Оставалось километров двадцать пять, когда Русинов, форсируя очередную речку, въехал на середину и мотор вдруг заглох. Корпус машины загудел от напора воды, под ногами в кабине забулькало. Русинов открыл капот – лопасти вентилятора захватили воду и забрызгали свечи зажигания, высоковольтные провода и крышку трамблера. Он дал тряпку и попросил Ольгу протереть воду, а сам открутил вентилятор. Двигатель зачихал, заискрил и все-таки запустился на трех цилиндрах. Выхлопная труба бурлила как реактивная. Ехать вперед нечего было и думать – поток был еще глубже, дорога шла под уклон. Русинов включил заднюю передачу и с натугой выехал на сухое. Спрыгнув на землю, обошел машину: отовсюду текла вода…

– Ну что, загораем? – невесело усмехнулся он. Ольга радовалась солнечному дню и ничуть не расстраивалась, наоборот, повеселела, ибо всю дорогу настороженно молчала. Несколько раз Русинов пытался разговорить ее, спрашивал об отце, о Варге; она же отвечала нехотя и отворачивалась, глядя сквозь окошко дверцы с опущенным стеклом. Она равнодушно взирала на мощные потоки, даже когда машину заносило при переездах, а тут, выпрыгнув из кабины, сразу же побежала к речке. Похоже, не боялась ни воды, ни огня…

– Почему бы и не позагорать? – ухватилась она, бродя босой по мелководью. – Когда еще придется?

Несмотря на вьющихся комаров, Ольга разделась и решительно улеглась на песчаный холм у дороги: вокруг все было изрыто бульдозером – видимо, часто ремонтировали размытое полотно. Русинов походил взад-вперед, поглядывая в лесной просвет дороги, – пусто и тихо кругом…

– Что вы ждете, господин полковник? – спросила она.

Когда Ольга обращалась к нему подобным образом, это означало, что у нее ироничное настроение, готовое в любой момент скатиться к сарказму.

– Может, лесовоз пойдет, – проронил он. – Перетащил бы… Она перевернулась на живот и подперла голову руками. Ее белесые волосы рассыпались по плечам и лицу.

– Куда вы так торопитесь? Посмотрите, какое чудесное солнце, какой воздух! Схлынет потоп – переедем сами! А лесовоза все равно сегодня не дождетесь. Сначала проедет ремонтная бригада. У нас всегда после дождей так.

– Когда же схлынет этот потоп?

– Может, к вечеру, а может, через неделю. – Она уже начинала издеваться над его беспокойством. – Вода стечет, обратится в пар, поднимется в небо и вновь прольется дождем… Круговорот воды в природе, слыхали?

Русинов вспомнил Авегу. «Время бежит, вода бежит, человек бежит…» И вдруг как бы остановил себя, затормозил мысли, убегающие вперед дороги.

«Повинуюсь року!»

– Где наша не пропадала! – Он скинул рубашку. – Только давайте съедем с дороги. Чтобы на глазах не торчать.

– Вы что, глаз боитесь? – сгоняя комаров со спины, спросила Ольга. – Я давно заметила: вы ведете какую-то скрытную жизнь. Это что, характер? Или некие другие причины?

– Другие, – подтвердил Русинов. – Есть несколько способов показать окружающим, что ты умный. Первый – глубокомысленно молчать; второй – это, как я, изображать скрытную жизнь и быть болтливым. Давайте съедем все-таки?

– Ну, давайте, – неуверенно согласилась она. – Только это вряд ли поможет. У нас же как в нормальной деревне: подумаешь что-нибудь сделать – уже все знают.

Ольга подобрала свою одежду, села в кабину. Русинов запустил двигатель – один цилиндр по-прежнему не работал, – свернул с дороги и заехал в лес, – нет, тут действительно ничего невозможно скрыть – на вскопанной бульдозером земле остался глубокий яркий след.

– У меня тоже такое ощущение, – сказал Русинов, продолжая прежний разговор. – Только не пойму, в чем дело. Всюду чудится, будто подглядывают.

– И подглядывают, – подтвердила Ольга, устраиваясь на песке. – Мы с папой в прошлом году поехали за черникой. А с ним ездить невозможно! Он пока весь Урал не объедет, не успокоится. То в одно место попутно заглянет, то в другое… Вот и докатились, что нас чуть не арестовали. Я ему говорила: кто-то везде за нами смотрит! Не поверил… Выскочили какие-то двое с автоматами – и на нас. Проверка документов! Это в лесу-то, в горах! А папа – на них! Представляете, у моего папы какие-то бичи требуют документы?! На вид бандюги настоящие. Один смотрит на меня, и вижу, у него глаз разгорается… Ну, тут папа качнул свои права – они красные корочки показали. Папа им свои показал, так и разъехались.

– Это была Служба безопасности, – объяснил Русинов. – КГБ.

– Нет, не КГБ, – возразила она. – Папа сказал, какая-то охрана. Геологов охраняли. Будто они искали урановые руды… Потом у них человек потерялся, это Зямщиц. Папа месяца полтора по горам ходил, затаскали его, бедного… А нынче зимой папа нашел его следы.

– Вот как! – изумился Русинов и сел.

– Зямщиц стал снежным человеком. – Ольга нарисовала на песке след босой ноги. – А может, ивановцем… Это которые ходят голыми по снегу и водой обливаются. Потом некоторые охотники эти следы видели. Папа сообщил, и тут же прилетел вертолет. Целый день летали: следы есть – Зямщица нет. А весной такое началось! Стал за женщинами по лесу гоняться. Они березовый сок собирали. Папа устроил засаду и поймал его.

– Поймал?!

– Почти поймал, только скрутить не смог. Он ему все руки искусал и вырвался. Зато теперь точно известно, что это Зямщиц. Только он сумасшедший, по вашему профилю… Волосами оброс, черный, страшный. Ходит как зверь. Подкрадывается к человеку сзади и – хвать его!

Ольга схватила его за шею и повалила на песок, прижала коленом.

– Не страшно?

– Это что, сказка? – спросил он.

– Сказка – ложь, да в ней намек, – продекламировала она. – Добрым молодцам урок. Мне просто жалко вас.

– С вашим Зямщицом я найду общий язык, – сказал Русинов. – Он же по моему профилю.

– Не в этом дело… Вы упертый человек. – Она побежала к машине и принесла мазь от комаров. – Намажьте мне спину. Съели!

Он бережно стряхнул песок с ее спины, растер мазь на своих ладонях и так же бережно огладил плечи, лопатки и взволновался от прикосновений. Ольга заметила это, сказала холодно:

– Не увлекайтесь, господин полковник.

Русинов вытер остатки мази о свою кожу и лег лицом вниз.

– Упертый, надо понимать, плохо?

– Не знаю, – проговорила она. – Всю жизнь вижу целеустремленных людей. Папа, мама – все… Даже в институте не везло. Конкурс бешеный, и потому четверть было одержимых. Остальные, правда, балбесы… а их меньше, но они виднее. Стала работать – тоже. Вот и сама становлюсь… Так хочется просто жить: лежать на песке, смотреть в небо, слушать, как шумит речка и поют птицы… Жалко до слез, знаю ведь, никогда не будет такой жизни.

– Почему?

– Потому что все вокруг что-то ищут. – Она перевернулась на спину и стала смотреть в небо – глаза стали глубокими и голубыми. – Тихая поисковая истерия. «Тарелочники» – пришельцев, геологи – уран, папа – преступников. И снежных людей ищут, славы, денег… А я еще помню времена, когда у нас тут было тихо, как-то сказочно, таинственно, как у Бажова. И можно было просто жить…

– А дядя Коля что ищет? – спросил он.

– Не знаю что, но ищет всю жизнь.

– Почему его Варгой называют?

– Не знаю… Прозвище такое. – Она приподнялась на локте. – Опять допрос? Иногда смотрю на вас и думаю – шпион. Все время что-то выпытываете, даже подглядываете. Что вы ищете? Не отдыхать же приехали, не рыбу ловить, правда?

– Правда, – признался Русинов.

– И эта Кошгара не особенно-то вам нужна…

– Нужна, но не особенно.

Ольга села и огляделась по сторонам с какой-то тоской, подступающей, как слезы. И вдруг предложила:

– Давайте искупаемся, что ли?

Вода напоминала жидкий лед, перехватывала дыхание и обманывала дважды – искрилась жарко на солнце и скрадывала свою глубину. Русинов улетел с головой, обжегся и, вынырнув, потянулся к берегу. А Ольга в середине потока помчалась мимо него – впереди был небольшой плес с тихой водой, а за ним глухо шумел водопад. Он оттолкнулся и устремился за Ольгой.

– Вам долго нельзя! – крикнула она. – Выходите на берег!

Русинов послушно выбрался на камни, а она еще плескалась на середине плеса – и верно, рыба белуга… Наконец подплыла к берегу, стремительно вылетела из воды и, вскинув руки, подставилась солнцу.

– Грейтесь, – стуча зубами, проговорила она. – Впитывайте солнце.

Ее белая ознобленная кожа медленно расправлялась, розовела и начинала светиться изнутри, а капли воды, стекавшие по телу, замирали голубоватыми искрами.

– Сияющая! – любуясь ею, но откровенно проронил Русинов. – Искристый хмельной напиток…

Она легко сделала кульбит и оказалась перед ним. Посмотрела в глаза, словно хотела уличить во лжи, но даже не съязвила, чего он ожидал. И вдруг рассмеялась ему в лицо, выбежала на песок и легко покатилась, вытянувшись в струну. Замерла лицом к небу.

«Повинуюсь року!» – воскликнул он про себя и опустился на колени возле Ольги.

– Хотите есть? – неожиданно спросила она. – Я уже умираю от голода!

Она была непредсказуема; в ней уживалось одновременно все – романтика и практичность, строгость и бесшабашность, огонь и вода. Если бы сейчас, в эту минуту они расстались, Русинов бы заболел ею и ходил потерянный, получумной, разбитый. Но она была рядом, и впереди еще было время, и эта его влюбленность горела, как спичка в пальцах. Он внутренне боялся, что догорит и обожжет руки, знал, что так случится рано или поздно, потому что слишком хорошо себя знал. Он действительно всю жизнь что-то искал. И влюблялся-то всегда для того, чтобы тут же расстаться, а потом ходить и искать.

С точки зрения медицины это состояние можно было отнести к слабой форме мазохизма, когда человеку доставляет удовольствие страдать. Но это был исконный, пришедший из глубокой древности, национальный характер. Какой же ты русский, если никогда не жаждал пострадать? Иван-царевич только потому и бросил лягушачью кожу в огонь…

Но сейчас ему так не хотелось, чтобы пересыхала эта речка, закрывшая путь, чтобы появлялись здесь какие-то люди и чтобы сгорел этот яркий огонек в руке…

Они накрыли себе стол прямо на песке, подстелив кусок целлофановой пленки. После долгих дождей не хотелось уходить с солнца, и оно, не жаркое возле воды, совсем не жгло и лишь нагревало землю. Перетряхивая рюкзак, Русинов нашел радиомаяк, и он, как черный знак, вдруг напомнил ему реальную действительность: «Не отвлекайся, парень! За тобой всюду глаз…» Сначала у него мелькнула шальная мысль – выбросить «шпиона» в реку, однако потом он со злорадством упрятал его в свинцовый чехол и бросил в карман рюкзака. Пусть никто в мире не знает, где он сейчас, с кем и какие мысли приходят в его голову. Он не хотел показывать радиомаяк Ольге, но она, всевидящая, заметила его манипуляции и проявила неожиданное любопытство:

– Что это такое? Покажите!

– Шпионская штука, – признался он и достал из кармана тяжелый ком свинца. – У вас наградили. Как лучшего шпиона!

Ольга открыла футляр, извлекла радиомаяк, повертела в руках.

– И что делает сейчас эта штука?

– Передает сигнал, – объяснил Русинов. – А локаторщик сидит и снимает пеленг. И докладывает начальству, что мы с вами купаемся, загораем на берегу безвестной речки и ждем, когда спадет вода. И что у вас – золотые волосы на солнце и очень красивая фигура, но отчего-то печальное лицо.

– За вами следят?

– Но ведь и за вами следят!

– А выбросить ее нельзя?

– Можно, – проронил Русинов. – Да пока не нужно. Чего доброго, припрутся сюда глянуть, куда это я делся.

Он заключил радиомаяк в свинцовую камеру и спрятал. У Ольги как-то сразу пропал аппетит. Она принесла с речки пластмассовую бутыль воды, попила и стала медленно проливать на песок. Вода уходила почти мгновенно.

– Кто вы? – спросила она просто. – Не могу понять.

– Я и сам не могу понять, – признался он. – Псих-одиночка… Пришельцы все парами ходят, компанией, геологи с охраной. А я один. И получается так, что для всех опасен. Для вас в первую очередь.

– Для кого – для вас?

– Кто здесь живет… Для Петра Григорьевича, для дяди Коли. Да и для вас. Я виноват в том, что весь этот регион находится под негласным наблюдением Службы безопасности.

– Вы меня интригуете или это правда? – Она вылила остатки воды и начала строить песчаный домик.

– Я работал в Институте, который занимался поиском сокровищ на Урале, – сказал Русинов. – Это был закрытый Институт, секретный.

– Сокровищ? Интересно… А какие тут могут быть сокровища?

– Вар-Вар… Слыхали?

– Нет, – промолвила Ольга. – Это что-то из области бажовских былей?

– Примерно да, – согласился он. – Только Бажов наложил древние предания на Петровские времена.

– И вы теперь ищете сокровища Хозяйки Медной горы?

– Раньше ее называли Валькирия, – объяснил Русинов, – или Карна.

– Но Валькирии – это же воинственные девы! – изумилась она. – При чем здесь сокровища?

– Так их называли в эпосе. А если извлекать из него рациональные зерна, то назначение этих дев несколько иное. Во время оледенения люди не ушли отсюда, а спустились жить в пещеры. Здесь было целое пещерное государство, подземное царство. Поскольку мужчины гибли, то возник матриархат…

– Это скучно, – вдруг сказала она. – Не извлекайте рациональных зерен. И вообще, давайте забудем эту тему! Мне теперь все ясно. Когда вы состаритесь, станете точной копией Петра Григорьевича.

– Вот как? – рассмеялся он и вспомнил запуск «летающих тарелок», однако не стал открывать секрета. – Куплю себе дельтаплан и буду летать!

– Шею не сверните! – заметила Ольга со знакомой тоскующей ноткой. – Кстати, как спина?

– Всякая болезнь как любовь: если о ней забыл, значит, все прошло, – серьезно заключил он.

– А вы любите свою жену? Или прошло?

– У меня нет жены. Я свободен!

– Это называется «территориальный холостяк».

– Нет, правда, – улыбнулся Русинов. – Мы давно развелись, живем в разных местах… И как только разъехались, обоим стало хорошо.

Если она смотрела в глаза, то как-то особенно, профессионально, как врач, определяющий диагноз по цвету и состоянию радужной оболочки.

– Зачем вы обманываете? Я не понимаю мужчин, которые обманывают для того, чтобы поухаживать за женщиной. Какой смысл в этом? Желание показаться чище, привлекательней? Но чище было, если бы вы сказали правду. И тогда ваш… предмет не станет обольщаться…

– Я вам говорю правду! – слегка вскипел Русинов. – Почему вы не верите?

Ольга разломала, разворошила построенный песчаный домик-пещеру, утрамбовала песок, но тут же начала строить заново.

– Перед отъездом Петр Григорьевич предупредил меня… чтобы я проявила осторожность. Он даже стал бояться, не хотел отпускать с вами.

– Интересно! То сам подталкивал, то стал оберегать! С чего это вдруг?

– Узнал, что вы женаты и очень любите свою жену.

– От кого? – засмеялся он. – Да как можно узнать об этом? Он что, в душу мне заглянул?

– Может, и в душу… Когда вы ездили в Ныроб, он сказал мне… Вы же посылали жене телеграммы?

– Посылал, но откуда это известно Петру Григорьевичу? – насторожился Русинов. – Я ему не говорил!

– Откуда-то узнал. И сказал. – Песок под ее руками уже подсох и рассыпался. – Но все-таки посылали?

Русинов взял бутылку, сходил на речку и набрал воды. Почти всю вылил Ольге под руки, остальное – себе на голову.

– Кругом глаза и уши! Полный контроль! Ничего не скроешь!

– Я же говорила… Наверное, потому, что вы опасный человек.

– Боитесь меня?

– Боюсь, – не поднимая глаз, проронила она.

– Правильно делаете! – Он сел за ее спиной и тоже начал рыть песок – просто яму. – Я причинил тут всем большой вред. Но клянусь, больше не причиню! Готов просить прощения, только не знаю у кого. Дурацкое состояние, когда приходится оправдываться!

– А вы не оправдывайтесь, – посоветовала Ольга. – Живите, и все.

После сильных дождей, когда казалось, земля уже не принимает влаги, песок успел просохнуть на глубину ладони всего за сутки. Яма превращалась в воронку.

– Живите, радуйтесь, – продолжала она натянуто-веселым голосом. – Смотрите, вода бежит, солнце светит, птицы поют, комары…

– Хотел вызвать сюда своего друга, – признался Русинов. – Мне одному сейчас не разобраться… Я никому здесь не доверяю, кроме вас. Но вы боитесь и тем более не верите. А это лето очень важное, может, нынче все и решится! Вот приедем к вашему отцу, он тоже не поверит. Потому что я передам ему банку с вербным медом.

– При чем здесь мед? – Ольга развернулась к нему. – Вы не перегрелись?

– При том, что мед – моя визитная карточка, – объяснил он. – Одну такую банку я уже свозил в Ныроб, учителю Михаилу Николаевичу.

– Ну и что? Я его знаю…

– Ничего… Он выдал рекомендации отправить меня с пасеки к вашему отцу, выслать как опасный элемент. Ваш отец получит вербный мед и сразу поймет, как со мной поступить.

– Не может быть! Михаил Николаевич очень честный и интересный человек! У него восемь детей!

– Конечно, честный! У плохих людей столько детей не рождается, – заключил Русинов. – Только я здесь – лишний. И от меня хотят избавиться. Потому что знают, кто я, где работал и чем занимался.

– Я теперь понимаю, почему Петр Григорьевич попросил меня не подпускать вас к дяде Коле, – неожиданно проговорила Ольга, – и вообще присматривать за вами…

– А папа запретил упоминать имя Авеги!

– Знаете что! – Она подскочила. – Мы сейчас съедим этот мед!

И, не дожидаясь ответа, побежала к машине. Через минуту вернулась с банкой в руках.

– Хочу меду! На пасеке не хотела, а сейчас хочу! – Она открыла банку, понюхала. – Как его много – на дух не надо, а когда мало, он такой вкусный! Берите ложку!

Вдвоем они едва осилили треть банки. Больше не влезало. Борода у Русинова слипалась, а у Ольги блестели грудь и купальник. Они ели, смеялись и нахваливали «визитную карточку».

– Мы не лопнем? – спросил Русинов.

– Нет! Только воду холодную пить нельзя… У меня идея! Мажьте меня медом!

– Зачем?

– Ничего не понимаете. Это же маска! Полезно для кожи!

Он с удовольствием обливал ее медом из банки и растирал по телу. Она смеялась, доверчиво подставляясь под его руки.

– А теперь я вас оближу! – заявил он, когда Ольга была в меду с головы до ног.

– Извращенец! – крикнула она и помчалась по песку. – Развратник!

– От извращенки слышу! – Он побежал за ней, догнал и схватил за руку. Но Ольга выскользнула и покатилась по песку.

– Вот теперь облизывайте на здоровье!

Русинов лизнул ее руку, отплевал захрустевший на зубах песок.

– Невкусная?! Какое горе! Сладкая, а не оближешь!

– Значит, буду смотреть на вас и облизываться.

Ольга привстала и погрозила пальцем:

– Но если вербный мед – плод вашей, скажем, не совсем здоровой фантазии – будет стыдно перед папой! Вам будет стыдно!

– Пусть уж лучше будет стыдно!

Он начертил на песке таинственный знак – вертикальная линия с четырьмя точками.

– Вот еще один плод фантазии… Видели где-нибудь?

– Видела. – Она пожала плечами. – Знак снежного человека.

– Вы уверены?

– Мне один человек говорил, – призналась не сразу она. – Правда, немного прибабахнутый… Они по этим знакам ищут снежных людей.

Русинов не стал ничего объяснять, стер знак и лег на это место, лицом к небу. Ольга долго молчала, перебирая пальцами песок, затем решительно перевернулась, подставившись солнцу.

– Да ну их всех! Сплошная клиника! Я только солнышку верю!

А вечером они оба жестоко страдали от этой доверчивости. Сначала на плечах, спинах и бедрах появились краснота и легкое, даже приятное жжение. Они последний раз выкупались уже на закате, чтобы успеть обсохнуть, и тем самым на некоторое время приглушили солнечный ожог. Ночевать решили в машине: Ольга опасалась, что ночью придет Зямщиц. Русинов постелил Ольге на откидной кровати, а сам устроился на коробках рядом, раскинув палатку. Пока еще двигался, ощущал лишь плечи и лопатки – палило от прикосновения одежды. Но стоило лечь, как огонь покатился по всей спине. Он потерпел несколько минут, не подавая виду, и начал раздеваться. Ольга еще крепилась: мед все-таки защитил кожу и оттянул проявление ожога.

– Я спалился, – наконец признался он и сел. – Кажется, пошел волдырями.

Она включила свет, осмотрела его, достала крем и густо намазала спину.

– А мне хоть бы что. – Ольга ощупала свои плечи. – Чуть-чуть только. Я же уралочка, меня солнце любит.

С полчаса Русинов лежал на животе, ожидая, что боль утихнет, да не тут-то было! Пожар разгорался сильнее, и, кажется, поднималась температура.

– Пойдем купаться? – вдруг предложила Ольга. – Холодная вода помогает…

Она не хотела признаваться, но когда возле воды скинула майку, Русинов увидел множество мелких пузырьков. Ледяная вода моментально остудила огонь и сняла боль. Окунувшись и отмахиваясь от комаров, они прибежали к машине и, мокрые, дрожащие, улеглись. Минут пятнадцать было совсем не плохо, и Русинову уже начали приходить мысли, навеянные тихой очаровательной ночью. Он потянулся и достал руку Ольги, замер, перебирая тонкие, безвольные пальчики.

– Верить никому нельзя, – внезапно упавшим голосом проронила она. Русинов смешался и отпустил ее руку. Ольга застонала и села на краешек кровати. – Сама виновата…

– О чем вы, Оля? – одними губами спросил он.

– Сгорела… Доверилась солнцу. Это от жадности.

Русинов выдавил на нее весь тюбик, но крем был обыкновенный, для рук, и почти не помогал. Они сбегали на реку и искупались еще раз, а Русинов попутно принес канистру воды. Сначала кропили ею друг друга, потом начали мочить полотенца и прикладывать к обожженным местам. Среди ночи Ольга неожиданно рассмеялась, и он решил, что у нее начинается болевой психоз, истерика. Хотел уже надавать по щекам, но Ольга уняла смех и с трудом выговорила:

– Кому-нибудь рассказать… как мы с вами… ночевали… Ой, не могу!..

Холодного и мокрого полотенца хватало минут на десять, потом его приходилось переворачивать обратной стороной либо мочить. Русинов начал забывать о своей боли, а может, оттого, что все время двигался, жжение пригасло и в голове посвежело. Он догадался принести из кабины и включить вентилятор. Поток воздуха, направленный на Ольгу, слегка задул пожар. Она задышала легче и расслабилась.

– Это оно из ревности с нами так… Чтобы и мыслей не было.

– Кто – из ревности?

– Солнце. От него не спрячешься и ничего не спрячешь.

Русинов выжал над ней поролоновую губку, воздушная струя распыляла брызги, и Ольга тихо смеялась от блаженства. Постель ее давно промокла, но от этого было прохладно и хорошо…

А ближе к утру у нее начался озноб. Он помог ей всунуть ноги в спальный мешок и застегнул его, оставив спину открытой. Ольга согрелась и затихла. Русинову показалось, что она уснула, однако через некоторое время нащупала в темноте его руку, подложила себе под щеку и попросила сонным голосом:

– Расскажи мне сказку. Только со счастливым концом.

– Я тебе уральскую сказку расскажу, – сказал Русинов.

– Уральские я все знаю, – пробормотала Ольга.

– Эту ты не знаешь…

– Ну, хорошо… А ты сочиняешь сказки?

Русинов рассказал ей, как заблудилась в горах семилетняя девочка Инга и как ее вынес на плечах Данила-мастер. И как потом они через одиннадцать лет встретились у камня со знаком, пошли к Карне – Хозяйке Медной горы, спросили благословения и поженились.

Ему тоже хотелось, чтобы эта сказка была со счастливым концом.

12

После отъезда Русинова на Урал Иван Сергеевич Афанасьев затосковал. Он представлял себе, как Мамонт сейчас бродит по горам в самых перспективных для поиска районах и щупает «орехом» неуловимые для других приборов белые пятна «перекрестков Путей», копает морену, ищет ушедшие в небытие землю и камни, ночует у костров, дышит сладким уральским воздухом и над головой у него шумят лишь сосны. Жена сразу же заподозрила неладное, но пока молчала, потому что он еще не вытаскивал с антресолей свои рюкзаки, рыболовные снасти и альпинистское снаряжение.

Несколько дней Иван Сергеевич исправно присматривал за квартирой Русинова, ездил к его бывшей жене на дачу, чтобы узнать, нет ли вестей с Урала, однако понимал, что таким образом никакие «тылы» Мамонта он не обеспечит и надо бы заняться делом более достойным. Помочь Русинову из Москвы можно только информацией о положении дел в савельевской фирме «Валькирия». Он не знал, где она располагается (как потом выяснилось – на территории бывшего Института), и поэтому полистал записные книжки, отыскал адрес и поехал к Савельеву домой, прихватив бутылку коньяку.

Они были очень хорошо знакомы, правда как начальник и подчиненный: Иван Сергеевич работал руководителем сектора «Опричнина» и занимался поиском сокровищ и библиотеки Ивана Грозного, когда к нему прислали «молодого специалиста» Савельева, имеющего историко-архивное образование. Через два года из него и в самом деле вышел неплохой специалист и хороший исполнитель. Однако на том они и расстались, поскольку Иван Сергеевич перешел в лабораторию «Валькирия» главным специалистом по геофизическим работам.

Савельев встретил его радушно, замахал руками на коньяк, привезенный Иваном Сергеевичем, и достал из бара двухлитровую початую бутыль «Наполеона». Посидели, повспоминали прошлое, но едва коснулись настоящего, как Савельев потерял интерес к собеседнику, прикрывая это поздним часом, завтрашним ранним подъемом и кучей хлопот. Иван Сергеевич не любил, когда его выставляли, и потому решил заинтересовать бывшего ученика.

– Возьми меня консультантом, – предложил он.

– А пойдешь? – не поверил Савельев.

– Почему бы нет? – усмехнулся Иван Сергеевич. – За хорошую зарплату пойду.

– Что-то мне не верится, – смутился ученик. – Многие же бывшие в Институте считают мою фирму… как бы выразиться… некомпетентной. А иные вовсе говорят: «Россию шведам продаешь».

– Да пусть языки почешут, а мы поработаем.

– Слушай, Сергеич, – обрадовался он, – тебя Бог послал! У нас нынче затык мощный. В прошлом году полмиллиона долларов ухлопали да еще человека потеряли. Нынче шведы и деньги жмут, и сами хотят в экспедиции поработать. А зачем мне контролеры? Я Россию не продаю!.. А зарплату тебе дам по способностям. Пять тысяч баксов!

– Годится, – одобрил Иван Сергеевич.

– Приступить можешь хоть завтра! – ковал железо Савельев. – Кабинет отведу, секретаршу… Но оформлю недели через две. Кандидатуру обязательно нужно согласовать со шведской стороной. Но это формальность. Они будут «за». Ты же старый спец! А то тоже начинают губами жевать, мол, почему в фирме нет никого из прошлой «Валькирии»…

– Нет уж, брат! – отрезал Иван Сергеевич, усмиряя пыл. – Как оформишь, так и выйду. Я не люблю на птичьих правах.

Он собрался уходить: ночью гаишники проверяют водителей на запах и надо успеть проскочить в Подольск до двенадцати.

– Ладно, – нехотя согласился Савельев. – Я попробую ускорить согласование… А ты просто так приезжай ко мне! Адрес старый.

Возле двери он вдруг спохватился, замялся, но, похоже, не захотел говорить о серьезных вещах на пороге.

– Ну, говори, говори, – подбодрил Иван Сергеевич.

– У тебя какие отношения с Мамонтом?

– Какие?.. Да в общем-то никаких. Русинов – отрезанный ломоть. Он к тебе не пойдет.

– Знаю, что не пойдет, – отмахнулся Савельев. – Да и я его не хочу. Он теоретик больше, а мне практика нужна. Ты не знаешь, куда он поехал?

Скрывать не было смысла.

– Куда… На Урал! Выпросил у меня «уазик» и сорвался.

– В какие районы – не сказал?

Иван Сергеевич погрозил пальцем:

– Это уже консультация, брат! А я еще не оформлен. Ты из меня сейчас информашку вытянешь и ручкой сделаешь. На хрена я тебе нужен-то буду?

– Извини, Сергеич, – развел руками Савельев. – Я без всякого умысла. Просто мне до зарезу нужна информация. Вопрос экспедиции решается.

– До встречи! – сказал Иван Сергеевич и ушел.

Отчасти это была игра с огнем. Морочить голову Савельеву можно месяц-другой. Потом он раскусит игру, и за эти баксы какая-нибудь Служба оторвет голову. Важно было узнать, сядет ли нынешняя «Валькирия» на «хвост» Мамонту и как плотно. Выходило, что уже садится и делает на него ставку. Из Русинова хотят сделать «паровоз», который привезет пассажиров к «сокровищам Вар-Вар». Потом его загонят в тупик и потушат котел. Так уже было в Цимлянске…

Этот Цимлянск всю жизнь не давал Ивану Сергеевичу покоя. И тут, обнаружив схожесть ситуации, он решил кое-что уточнить и по хазарскому золоту. Уж очень подходящее было время! Бывшие контрразведчики, резиденты и агенты разведуправления вдруг начали откровенничать, раскрывать государственные тайны и тем самым зарабатывать не только популярность, но и капитал, те самые «лимоны» в рублях и валюте. У Ивана Сергеевича был очень давний знакомый – отставной генерал КГБ, который когда-то, имея высокую должность, курировал Институт и участвовал в обеспечении безопасности на Цимлянском водохранилище. Генерал жил в кагэбэшном доме возле чилийского посольства, где первый и нулевой этажи занимал один из объектов Третьего спецотдела Министерства финансов СССР. Именно сюда свозилось все серебро и золото, найденное Институтом, и не только им. Здесь его сортировали, изучали, чтобы потом отправить по местам назначения. Савельевская фирма, цепляясь за Русинова, одновременно сама могла служить чьим-то «паровозом», не ведая того. Двойной тягой они могли вытянуть на Урал каких-нибудь новых «мелиораторов», и даже не шведов, которые вкладывают денежки. Ивану Сергеевичу хотелось выяснить хотя бы предполагаемую природу тех, кто, внимательно наблюдая за поисками, сидит в «бронепоезде» на запасном пути и имеет орудия корабельных калибров и дальнобойности, а поняв загадку существования «мелиораторов» и среду их обитания, можно было уже смоделировать ситуацию и устроить грандиозную провокацию: «отыскать» «сокровища Вар-Вар» и вытравить их из засады, вызвать из небытия в реальный мир.

Иван Сергеевич знал генерала, когда он еще был подполковником, необычайно подвижным, веселым и обаятельным человеком. Звали его Валерий Николаевич Исаев, что, впрочем, было сомнительным, поскольку в КГБ он пришел из «нелегалов» внешней разведки и наверняка жил под чужим именем. В ранней молодости он когда-то окончил зубопротезный техникум, и когда в Цимлянске у Ивана Сергеевича разболелся зуб, то Исаев вызвался его удалить и сделал это блестяще с помощью обыкновенных бокорезов. Тут же они и познакомились и разговорились, да еще в качестве наркоза выпили спирту. Исаев признался, что в «нелегалах» он держал частный зубопротезный кабинет в одной из скандинавских стран, очень просто дергал и вставлял зубы иностранцам и хорошо зарабатывал. Потом о нем говорили, что он, даже будучи генералом, все еще при случае рвал больные зубы, и особенно женщинам, поскольку делал это весело, изящно и совершенно безболезненно.

Отставной генерал не признал своего давнего пациента только из-за декадентского облика. Его смутили веникообразная борода и длинные волосы, но стоило Ивану Сергеевичу спрятать все это под воротник рубашки и берет, как Исаев приставил палец к его груди и выпалил:

– Афанасьев!.. Иван… Сергеич! По Цимлянску, по Институту!

Он оставался таким же живчиком, как прежде, только постарел, выцвел и от старости к его веселости добавилась какая-то тоскливая вялость. Генерал писал мемуары о своей работе в семидесятые годы по обезвреживанию контрабандистов-антикваров и совершенно не трогал своего «нелегального» периода: видимо, полагал, что это государственная тайна. А тема о контрабандистах была насущная, проходная во все времена, поскольку контрабандист, он и в Африке контрабандист. Ивану Сергеевичу он обрадовался, поскольку все лето жил в городе один и сторожил квартиру: молодые члены семьи уезжали на дачу. В старости, кроме всего, он стал воинственным и сразу показал гостю тяжелый именной «маузер»:

– Пусть только сунутся! Я старый, мне нечего бояться. А рука крепкая и глаз ничего. Из десяти патронов девятерых уложу на месте.

– А последний патрон? – спросил Иван Сергеевич.

– Последний – как водится! – приставил маузер к виску.

– Кто беспокоит-то тебя?

– Не знаю! – откровенно признался генерал. – Орут под дверью: «Убийца, людоед!» Пишут на двери… А какой я убийца? Вынудят, так придется, потому что милиция не реагирует. Внук-то в чем виноват? Так и внука тиранят!

Потом он немного успокоился, потому что начал читать главы из мемуаров.

– Ты бы о Цимлянске написал, – посоветовал Иван Сергеевич. – Интересное дело было! Помнишь, молодые были, неженатые…

– Это ты был неженатый, а у меня… в одной скандинавской стране остались жена и дочка… Да, – загрустил он. – Вот бы посмотреть… Пришлось бросить, а я их так любил… А они даже не подозревали, кто я, чем занимаюсь…

Его все время приходилось возвращать к теме: генерал на любом эпизоде мгновенно забывал реальность и уходил в воспоминания. Так у него было написано и в мемуарах.

– У тебя и в Цимлянске, насколько помню, остались жена и дочка, – заметил Иван Сергеевич.

Но генералу почему-то о них вспоминать не хотелось, и он лишь покивал головой, дескать, служба, ничего не поделаешь.

– Дело прошлое, Валерий Николаевич, – начал Иван Сергеевич. – Но скажи ты мне как мемуарист: что произошло там, в Цимлянске?

– А что там произошло? – невинно спросил он.

– Как что? Нас отставили, нагнали каких-то людей и могилы вычерпали.

Он долго водил глазами по стенам с жалкими обоями: когда-то знаменитый ловец контрабандистов так и не разжился. Старость была богата лишь воспоминаниями.

– Тебе это зачем знать? – спросил он подозрительно. – Просто так или писать собрался?

– Какой из меня писатель? – усмехнулся Иван Сергеевич. – Я в отчетах двух слов связать не мог…

– Лучше это дело не шевелить, – проговорил Исаев со вздохом. – А то на старости лет вообще никакой веры не останется. А без веры жить – одного патрона хватит.

– Понимаешь, грызет меня Цимлянск, – признался Иван Сергеевич. – К старости-то все сильнее и сильнее. А ответа не нахожу. Расскажи ты мне как старому товарищу. В болтунах я не значился.

– Не значился, – подтвердил генерал, поскольку знал всех болтунов в Институте.

– Цимлянское золото хоть дошло досюда, – Иван Сергеевич постучал по полу, – или мимо проскочило?

– Мимо, Иван, мимо…

– Как это было возможно вообще? – удивился Иван Сергеевич. – Ведь существовал жесткий контроль, отлаженная система. Ни грамма не уходило. А тут – тонны! Ничего не понимаю!

– Я всю жизнь прослужил и все думал – понимаю, – сказал генерал. – А тут перед отставкой посадили меня на сельское хозяйство. Конечно, чтоб на пенсию отправить. В сельском хозяйстве у нас же черт ногу сломит, порядка не наведешь… И вот задумался я над одной простой штукой: каждый год треть зерновых от урожая гибнет, потому что нет элеваторов. И ровно столько мы каждый год покупаем в Канаде, за валюту. А на эту валюту одногодичной закупки можно выстроить недостающие элеваторы и не губить свой хлеб, не брать в Канаде. Стал я копать это дело, а меня убеждают, мол, все это от русской лени, от бесхозяйственности, от глупости. И заело меня! Одним словом, залез я не в свое дело, нащупал какие-то странные связи больших людей социализма с большими людьми капитализма. А делать это нам запрещалось. И меня в тот же час в отставку. И тогда я понял, что ничего не понимаю, что в мире творится.

– А разве в Цимлянске ты этого не нащупал? – после паузы спросил Иван Сергеевич.

– Как тебе сказать. – Генерал задумался. – Мне за Цимлянск орден сунули… Ты вроде тогда тоже получил?

– Получил…

– И я получил… Только обиделся. Вдруг снимают в самый ответственный момент! И с повышением на новую должность. Как так? – Похоже, он обижался до сих пор. – Я создал мощную агентурную сеть, прекратил всякую утечку информации. Я один там владел ситуацией! Меня там беречь надо было!.. И на тебе, получай «картавого» и свободен… Я еще раньше почуял эту тень. «Нелегалы» ведь больше за счет чувства держатся. Шутка такая была: если ты не замечаешь странного поведения окружающих, значит, дурак, а если замечаешь, то дурак вдвойне, потому что уже поздно и провал обеспечен. Так вот в Цимлянске я заметил странность, когда ее еще не было. Профессиональный агент мне сообщает, что на территории зоны наблюдения в разных селах проживают четыре местных жителя-иеговиста. Секта эта тогда была у нас запрещена, но моей службы это не касалось. Живут и пусть живут. А через некоторое время получаю информацию: все четверо в один месяц продают домики и уезжают. Казалось бы, баба с возу – кобыле легче, но я сразу почуял: началось движение! Процесс пошел! Их домики покупают четыре разных человека из разных концов страны. В том числе двое москвичей. Я их под наблюдение. Друг с другом вроде бы не знакомы, не встречаются, живут тихо, все уже в возрасте, члены партии. Надо бы отстать, но чую – горячо! По своей инициативе сделал проверку и выясняю: до сорок третьего года в разное время все они работали… знаешь где? Сроду не подумаешь – в Коминтерне.

– Странно! – отозвался Иван Сергеевич. – И не знакомы?

– Представь себе!.. Да это не странность, Ваня, а моя работа, – продолжал генерал. – Вот потом мне странно стало. Я начинаю оперативную разработку, пишу рапорт начальнику, а мне отказ: нет оснований. Нюх к делу не пришьешь. Я на свой страх беру их в оборот, отслеживаю каждый шаг – молодой был, терять нечего. Через полгода обнаруживаю почтовый ящик, через который они контактируют. Все! Остальное дело техники! А мне не просто отказывают, но еще и предупреждают: мол, не суйся, стариков оставь в покое. Когда вы вторую могилу с золотом откопали, приезжают к старикам сыновья – два молодых человека, агрономы, и жизнь этой команды заметно оживляется. Агрономы катаются по всему району – весна, посевная, добывают семена… Коминтерновцы уже без почтового ящика встречаются, один из них все время шастает в Москву, вроде бы к внукам. У меня уже из Цимлянска рук не хватает, чтоб его московские связи пощупать. По старой памяти я оборудовал передвижной зубопротезный кабинет и поехал колхозникам зубы лечить. Зубы-то ведь не только у мужиков, но и у агрономов, у коминтерновцев болят. На одного агронома я посмотрел, в рот ему заглянул, а стариков так всех через кабинет пропустил: кому пломбу, кому коронку… Что сказать? Служат они все! Только непонятно кому. Профессионалы… Я тихо выезжаю в Москву, к высокому начальству, только не к нынешнему, а к своему старому. Разумеется, не в кабинет – на дачу. Между прочим спрашиваю: как теперь поживает Коммунистический Интернационал номер три? Его же в сорок третьем распустили… И узнаю – живет и здравствует, только в новой форме. Эту организацию никак не пощупаешь, потому что ее вроде бы и нет. Вот так, Иван! Но я-то ее пощупал, даже в рот лазил, зубы пересчитал. Крепкая организация, и зубы у нее хоть и старые, но крепкие…

– Значит, хазарское золото уехало делать мировую революцию? – спросил Иван Сергеевич.

– Уехало, Ваня, уехало, – покивал головой генерал. – Ты успокойся, не думай больше. Иначе спать перестанешь. А то станут тебе под дверью орать да угрозы писать… Коминтерн, брат, организация вечная. Для нее ни границ, ни железных занавесов не существует. И под каким она нынче номером, не узнаешь.

Он вдруг рассмеялся, принял свой воинственный вид и сообщил, что, когда у него за дверью орут, он достает «маузер» и поет «Интернационал», громко, чтобы слышали. Хулиганы думают, что он такой убежденный большевик, и стучат еще сильнее. А он таким образом просто им мстит и показывает, что знает о них все и ничего не боится.

– Ты бы взял да написал об этом, – предложил ему Иван Сергеевич. – Сейчас можно.

– Да написал бы, – вздохнул старый чекист. – Не раз думал… Но старики меня не поймут, позиции моей не примут, потому что я их веру разрушу. Пусть уж доживают с верой… А потом, знаешь, Ваня, как я сам-то буду выглядеть? Нынче вон сколько исповедников от КГБ и разведки! Мать их родила, своим молоком вскормила, а они ее публично режут. Мне стыдно, Ваня, рука не поднимается. В конце концов, я на свою Родину работал, ей служил… – Он подумал и с неожиданной откровенностью добавил: – Я в своих мемуарах эту мысль протаскиваю. Только для умных людей. Они поймут, что главный контрабандист никогда не может быть пойман.

После визита к генералу Исаеву необходимость внедрения в структуру фирмы «Валькирия» стала очевидной. Сама ли она является порождением Коминтерна или, не ведая того, служит ему – тут бы и старый чекист не разобрался. Но, находясь внутри ее, кое-что можно понять, хотя Иван Сергеевич осознавал, что с консультантом, даже с самым квалифицированным, о тайных генеральных замыслах фирмы делиться не станут и советов принимать не будут. На это есть другие консультанты.

Иван Сергеевич признался жене, что собирается пойти на работу, не связанную с командировками, и этот компромисс ее на некоторое время утешил. Через пару дней после разговора с генералом Иван Сергеевич воспользовался приглашением Савельева и прикатил к нему в офис, который располагался на территории бывшего Института – за отдельным забором в особняке, где помещалась лаборатория Русинова. Оказалось, что у «Валькирии» есть своя, очень серьезная охрана, строгий пропускной режим и режим секретности. А кроме того, как позже выяснилось, существуют своя разведка и контрразведка, созданные из профессионалов – бывших работников КГБ и «нелегалов», подолгу работавших за рубежом. Организация была очень серьезная и не походила на кучку авантюристов-дилетантов. Из лаборатории Мамонта в савельевскую фирму пришел лишь один бывший сотрудник – Гипербореец-экстрасенс, и это приятно порадовало Ивана Сергеевича. Однако из Института в «Валькирии» работало шесть человек – из морского отдела и сектора «Опричнина». Остальные были люди новые, набранные по специальностям, которых раньше никогда не брали, психологи, аналитики, социологи и даже политический обозреватель. Иван Сергеевич между делом поинтересовался штатным расписанием и составом фирмы; интересы их тут совпали, поскольку Савельеву нужна была консультация по деловым качествам бывших «опричников» и «моряков», что Иван Сергеевич с удовольствием и сделал. Савельев взял тех, кто к нему пришел, а пришли не самые лучшие. И одновременно удалось узнать, что центр тяжести фирмы находится не в научном ее обеспечении либо поисковой деятельности, а в разведке. Одним словом, нынешняя «Валькирия» делала ставку на «старый жир» – институтские наработки и тщательное изучение региона поиска. На какой-то миг Иван Сергеевич испугался: если Мамонта прихватят на Урале с какой-то конкретной информацией – начнут выламывать руки. И потому он попытался упредить это, едва Савельев вновь завел разговор о Русинове.

– Мы же с тобой договорились, – сказал он. – Оформишь – получишь. Скажу только одно: Мамонт – это Мамонт. С ним надо работать очень бережно. У него предчувствие, как у зверя: капкан не по запаху чует. Загоните в ловчую яму – ничего не добьетесь.

– Сергеич, у меня профессионалы работают! – похвастался Савельев. – Ты же хорошо знал Мамонта в быту. Как он по части женщин? Ходок? Или гурман?

– Это уже консультация! – заметил Иван Сергеевич. – Даром теперь и чирей не садится.

– Я тебе заплачу за разовую! Ты же меня знаешь, Сергеич!

– Разовые, брат, дороже…

– Сколько тебе надо? В пределах разумного. Тысячу?

– Я с тебя натурой возьму, – улыбнулся Иван Сергеевич. – Деньги теперь мусор. Сделай-ка мне пистолетик с разрешением на ношение. Смотрю, у тебя служба-то при оружии, значит, есть канал. А я на пенсию вышел – охотничьего дробовика не имею.

– Тебе какой? – деловито спросил Савельев. – Отечественный или импортный? Могу и «узи» подыскать. Когда оформишься – проблем не будет.

– Нет, ты мне сейчас, и «макаровский», – сказал Иван Сергеевич. – Как-то привычнее…

Уже через полчаса на столе Савельева лежал новенький пистолет Макарова и разрешение на имя Афанасьева. Это значило, что в стране творится полный беспредел…

– Мы хотим Мамонту телку подбросить, – сообщил Савельев. – Чтоб не скучал в горах. Ему какие нравятся?

– Дело, конечно, хорошее, – одобрил Иван Сергеевич. – Мужик он молодой, природа диктует свое… Но очень тонкое. Мамонт женился не очень удачно и теперь к женщинам относится щепетильно и избирательно. Поэтому никаких телок! Умных телок не бывает, а он любит женщин умных, независимо от окраски. И все-таки больше ему нравятся блондинки, я бы сказал. Если нарисовать портрет дамы, на которую бы он хвост распустил, то это должна быть молодая, светлая, очень женственная, с хорошими формами – тощих и прогонистых терпеть не может! Умная, но не показывающая своего ума, податливая – долго ухаживать не любит, – в сексе инициативная, страстная и неугомонная. Отдаться должна в первую ночь, иначе утром охладеет. Даже в походных условиях ему нравится, когда женщина ухаживает за собой, – легкий обязательный макияж, ухоженные ногти, руки, не выносит запаха пота. Есть одна примечательная штука. Однажды сам случайно заметил… Любит целовать ступни ног, аж кусает! И если добрался до ног, значит, его долго не оторвать от этой женщины.

– Любопытная деталь! – засмеялся Савельев. – Ну, Мамонт! Как лучше их познакомить?

– Как лучше? – задумался Иван Сергеевич. – Однажды он мне сказал: «Мечтаю когда-нибудь ночью проснуться, а рядом – прекрасная женщина, совсем незнакомая, никогда не виданная. И чтобы все начать с чистого листа…» Блажь такая у него. Я даже один раз хотел его разыграть, да не вышло.

– Понимаешь, Сергеич, надо попасть сразу в десятку, – обеспокоенно сказал Савельев. – Любой промах, и раскусит.

– Раскусит! Потому нужно соблюсти все детали, о которых говорю. Причем очень точно!

– Какое имя ему больше всего нравится?

– С именем не мудрите, – предупредил Иван Сергеевич. – Пусть будет какое угодно. Иначе можно и переиграть. К тебе вот явится, так сказать, женщина твоей голубой мечты. Тебе не покажется это странным?

– Покажется…

– А почему, ты думаешь, Мамонту не покажется? Он ведь знает, поди, что вы его за хвост держите? Не знает, так догадывается. Поэтому при всех деталях должно быть какое-то легкое несоответствие идеалу. Которое потом забудется и, возможно, станет достоинством.

– Ты прав! – согласился Савельев. – Я рад, что ты пришел ко мне. Мы с тобой поработаем! Через недельку придет согласование, и вперед!

Иван Сергеевич уехал с первым заработком в кармане и стал ждать своего срока. Женщина, которую он нарисовал для Мамонта, была идеалом для него, Ивана Сергеевича. Он рассказывал, на что бы клюнул сам; с идеалами же Мамонта у них были большие расхождения. Однако при всем этом кое-какие вкусовые детали Русинова пришлось выдать: в полную неправду никто не поверит.

И тут началась какая-то непонятная игра. Савельев вдруг стал охладевать к Ивану Сергеевичу, встречал его без восторга и выглядел очень озабоченным. Кроме того, согласование на кандидатуру Афанасьева от шведской стороны фирмы почему-то задерживалось и обещанная неделя закончилась без результата. Потом Савельев неожиданно приехал к нему сам и изложил суть замешательства – шведы не хотят брать Ивана Сергеевича в штат и согласны лишь на его разовые консультации. Иван Сергеевич особенно-то и не рвался в фирму на постоянную работу, памятуя, что долго там все равно не продержаться, ко всему прочему, если раскусят, на кого он действительно работает, – головы не сносить. Фирма серьезная, валютная, а в стране – беспредел. И искать не будут… Он согласился на разовые, и условились, что в случае необходимости будут встречаться на нейтральной территории по телефонному уговору.

А буквально на следующий день ему позвонил швед и на приличном русском языке попросил назначить час встречи для конфиденциальной беседы. Иван Сергеевич согласился и поехал на встречу в Москву. Там же вообще начались чудеса. Разговор происходил в вертолете, который барражировал над столицей: таким образом обеспечивалась гарантия от прослушивания. Переговоры с Иваном Сергеевичем вели два шведа: один, правда, говорил только на своем языке, а другой переводил. Ивану Сергеевичу предложили возглавить совместную фирму «Валькирия». И стало сразу понятно, почему так охладел Савельев и почему он валил на шведов задержку в согласовании. Получалось, что Иван Сергеевич подсиживал своего бывшего ученика. Предложение было настолько неожиданным, что он поначалу даже растерялся и по русской привычке чуть было не стал отнекиваться, ссылаясь на радикулит. Потом сообразил, что так не делается, просто надо взять время, чтобы все осмыслить и принять решение. Шведы спешили – надо было отправлять экспедицию на Урал, и потому согласились на три дня. Если Иван Сергеевич соглашался, ему следовало позвонить по телефону, указанному в визитной карточке, и сказать одну условленную фразу: «Я вас приветствую, коллега». Остальное – куда девать Савельева и как посадить в «Валькирию» Афанасьева – было делом шведской стороны.

Служба у Савельева действительно работала на профессиональном уровне, потому что вскоре после конфиденциальной беседы позвонил он сам и в открытую спросил:

– Ты с кем недавно вел переговоры? И какие?

Иван Сергеевич понял, что телефон его прослушивают.