть. Итак, шесть блюд, из которых состоял сегодняшний обед, были выложены эффектно, идеально круглыми порциями – Элизабет использовала маленькое кулинарное кольцо, чтобы все получилось аккуратно, – и на фоне безупречно белой тарелки действительно выглядели очень красиво. Красный перец был накрошен ровными мелкими кубиками. Из хумуса она сформировала идеальные шарики. Маринованные огурцы нарезала соломкой. Все это смотрелось как закуска, достойная мишленовского ресторана. Элизабет не просто приготовила обед, она его подала.

– Помнишь, – сказала она, – что надо съесть всего по чуть-чуть?

Тоби кивнул.

– Давай начнем с хумуса.

Он проследил за тем, как она окунает ложку в гладкое бежевое пюре на своей тарелке, а потом поднял на нее глаза. Иногда на его лице мелькало выражение, которое казалось слишком взрослым для ребенка, будто бы даже многослойным. И если бы ей потребовалось описать то выражение, которое приняло его лицо сейчас, она бы, наверное, сказала, что это страдание.

Не грусть, не злость, не какая бы то ни было базовая эмоция. Скорее сложное, многослойное, почти возвышенное чувство страдания.

Он уронил ложку на пол и заплакал. Было 12:02.

В такие моменты Элизабет начинала думать об открытиях в области эволюционной психологии, которые объясняли поведение детей, иногда казавшееся просто непостижимым. В частности, ей очень нравилась теория о том, что пищевая неофобия – это проявление эволюционной адаптации, что дети, боящиеся новых продуктов, просто ведут себя так, как заложено многими тысячами лет естественного отбора. Аргументация в пользу этой теории в наиболее четком виде (Кэшден, 1998) выглядела так. На протяжении всей истории человека как биологического вида дети в возрасте около двух лет обычно прекращали сосать грудь и начинали есть твердую пищу, которой будут питаться на протяжении всей взрослой жизни. Однако пищевая среда, в которой жили наши предки-гоминиды, была опасной: повсюду ядовитые растения и гнилое мясо. Как же выживало молодое всеядное животное, которое отняли от груди? Только за счет того, что в возрасте двух лет оно резко становилось очень капризным, придирчивым и избирательным в еде. По сути, естественный отбор превратил детей в привередливых маленьких снобов, готовых есть только то, что они уже неоднократно ели, и пробовать новые продукты крайне осторожно, пока со временем эти продукты не докажут свою безопасность. Другими словами, страх перед едой помогал детям выживать.

Это объяснение с точки зрения эволюции позволило Элизабет иначе взглянуть на придирчивость и капризность Тоби и увидеть в своем сыне не трудного, упрямого или плохого ребенка, а мальчика, который борется с запрограммированными природой инстинктами, утратившими всякий смысл в наш век изобилия безопасных продуктов.

Что облегчало ей задачу и давало возможность применить нечто вроде методов когнитивно-поведенческой терапии.

(Хотя, честно говоря, в наиболее трудные моменты эта новая оптика иногда давала сбои – как, например, на днях, когда Элизабет увидела, как одна мама на детской площадке спросила сына: «Ты хочешь изюм?», и мальчик с удовольствием съел его, а потом попросил еще. Это вызвало у Элизабет укол жгучей зависти, потому что Тоби в таких случаях всегда реагировал одинаково: кричал, отказывался даже прикасаться к изюму и плакал до тех пор, пока она не убирала его с глаз долой.)

Элизабет подняла ложку Тоби и вымыла ее. Положила рядом с его тарелкой. Села и сказала:

– Как насчет макарон?

Тоби посмотрел на нее. Он перестал плакать. Дети умеют делать это мгновенно. Раз – и все.

– Маконы? – спросил он, и вид у него снова стал счастливый.

Элизабет кивнула и улыбнулась, когда Тоби наконец-то отправил в рот комок этих слипшихся, оранжевых, совершенно омерзительных макарон с сыром быстрого приготовления.

Это ощущалось как своего рода победа. То, что Тоби удалось успокоить и задобрить настолько, чтобы он согласился что-то съесть – уже неважно что, – и было самой настоящей победой, хотя и бесславной, а возможно, даже сомнительной. Суметь покормить привередливого ребенка – это не тот подвиг, о котором слагают легенды. Никто никогда не писал оперу о матери, героически прививающей своему малышу любовь к хумусу. Элизабет видела, что это никому не интересно, и действительно, стоило ей заговорить об этом со своими молодыми коллегами, как через несколько минут взгляд у них затуманивался, и тогда она извинялась: «Простите, я понимаю, что это очень скучно», – а вежливые собеседники бросались уверять ее, что это совсем не скучно, хотя почти всегда переводили разговор на другую тему.

В основу опер ложились великие драмы, а те миллионы драм, с которыми каждый день сталкивалась Элизабет, были дурацкими и бытовыми. Даже само слово «бытовые», по ее мнению, звучало как-то презрительно, поскольку буквально оно означало «повседневные», но подразумевало «скучные». Она вспомнила одну свою одногруппницу с курса кинодраматургии в колледже, женщину лет сорока, которая пришла получать высшее образование, – пока остальные студенты сочиняли сюжеты об убийствах и апокалипсисах, эта женщина писала об отношениях, расставаниях и детях. Преподаватель назвал их (в пренебрежительном тоне) «маленькими историями», «бытовыми драмами», и в следующий раз она сдала ему второсортный сценарий какого-то космического триллера.

Ирония в том, что Элизабет тогда была в числе тех, кто глумился над работами этой женщины и втайне посмеивался над ней. Элизабет, кажется, даже принесла один из ее сценариев своим друзьям в кооперативе, и они вечером зачитали его по ролям в совершенно отвратительной, развязной манере. Элизабет было очень стыдно сейчас вспоминать о своем поведении. И это еще больше укрепляло ее во мнении, что не стоит делиться своими маленькими бытовыми историями и подвергать их чужой критике. Эти победы она оставит при себе.

Проблема, конечно, заключалась в том, что победы, которые приходится держать в секрете, не воспринимаются как настоящие. Когда победами нельзя поделиться с другими, они ощущаются как новые поражения.

Элизабет окунула ложку в соус из перца и отправила в рот. Тоби посмотрел на нее, перевел взгляд на свою собственную тарелку, несколько секунд изучал ее, а потом бросил ложку, которая со звоном упала на стол.

– Дай? – сказал он.

– Тебе помочь?

Она подошла к нему и взяла его ложку, что тут же вызвало вспышку ярости.

– Нет! – закричал он. – Мое!

– Хорошо, – сказала Элизабет и протянула ему ложку, которую он крепко стиснул в руке. Она снова села на место и на этот раз попробовала выложенный маленькой горкой рис. – Теперь твоя очередь.

Он опять бросил ложку на стол, примерно в то же место, куда и раньше. Посмотрел на Элизабет и пожал плечами.

– Дай?

– Я тебе помогу, – сказала она, но стоило ей окунуть свою ложку в соус из перца на тарелке Тоби, как он снова закричал: «Нет! Нет! Нет!» – и широким взмахом руки опрокинул весь свой обед на пол.

Элизабет глубоко вздохнула и снова села. Причина, по которой она положила себе такую же еду на такую же тарелку, была в том, что, согласно соответствующему исследованию, дети, как правило, перенимают пищевые привычки от родителей (Каррут, Зиглер, Гордон, Хендрикс, 2004), то есть наблюдают за тем, что делают за столом их родители, и подражают им (см. также Визальберги, Аддесси, 2000); именно поэтому Элизабет не отреагировала ни на вопиющее обращение с тарелкой, ни на хумус и макароны с сыром, размазавшиеся по безупречно чистому полу кухни, – а безупречно чистым он был потому, что, согласно исследованиям, дети становятся менее привередливыми в еде, когда кухня вымыта до блеска, когда она уютная и гостеприимная (Хородынски, Стоммел, 2005), – ни на разлетевшиеся повсюду кусочки брокколи и маринованных огурцов, которые Элизабет потом придется убирать. Вместо этого она спокойно съела еще немного риса – считалось, что дети обучаются лучше, когда родители сами подают пример правильного поведения, а не когда ругают за неправильное (Соломон, Серрес, 1999), и поэтому она никогда не говорила Тоби, что он ведет себя хуже некуда или что он маленький гаденыш, хотя, честно говоря, думала так все время.

Нет, вслух она бы никогда не назвала его капризным или даже привередливым в еде, потому что, если вы навешиваете на ребенка ярлык, он может превратиться в установку (Амбади и др., 2001), поскольку обладает такой силой внушения, что ребенок усваивает его и стремится стать тем, кем вы его уже считаете (этот феномен называется «угрозой подтверждения стереотипа»), и вот почему, если Элизабет и комментировала поведение Тоби в его присутствии, то делала это так, чтобы мотивировать его становиться лучше: называла его «послушным мальчиком» или, скажем, «послушным мальчиком, который любит хумус».

Как бы то ни было, в научной литературе такая стратегия воспитания получила название «моделирующего» или «направляющего» метода.

И сейчас она изо всех сил пыталась смоделировать конкретное эмоциональное состояние – спокойствие – и направить Тоби на нужный путь. Она пыталась сохранять спокойствие, когда Тоби закатывал истерики, сохранять спокойствие, когда у него проявлялись ужасающие симптомы неофобии, сохранять спокойствие, когда блюда, которые она каждый день готовила по несколько часов, неизбежно отвергались. Особенно тяжело было видеть, как Тоби отказывается от еды, хотя неделю назад ел то же самое с удовольствием, – казалось, он делает это нарочно, вселяя в Элизабет надежды только для того, чтобы потом их растоптать. Когда он разбрасывал по полу еду, которая раньше его устраивала, или когда Элизабет наклонялась обнять его, а он бил ее по лицу, или когда она говорила: «Я люблю тебя», а он кричал: «Нет!» – все это выглядело как издевательство. Трудно было отделаться от ощущения, что Тоби вытворяет все это намеренно, что это своего рода газлайтинг, чтобы задеть и унизить ее. Но она изо всех сил старалась не слушать свой внутренний голос, потому что знала, что у всех родителей в состоянии депрессии есть общая черта (согласно Корниш и др., 2006): они усматривают в плохом поведении своих детей тайный смысл, воспринимая это поведение через мрачную призму свойственных депрессии «когнитивных искажений», – и поэтому даже простая мысль «Он делает это нарочно» была первым шагом на очень опасном пути.

Итак, спокойствие прежде всего.

Она спокойно съела еще риса. Она спокойно сказала:

– Ты же видишь, что мама не кидается едой, правда?

Тоби посмотрел на пол. Казалось, он совершенно искренне удивился, обнаружив там такой беспорядок. Он указал туда пальцем и сказал:

– Маконы?

Слова длиннее трех слогов ему не давались. Кроме того, у него была привычка произносить большинство предложений, даже повествовательных, с вопросительной интонацией.

Элизабет спросила:

– Хочешь макароны?

– Где? – сказал он, пожимая плечами, как будто понятия не имел, куда делась его еда, как будто к двум годам у него до сих пор не сформировалось не только понимание элементарных причинно-следственных связей и принципов взаимодействия объектов, но и способность к индуктивному мышлению (прекрасно все сформировалось, согласно Шульц и др., 2007).

– У меня остались макароны, – сказала Элизабет. – Хочешь поесть с моей тарелки?

– Да, – сказал Тоби и глубокомысленно кивнул, как будто это был отличный компромисс.

Она поставила перед ним свою тарелку и напомнила ему одно из основных правил поведения за столом: он может есть то, что захочет, но должен попробовать хотя бы по ложечке от всего. Она понимала, что он сразу же выберет макароны, но еще понимала, что важно не запихивать в него полезные блюда вместо вечных макарон, что (согласно Дови и др., 2008) старое доброе «Ешь овощи!» зачастую приводит как раз к обратным последствиям и заставляет детей их ненавидеть. Кроме того, она понимала, что не может давать Тоби макароны в качестве вознаграждения за поедание овощей, потому что тогда он начнет думать: «Наверное, я не люблю овощи, если мне нужно вознаграждение за то, что я их ем», – типичное проявление эффекта сверхоправдания (см. Леппер, Грин, 1978).

Тоби посмотрел на еду. Потом поднял глаза на Элизабет и спросил:

– Пузыли?

Элизабет вздохнула.

– Нет, – сказала она.

Он имел в виду, что хочет посмотреть заставку на ноутбуке Элизабет, включавшуюся после нескольких минут бездействия: мыльные пузыри, которые плавали по экрану, отскакивали от его краев, налетали друг на друга и иногда лопались. Это была очень дурацкая и примитивная анимация, и все же, когда Тоби был еще младенцем, она его завораживала. Элизабет разрешала ему смотреть на пузыри, потому что прочитала исследование (Ченг, Винн, 2000) о том, как маленькие дети овладевают концепцией постоянства объектов и как отслеживание этих объектов в поле зрения, наблюдение за их перемещениями и столкновениями может научить детей осознавать «объектность» реального мира. Но, конечно, это все было больше года назад, а Тоби до сих пор любил эту заставку, хотя давно должен был ее перерасти.

– Пузыли? – повторил он.

– Не сейчас, – сказала она. – Сейчас обед.

Это было непреложное правило: никаких отвлекающих факторов во время еды. Ни телевизора, ни компьютеров, ни телефонов. Потому что когда дети едят, глядя в экран (согласно Серра-Махему и др., 2002), то они сосредоточены на экране, а не на себе, игнорируют важнейшие сигналы, которые подает им организм, а следовательно, едят бездумно, не зная меры. И Тоби помнил это правило – он никогда, ни разу не смотрел на пузыри во время еды, – но все равно его лицо исказилось от злости, и он завизжал и заколотил кулаками по тарелке, вываливая еще больше еды на пол и выкрикивая: «Пузыли!»

Не глупо ли презирать вкусы собственного ребенка? Подумать только, у Тоби столько замечательных и полезных для развития книг, мультфильмов и игрушек, но больше всего ему хочется смотреть, как лопаются цифровые пузыри на заставке ноутбука. Эта ерунда его просто околдовывает. Насколько плохо со стороны Элизабет считать, что это как-то… примитивно?

– Ты посмотришь на пузыри позже, – сказала она. – А сейчас надо поесть.

Она знала, что Тоби на самом деле не очень хорошо понимает, что значит «позже», что дети в таком возрасте, как правило, не могут представить себе будущее время (Харнер, 1975, 1980, а также 1982) и воспринимают мир на манер золотой рыбки – как бесконечно длящееся настоящее. В ближайшие пару лет он постепенно освоит концепцию линейного времени, но пока он еще жил непосредственными порывами и сиюминутными желаниями, еще не научился осмыслять эти желания и переносить их в будущее. Это придет позже, а пока что Элизабет приходилось терпеть истерики Тоби и ждать.

Было 12:15.

– Пузыли сейчас! – рявкнул он неожиданно властным тоном, как будто в него вселился военный инструктор.

Она недоумевала, где он научился так разговаривать, как он научился придавать это начальственное, почти деспотическое выражение своему нежному детскому личику.

– Криком ты делу не поможешь, – сказала она. – Пожалуйста, ешь.

– Нет!

– Ты хочешь что-то другое?

– Нет!

– Ты хочешь есть?

– Нет!

– Ну а я хочу, – сказала Элизабет. – Можно я возьму у тебя чуть-чуть?

Она пыталась подурачиться, разрядить обстановку, смоделировать правильное поведение за столом – она хотела, чтобы Тоби видел, что она ест с аппетитом, поскольку наблюдение за тем, как едят другие люди, может послужить для неофобов «косвенным знакомством» с едой и ослабить их страх (Хобден, Плайнер, 1995). Но когда она потянулась к тарелке и сказала: «М-м, выглядит очень вкусно», на лице Тоби вдруг отразились недоумение и ужас, он посмотрел на нее потрясенными, широко раскрытыми, повлажневшими глазами и выкрикнул с таким надрывом, словно его предали:

– Мое!

Воспоминания о том, что он сам сбросил свою еду на пол, и о том, что всего несколько секунд назад он утверждал, будто вообще не хочет есть, были навсегда выброшены из головы. Теперь он жил в новом бесконечном отрезке времени, в котором его мать пыталась украсть у него драгоценный обед.

– Ты… плохая… мама, – выдавил он сквозь душераздирающие рыдания. – Мое!

Элизабет знала, в основном благодаря исследованию отношений в диаде «мать-дитя» (Лейбл, Томпсон, 2002), что матери вступают в конфликт со своими детьми в среднем каждые три минуты. Получается, у них происходит по двадцать конфликтов в час в течение всего дня. В среднем. То же самое исследование показало, что некоторые дисфункциональные диады могут переживать более пятидесяти конфликтов в час – по одной ссоре на каждые семьдесят две секунды, – и Элизабет признала, что это, как ни печально, похоже на правду. Кроме того, она понимала, что это только начало, что детско-родительские конфликты достигают пика как раз в возрасте Тоби и, увы, не идут на снижение вплоть до четырех лет (Клаймс-Дуган, Копп, 1999 – у Элизабет упало сердце, когда она нашла эту статью в ежеквартальном журнале по психологии развития), а это означало, что ей предстояло прожить так еще два года.

Целых два года. Именно столько времени ей потребовалось, чтобы получить диплом магистра. Два года, когда тебе двадцать три, – это огромный срок, за который можно сформироваться как личность. Но теперь, когда она стала матерью, этот период нужно было просто преодолеть, вытерпеть и желательно по большей части забыть.

Тоби тем временем горестно поник головой, так что почти уткнулся носом в край тарелки, и, закрывая лицо руками и сотрясаясь от безудержных рыданий, снова и снова повторял: «Мое. Мое».

В конце концов, в перерывах между приступами меланхолии, Тоби съел три ложки макарон с сыром, одну ложку хумуса и один кусочек брокколи, который он жевал в течение внушающих оптимизм десяти секунд, но все-таки выплюнул и положил обратно на тарелку ровно в то место, откуда этот кусочек был взят. Элизабет отметила прогресс в «Дневнике питания». Потом извлекла Тоби из детского стульчика и вытерла ему лицо, руки и рубашку. Было 12:21.

В следующие несколько минут у них произошло еще три конфликта: один, когда Тоби заплакал, потому что не хотел, чтобы Элизабет смотрела на него, пока он возится с раскраской; второй, когда он заплакал, потому что Элизабет оставила его с этой раскраской наедине; и третий, когда он вспомнил о своем желании посмотреть на пузыри, как только Элизабет сказала, что пора идти в магазин.

Часто в такие дни она вспоминала совет одного психотерапевта о том, как помочь людям, боящимся турбулентности в самолете: вместо того, чтобы зацикливаться на предстоящих ухабах, постарайтесь радоваться, что часть из них уже позади. То есть, проваливаясь в очередную воздушную яму, надо думать: «Ура! Одной ямой меньше!» Примерно то же самое Элизабет говорила себе по дороге в магазин; пока Тоби на заднем сиденье завывал и выкрикивал слово «пузыли», она думала: «Вот и еще один скандал, который мы преодолели, который уже закончился».

Она редко брала Тоби с собой в магазин вплоть до недавнего времени, когда его неофобия усилилась, и тогда Элизабет начала изучать стратегии борьбы с ней и обнаружила (Ларсон и др., 2006), что, когда дети участвуют в процессе приготовления пищи от начала до конца, они, как правило, охотнее едят то, что помогали готовить, охотнее идут на риск, пробуя разные блюда, и охотнее демонстрируют своего рода «право собственности» на еду – для них она уже не появляется на тарелке сама собой, а приобретает полноценный, увлекательный контекст. Согласно опросу (Кейси, Розин, 1989), родители сообщили, что самый эффективный способ справиться с избирательным аппетитом у детей – вовлечь их в покупку и приготовление еды: это оказалось в два раза эффективнее, чем давать им вознаграждение за то, что они попробовали новые продукты, и почти в десять раз эффективнее, чем рассказывать им, что вся эта гастрономическая драма доводит их матерей до депрессии.

Элизабет мечтала, как поведет Тоби в магазин, где он поможет ей выбрать, скажем, эдамаме. Потом, дома, он вместе с ней очистит эдамаме, познакомится с ними поближе и восхитится ими, что, как ей хотелось бы надеяться, позволит преодолеть страх, который ему внушали практически любые продукты зеленого цвета. В общем, идея заключалась в том, что магазин следует рассматривать как продолжение кухни, что все это вместе взятое – цикл покупки, приготовления и потребления продуктов и разнообразные факторы, которые на него влияют, будь то обстановка, способствующая развитию ожирения, или множество других пересекающихся, динамических, искусственных, естественных, социокультурных, политических, экономических, микро– и макроуровневых аспектов пищевой среды, как это описано в бесчисленных работах на соответствующую тему (да взять хоть Розенкранца, Дзевалтовски, 2008), – своего рода единый организм, и нарушения в его работе приводят к заболеваниям у детей.

Как обычно, фантазии Элизабет об образцовых методах воспитания и о восхитительном знакомстве с эдамаме оказались до смешного далеки от реальности. Они с Тоби пережили еще три конфликта, прежде чем ей удалось вытащить его из машины и попасть с ним в магазин: сначала он не хотел, чтобы она расстегивала ремни на автокресле, и начинал плакать, стоило ей дотронуться до пряжек, потому что однажды, пристегивая его, она случайно прищемила ему кожу между большим и указательным пальцами, так что осталось красное пятнышко, и теперь он прилагал все усилия, чтобы она не дай бог об этом не забыла; а потом он распластался по креслу, чтобы его было почти невозможно оттуда достать, обмяк всем телом так, что поднимать его было все равно что поднимать мешок с песком весом фунтов в тридцать, и Элизабет все время повторяла: «Не мешай мне, Тоби. Пожалуйста, не мешай. Не мешай мне вытаскивать тебя», но тщетно; и наконец, оказавшись на улице, он не захотел идти пешком.

– Как кенгулу? – сказал он и поднял руки, имея в виду, что хочет покататься в слинге.

Слинг представлял собой десять футов фиолетовой ткани, которую Элизабет оборачивала вокруг спины, плеч и торса и завязывала сложным узлом, в результате чего у нее на груди образовывалось нечто вроде кармана, как у сумчатых, – поэтому в литературе, посвященной уходу за детьми, такой способ взаимодействия с ребенком назывался «методом кенгуру». Она купила этот слинг, когда Тоби был еще младенцем, после того как прочитала о пользе – как для малышей, так и для родителей – контакта «кожа к коже», который успокаивает ребенка и укрепляет его доверие к матери (Фельдман и др., 2003). Фраза «как кенгуру» у них означала, что Элизабет носит Тоби на себе, посадив его в слинг так, чтобы он утыкался лицом ей в грудь. И все было прекрасно до тех пор, пока Тоби не вырос: он стал таким тяжелым, что у Элизабет начинали болеть плечи и спина, таким высоким, что время от времени его лоб ударялся о ее подбородок, и таким большим, что не помещался в «сумку». Но она еще не отправила слинг на покой, и сегодня, когда Тоби был настроен так враждебно и так капризничал, попытка заставить его ходить пешком, если он этого не хочет, спровоцировала бы новый конфликт. Так что она посадила его в слинг, и какое-то время все шло довольно гладко. Он спокойно ткнул пальцем в яблоки и сказал: «Ябоко?» Ткнул в бананы и сказал: «Нана?» Ткнул в авокадо и сказал: «Акадо?» И Элизабет не скупилась на похвалы каждый раз, когда он правильно называл какой-нибудь фрукт или овощ, радуясь, что, по крайней мере, он знает названия тех продуктов, которые отказывается есть.

Но в то же время она втайне мечтала, чтобы он перестал проговаривать каждое утвердительное предложение вопросительным тоном. Он делал это постоянно. Он делал это с тех самых пор, как научился произносить слова и фразы. Эта дурацкая манера повышать тон, которую лингвисты называют «восходящей интонацией», была похожа на речевой тик. Ей это совершенно не нравилось – во-первых, потому что Тоби был таким маленьким, таким невинным, таким чистым, что наличие в этом возрасте проблемы, которую можно назвать «тиком», казалось настоящей трагедией. Во-вторых, потому что он разговаривал как гламурная блондинка из анекдотов, и Элизабет боялась, что, если это не прекратится, никто не будет воспринимать его всерьез. И, наконец, потому что в появлении этого тика была виновата только она. Она сама его спровоцировала. Педиатр фактически подтвердил это.

– Почему все, что произносит Тоби, звучит как вопрос? – спросила его Элизабет.

– Ну, – сказал врач, стараясь быть дипломатичным, – дети склонны имитировать речь своих родителей.

– Но я так не разговариваю.

– Со взрослыми – нет, – сказал врач. – Но, может быть, вы так разговариваете с ним?

– Я не понимаю.

– А вы случайно не задаете ему много вопросов?

И ответом было: боже, а ведь и правда. Она даже не осознавала – и поняла только на следующий день, когда стала за собой следить, – что постоянно что-то спрашивает у Тоби: «Как разговаривает уточка? Где у тебя пупок? Что надо сказать этой доброй тете? Разве в нашем доме принято разбрасывать вещи? Какого цвета знак „стоп“? Из чего делают гуакамоле? Какое животное говорит „му“?» Она делала это машинально – просто в любой момент находилось что-то, чему она могла его научить. Она уточняла у него названия фруктов и овощей, цветов и частей тела. Она брала его с собой на работу и проверяла, помнит ли он имена ее коллег. Даже распоряжения, которые она ему давала, звучали как вопросы: «Ты еще не хочешь спать? Не пора ли идти баиньки?» Она даже не осознавала, что все время обращается к нему с вопросительной интонацией. И, конечно, именно поэтому Тоби так и разговаривал. Он превращал каждую фразу в вопрос, потому что думал, что так положено.

Элизабет хотела рассказать ему о мире, но только поспособствовала формированию речевого тика.

Как будто нужны были еще какие-то доказательства, что она никудышная мать.

Она стояла в отделе с едой быстрого приготовления, когда Тоби, указав на что-то у нее за спиной, сказал: «Чу-чуть?», что в переводе означало: «Я хочу попробовать вот это». Элизабет всегда была рада слышать это слово: оно вселяло в нее надежду. Поэтому она обернулась посмотреть, на что указывает Тоби, и увидела, что это макароны с сыром. И не с настоящим, сделанным из молока, полезным сыром. Нет, Тоби соглашался есть только напичканные жуткими добавками переработанные продукты жуткого оранжевого цвета.

– Чу-чуть? – повторил он.

– Солнышко, ты только что поел.

– Чу-чуть?

– Если ты хотел макароны, не надо было разбрасывать их по полу.

– Маконы сейчас?

– Нет.

Тоби посмотрел на нее большими влажными глазами, схватился за живот, видимо, изображая умирающего с голоду человека, и сказал:

– Я очень… хочу… есть.

А потом заплакал.

Иногда трудно было поверить, что Тоби вытворяет это не из сознательной жестокости. Потому что, хотя она и понимала, что несправедливо приписывать злой умысел хаотическим желаниям ребенка, все же ей казалось подозрительным, что Тоби так уверенно и последовательно доводит ее до бешенства. И каждый раз, когда она чувствовала, как в ней закипает ярость, – потому что Тоби в очередной раз делал именно то, что ее бесило, – ей приходилось напоминать себе, что это плохие мысли, мысли родителя в депрессии, что ее собственная работа с эффектом плацебо доказала, как истории, в которые мы верим, способны влиять на реальность, и как важно поэтому выбирать правильные истории. Какими бы неопровержимыми ни были доказательства того, что Тоби ее наказывает – регулярно, намеренно, расчетливо, – она знала, что не должна в это верить. Потому что, если она в это поверит, ее ждут новые ужасающие выходки. Не зря она прочитала все исследования на эту тему: она знала, что родители в состоянии депрессии, сталкиваясь с конфликтным эпизодом, когда их ребенок – как сейчас Тоби – демонстрирует крайне негативный аффект, склонны реагировать, выражаясь языком специалистов в области исследования семьи, деструктивно. Такие родители чаще запугивают, ругают и упрекают своих детей (Лавджой и др., 2000), чаще прибегают к физическим методам воздействия (Смит, Брукс-Ганн, 1997) и реже – к рациональной аргументации (Блюстоун, Тамис-Лемонда, 1999), чаще кричат (Дюма, Векерле, 1995), чаще высказывают критические замечания, которые вызывают чувство вины (Гамильтон и др., 1993), чаще испытывают сильную неприязнь к детям (Лайонс-Рут и др., 1986), чаще считают их более трудными, нахальными и своенравными, чем они есть на самом деле (Макграт и др., 2007), и все эти импульсы, если бы Элизабет им поддалась, превратили бы Тоби в дезадаптированного, непослушного, агрессивного, асоциального ребенка и, по сути, исковеркали бы ему жизнь (Инголдсби и др., 2006; Скарамелла, Леве, 2004; Дишион, Паттерсон, 1997; Херренколь и др., 1997; Страссберг и др., 1994; и т. д., и т. п.).

И поэтому, когда она чувствовала, как ее охватывает дикая злость, и замечала предвестие чего-то вроде приступа клаустрофобии, словно ее заперли в собственном теле, то подавляла эти деструктивные порывы, закапывала их поглубже и сосредоточивалась на том, чтобы моделировать спокойствие и безмятежность, мысленно вычеркивая плохую историю —


ТОБИ ДЕЛАЕТ ЭТО НАРОЧНО —


и заменяя ее историями получше:


ТОБИ НУЖДАЕТСЯ В МОЕЙ ЛЮБВИ И ПОДДЕРЖКЕ
Я ХОРОШАЯ МАТЬ
Я САМА ЭТО ВЫБРАЛА


– Я понимаю, что ты хочешь есть, солнышко, – сказала она, заглядывая в его большие глаза в попытке понять его, проявить сочувствие, найти с ним общий язык. – Мы с тобой что-нибудь приготовим, когда вернемся домой.

– Сейчас? – сказал он.