Но, блин, когда он юзал, это было нечто. Если мама была дома, мы еще могли спастись. Но обычно он приходил, когда она была на работе. Выглядел он просто пиздец как плохо. И лицо у него еще было такое – умоляющее. Дайте мне немного, чтобы перекантоваться. Хотя бы немного, чтобы полегчало. Даже когда мне было десять, а Блесс – восемь, он колотил в дверь и требовал денег. Что это вообще за херня, мы же дети, откуда у нас деньги? А иногда он юзал что-то другое и как будто взрывался.

Однажды на каникулах, когда мне было около пятнадцати, мы с Блесс пылесосили, убирались и все такое перед маминым приходом. Уж поверьте, если мама сказала убраться, а ты не убрался, тебе влетит по первое число. И вот мы спорим, кто будет пылесосить старым уродским пылесосом, который сделали еще в двадцатых, а кто будет просто пыль вытирать, как вдруг раздается звонок.

Это отец. Глаза у него такие красные, будто он побывал в аду, а потом его оттуда выпнули. Отросшая борода с проплешинами того же цвета, что и его грязная шапка, – обе, похоже, несколько дней валялись в грязи. Он что-то бормочет об «очень срочном» деле, и хотя мы знаем, что он под кайфом, все равно впускаем. Это единственное, что остается, иначе он не уйдет, а мы вообще не хотим, чтобы мама пришла домой и увидела, что он обдолбанный валяется на пороге.

Ну так вот, он вламывается в квартиру, едва стоит на ногах. Сбивает все, что попадается ему под руку. Вещи летят направо, налево, во все стороны. Я ни разу не видел его таким. «Папа, что тебе надо?» Никакого ответа, ничего. Ну или ничего, что я могу разобрать. Потом он начинает везде рыться, как будто что-то ищет. Кожаный диван перевернут. Наш здоровый телик летит на пол. Ящики вылетают из кухонных шкафов. Все это время он что-то бубнит себе под нос. «Где эта хрень?» – или что там он думает, что потерял у нас в квартире. «Говори, где она».

Мы пытаемся его успокоить. Блесс говорит, что сделает ему кофе, но он не слушает. Я хожу за ним и то подбираю вещи, которые он разбросал, то помогаю ему подняться. Если бы у нас была камера, эту запись можно было бы загнать телевизионщикам. Без звука сошло бы за комедию.

И тут лязгает замок и открывается дверь. Мама пришла. Что касается мамы. Она чисто типичная нигерийка, и, если вы знакомы с такими, вы знаете, что с рассерженной нигерийской мамой шутки плохи. Она сразу выходит из себя и орет: «А ну, вали отсюда, быстро! Ничтожество. Убирайся!» Но она не оценила ситуацию. Он не такой блаженный, как обычно под кайфом. Он принял что-то другое. И тут он смотрит нее так, будто впервые видит. Таращится минуты две. Потом подходит, запинаясь, так близко к ней, что она, наверное, чувствует, как от него пахнет выпивкой.

«Ты всего лишь баба», – говорит он, хватает ее за шею и валит на пол. Я такой: какого хера? Я бросаюсь ему на спину, колочу и пинаю его, но он сдергивает меня и отшвыривает, как игрушку. Блесс кричит, мама на полу без сознания. Отец сидит сверху и вдруг начинает бить ее по лицу так, будто гвозди кулаком заколачивает. Еще и еще, он бьет по-настоящему, по серьезке. У мамы не лицо, а кровавое месиво. А я сижу, как парализованный. Не знаю, что делать. Мозг как будто перестал работать, а тело отказало.

А дальше было вот что. Блесс берет утюг и бьет им отца. Но ей всего тринадцать, и она мало что о нем помнит, чтобы по-настоящему ему навредить. Если бы такое произошло сейчас, она бы точно довела дело до конца, но тогда в ней еще не было столько запала. В ней не было злости, которая появляется, только когда ты уже достаточно повидал жизнь, понимаете? Короче, она бьет отца утюгом, но он только отскакивает от его плеча. Отец хватает ее. Отнимает у нее утюг – и вот тогда это и случилось. Он бьет Блесс утюгом по лицу. Раз – и повсюду кровь. Блесс падает как будто замертво. Я думал, она умерла. И отец замирает. Он словно вдруг очнулся. Роняет утюг. Подходит к маме. Берет ее сумку. Потрошит кошелек. Уходит.

Не-а. Не смотрите на нее. Смотрите на меня. Только на меня. Это я виноват. Я же мужик. Это я должен был схватиться за утюг или за нож. Я и хотел. Потом, когда мы были в больнице, я только об этом и думал. Я мог бы сделать то. Мог бы сделать это.

Они лежали на соседних койках. Несколько недель. У мамы была раздроблена глазница. У Блесс – сломана челюсть, а еще она лишилась половины зуба. Но я тоже кое-чего лишился. В каком-то смысле я лишился сестры. Да, обстановка в семье давно уже была хреновая. Но не настолько. В тот раз, когда он сделал то, что сделал, он забрал ее голос. Она не говорила несколько лет. Частично из-за травм, но в основном потому, что у нее не стало слов. Случившееся никак не объяснить, никак не исправить, никак не выразить то, что она чувствовала. Но я чувствовал. Чувствовал тоже. Как будто кто-то наступил тебе на сердце и давил, пока оно не стало всего лишь куском мяса.

В те недели, пока они поправлялись, со мной тоже что-то происходило. Не могу объяснить точно, это типа как когда можешь думать только об одном. Сосредоточенность. Вот что это было. Я знал: я больше ни за что не допущу ничего подобного. Так что я пошел, поговорил кое с кем и достал пистолет. Тот самый «Байкал». Ага, типичное бандитское оружие. Но не потому, что это типа крутой, особенный пистолет. А потому, что он дешевый. Просто переделанный чешский или какой там, российский, сигнальный пистолет. Без серийных номеров. Помещается в карман. К нему подходят практически любые патроны. Пистолет для нищебродов.

Так что он прав, когда говорит: «О, смотрите-ка, мы нашли у него в квартире пистолет, а Джамиля убили как раз из такого, это гангстерский пистолет, и наверняка он у него не просто так». Это гангстерский пистолет. Но еще это значит, что в Лондоне у любого пацана из любой банды может быть такой пистолет или возможность его достать. И если Джамиля, как я думаю, убили из-за какой-то гангстерской херни, в которую он влез, то неудивительно, что его застрелили из такого пистолета. И еще он прав, что пистолет у меня не просто так, а из-за «намерения совершить убийство» или как там он сказал. Я собирался убить отца, если он еще раз подойдет к сестре или маме. Клянусь. Я бы убил его в ту же секунду.

Он может сделать, что сделал, это вопрос выбора. Он может сделать выбор и сломать сестре челюсть и разбить лицо маме. Это его выбор. Свобода его выбора. Но за свободу надо платить. Как по мне, если ты собираешься сделать выбор, сразу начинай копить, чем будешь расплачиваться. К счастью, больше отец не приходил. Но семь лет я ждал, держа пистолет в кухонном ящике. Он не пришел. Тем лучше для него. И тем хуже для меня, что полиция этот пистолет нашла.

Но знаете что, а? Зачем бы я хранил этот пистолет, если я только что застрелил из него человека? Это тупость. Это, пожалуй, бесит меня больше всего. Он, господин обвинитель, считает, что я тупой. Для него я идиот, у которого в голове ни одной извилины. Убить пацана и не избавиться от пистолета за пятьдесят фунтов, потому что вдруг я захочу еще раз им воспользоваться? Да ну на хрен.

Это он сам башкой не думает. Почему я, проходя мимо Джамиля, назвал его конченым? Об этом он подумал? Еще раз говорю: ищите причину. Причина вас направит куда надо. Я тут записал его слова: «…и вот что хуже. Очевидно, это была случайная встреча с незнакомым человеком, которая впоследствии привела к жестокому преступлению». Случайная встреча с незнакомым человеком, он реально так считает? Открою вам и ему маленькую тайну. Это встреча не была случайной, а он не был незнакомцем. Я его знал. Знал Джамиля. Не так знал, как его знали, к примеру, родственники. Я имею в виду, мы были знакомы. Думаю, пора мне кое-что рассказать.

Не знаю.

Слушайте, я устал, и у меня мысли путаются. Я знаю, что вы все думаете, что я сам виноват. Не надо было самому говорить эту речь. Может, вы и правы. Но, знаете, когда на кону ваша жизнь, вы сделаете все, чтобы ее спасти. Я сейчас борюсь за свою жизнь. Ну да, я могу вот так пройтись по всем уликам. За это короткое время я успел сколько, четыре? Четыре сраных улики, на основании которых меня обвиняют. У меня есть что сказать о других четырех, и я хочу это сделать. Но на самом деле этого недостаточно. Вы должны узнать подробности всей херни, которая случилась. И что происходило у меня в жизни. Иначе как вы поймете? Как вы поймете меня, если вы меня не знаете? Как вы будете меня судить?

Все время, пока идет суд, я слушал, и вы тоже слушали. Вы рассматривали улики, а я рассматривал вас. Когда вы смотрели на очередную улику, я смотрел на ваши лица. И они как будто говорили: «Херня, чувак». И частично я с вами согласен. Некоторые улики реально ставят меня в херовое положение. Но дело не в каком-то там худи или моем телефоне, сигнал которого засекли рядом с пацаном. Дело в том, совершил я убийство или нет. А я его не совершал. Это был не я. Его совершил другой человек.



Длинный перерыв: 16:45

Центральный уголовный суд Т2017229
Дело рассматривает: ЕГО ЧЕСТЬ СУДЬЯ СЭЛМОН, КОРОЛЕВСКИЙ АДВОКАТ
Заключительные речи
Суд: день 30
Среда, 5 июля 2017 года
ВЫСТУПАЮТ
Со стороны обвинения: К. Сэлфред, королевский адвокат
Со стороны защиты: Подсудимый, лично
Расшифровка цифровой аудиозаписи выполнена Закрытой акционерной компанией «Т. Дж. Нэзерин», официальным поставщиком услуг судебной стенографии и расшифровки


6

10:15

Так, мне просто продолжать с того места, где я остановился вчера?

Как я вчера и сказал, я знал убитого пацана, Джамиля. Правда, на улице никто его так не называл, его называли Джей Си. Может, потому, что он был худой, или потому, что борода у него была как у Иисуса[3]. Я его знал именно под этим именем. Он был из таких, псевдогангстеров. Тощий, как двенадцатилетка, но всегда вел себя так, будто он здоровяк. Я его знал, потому что мы из одного района, но не только. Он знал Киру, мою девчонку. Можно сказать, что все, что со мной случилось – это дело, убийство, – все связано с Ки.

Как бы мне вам рассказать, какая она, Кира? Никого красивее просто на свете нет. Она из тех девушек, которые идут по улице, а десять парней пялятся так, будто мимо них прошла Рианна. У нее серые глаза, которые приковывают, когда она на тебя смотрит. И если она на тебя смотрит, ты даже не заметишь, что у нее длиннющие ноги или что она идет так, будто покачивается на ветру, нет, ты будешь смотреть ей прямо в глаза. Как прикованный. Раскосые серые глаза, которые доходят до самых краев лица. Серые глаза – это само по себе необычно, но на лице у черной девушки, даже если она смешанного происхождения, они выделяются, как у кошки. Правда, у нее они выделяются не так уж сильно, ей такие глаза как бы подходят. Они сочетаются с ее широким ртом и высокими скулами. И с кожей. Ее невозможно представить без этих глаз, и других глаз у нее и быть не могло.

Первый раз я увидел ее восемь лет назад, когда мама и Блесс лежали в больнице после того случая с отцом. Я только что вышел от них и был реально расстроен. Их только что осмотрел врач и сказал, что одна половина лица у Блесс всегда будет чуть ниже другой. Блин, да не смотрите вы на нее, пожалуйста!

Он сказал, что, может, все потом само придет в норму, но, вероятнее всего, останется примерно так, как есть. Но в конце он с такой типа обнадеживающей полуулыбкой сказал: «Говорить ей ничто не мешает. По крайней мере с точки зрения физиологии. Попробуй сделать так, чтобы она не замыкалась в себе».

Вот что он сказал. Как будто это проще простого. Как будто у нее внутри есть дверь, которую она может отомкнуть, выйти наружу и снова заговорить.

Я сел в автобус, чтобы ехать домой, и, скорее всего, опять думал, какую бы подлянку устроить отцу. Блесс до сих пор была в каком-то своем мире. Она так и не произнесла ни слова. Она лежала в больнице уже несколько недель, но не издала ни звука. Она просто отгородилась от мира и ушла в себя. Я понятия не имел, что с ней будет, так что можете представить мое состояние. Уставился вниз, погрузился в свои мысли.

Обычно я сижу на втором этаже, в конце или как можно ближе к концу. Но из-за всего происходящего на старые привычки мне было насрать, поэтому я сел в конец на первом этаже и уставился в окно. Прошло, может, пятнадцать-двадцать минут, я поднял голову и увидел напротив ее. Она была в наушниках и слегка покачивала головой в такт музыке, которая из них прорывалась. На ней были простой белый жилет и джинсы, но я глаз не мог от нее оторвать. Глаза у нее были закрыты, и казалось, что она видит какой-то сон. Вот так она сидела, закрыв глаза, чуть улыбалась и покачивала головой.

Я пялился на нее, наверное, минут десять. Это было не очень, как будто я подглядывал за ней в замочную скважину. Но я все равно пялился. Не мог перестать. Помню, я думал, что если она так и не откроет глаза, то все обойдется. Но не успел я эту мысль додумать, как ее глаза распахнулись и приковали меня. Блин. Спалился! Эти глаза. Серые, ослепительные. Почти как серебро. Если они посмотрят на тебя, ты пропал.

Я не мог отвести взгляда. И сказать ничего не мог, потому что шумели наушники. Так что в итоге я просто засмеялся. Она вскинула бровь, продела пальцы в провода и вытащила наушники.

– Чего смеешься? – спросила. Я ей точно не понравился.

– Да ничего. – Я все еще смеюсь. – Как ты меня круто засекла, а?

– Тебе что, делать больше нечего, кроме как пялиться на девчонок? – Она снова надела наушники, закрыла глаза и сидела так, пока мы не доехали до моей остановки.

Она так сидела еще десять минут. На лице – вообще никакого выражения. Ноль эмоций. Когда я наконец поднялся на выход, я хотел было дотронуться до нее, чтобы попрощаться, но зассал.

Но по дороге домой я только о ней и думал. Она красотка, но дело не в этом. Я как будто уже видел ее или типа того. Так продолжалось несколько дней. Мыслями я был далеко. Даже когда я был в больнице, я в основном думал о ней. Каждый раз, садясь в автобус, я садился на нижнем этаже, надеясь снова ее встретить. Я делал так лет сто, хотя больше ее так и не видел. Не представляете, как это было отстойно. Но однажды мне повезло.

Сижу я в конце, и вдруг в автобус влетает она, как будто ее ветром принесло. Было солнечно, и она была в лете, как в одежде. На ней была короткая клетчатая рубашка, кожа сияла. Фигура у нее точно что надо. И она пахла как шоколадка, серьезно. Но в этот раз я был готов. Я протянул руку и поздоровался. Она посмотрела так, будто я ей какую-то рыбу предложил.

– Я не пожимаю руки незнакомым. – Она надела наушники и закрыла глаза.

Я опять вышел раньше, чем она их открыла. Я капец как расстроился. Столько дней о ней думал, а сейчас взял и профукал свой шанс. Блин. Но я не из тех, кто легко сдается, так что я долго придумывал план, чтобы в следующий раз не облажаться.

Я сделал вот что: на всякий случай носил с собой бумажку. Честно говоря, фиг знает сколько носил. Наконец я снова увидел ее в автобусе. На этот раз я знал, что делать. Правда, она сидела через два сиденья от меня, а рядом с ней – какой-то жирдяй, так что я не мог к ней подобраться. Я ждал и ждал, и когда жирдяй вышел, я подорвался и сел рядом с ней. Она меня как будто и не заметила, но я повернулся к ней и протянул бумажку. Она взяла ее, развернула и наконец на меня посмотрела. Я снова попался. Эти глаза.

– Какая мне разница, как тебя зовут?

– Ну так ты сможешь пожать мне руку, потому что незнакомым же ты руку не жмешь? И тут еще мой телефон, если вдруг захочешь позвонить, – смеюсь я. – Ага, у меня получилось. Ты совсем чуть-чуть улыбнулась, но улыбнулась же.

– Не важно. – Она закатила глаза. Но бумажку взяла, а даже идиоту понятно, что это хороший знак.

Правда, прошло целых два месяца, прежде чем она согласилась на свидание. И даже тогда она обставила все так, будто согласилась из жалости.

– Тебя, судя по всему, плохо кормят, – сказала она. – Приходи ко мне ровно в семь. Если опоздаешь – ты опоздал.

Ха. Я до сих пор в точности помню, что она сказала.

Оказалось, она живет недалеко, так что я пошел пешком. Это был конец октября, но было довольно тепло, и все выпивали и тусовались на улице. Я тогда только купил новые кроссы и решил их затестить, и выглядел я, честно сказать, классно. У ее подъезда на лестнице собралась компашка, и я прошел мимо нее. Там был и этот Джамиль, хотя тогда я не знал, как его зовут. Тогда он был для меня обычным мальчишкой, который тусуется с друзьями. Правда, одного из них я знал и с ним поздоровался. Он тоже мне кивнул и отвернулся, я проскользнул мимо них и взбежал по бетонным ступенькам к ее двери.

Она открыла – как голливудская звезда, в длинном платье с открытыми плечами, от нее, как и тогда, пахло шоколадом.

– Заходи. – Она поворачивается и идет по коридору. Я – за ней.

Я не особо знал, чего ожидать. Иногда ты приходишь в гости к другу, и там все точно так же, как и у тебя: те же окна, те же двери, такие же комнаты, такая же планировка, но в то же время ты вроде как шагнул в другой мир. У некоторых все по-современному, всякие гаджеты, плазма, все дела. А у некоторых все то же старье из восьмидесятых, ну знаете, все эти журнальные столики разного размера, громадные слащавые постеры в черных пластиковых рамах. Так что я понятия не имел, что сейчас увижу, но ко всему приготовился и решил, что отреагирую так, будто все в порядке.

Кира жила одна лет с пятнадцати. Матери у нее нет, отец хрен знает где, а брат – Спукс – живет от срока до срока, тут все обычно. Но вот квартира ее меня конкретно удивила. Так-то все было как везде: квадратные комнаты, низкий потолок, окна с железными рамами, старые радиаторы. Короче, стандартное муниципальное жилье. Необычной ее квартира была из-за книг. Они занимали все поверхности – сложенные настолько аккуратно, насколько возможно, и в такие высокие стопки, какие только можно составить, чтобы они не рухнули. Книги лежали не только на столах, стульях и так далее, но и на полу. Ими было занято практически все пространство, кроме того, которое нужно, чтобы открывались двери. Книги лежали вокруг дивана, ножек стола, телевизора, везде, куда ни посмотри. Она будто библиотеку ограбила.

– А у тебя тут неплохо, – говорю я, потому что не знаю, что еще сказать. Сердце у меня пошаливало, я вам скажу.

Она ничего не ответила, только плечами пожала, типа «как есть», и села на кожаный диван. Места там хватало только-только.

– Нормально так у тебя книг, – говорю я.

Она тянется к тому, что, видимо, раньше было столиком, а теперь превратилось в гору книг, и передает мне пиво.

– У тебя один шанс, чтобы меня впечатлить, – говорит она и сверкает на меня своими серыми глазами.

Я это расценил как команду начинать чесать языком и следующие четыре часа этим и занимался. До сих пор не знаю, что я ей наговорил, но что-то, видимо, сработало, потому что с того вечера она, судя по всему, стала моей девушкой.



Перерыв: 10:55

7

11:05

Когда мама и Блесс с ней познакомились, они сразу ее полюбили. И Кира их тоже. Иногда с тобой ни с того ни с сего случается что-то хорошее. Она стала таким хорошим для нас всех. Не поймите неправильно, она ни разу не ангел. Иногда она впадала в мрачное состояние, которое могло длиться неделями. Она могла сорваться из-за мелочи и беситься так, будто наступил Судный день, а она – твой судья. Но если отбросить все это, отбросить красивый фасад и раскосые глаза, то в душе она хорошая. Когда она приходила к нам, она всегда готовила что-нибудь для мамы с Блесс и немного прибиралась перед уходом. И хотя Блесс практически все время молчала, присутствие Киры действовало на нее хорошо, и иногда даже казалось, что вот-вот к нам вернется прежняя Блесс.

За те семь лет, что мы встречаемся, Блесс и Кира стали почти как сестры. Блесс нравилось проводить с ней время. Ей нравилось Кирино спокойствие. Иногда они сидели вместе, Ки читала ей книги, а Блесс просто была собой. Она умеет просто «быть», ну вы поняли. И иногда казалось, что им и слова не нужны, чтобы разговаривать. А что касается нас с Кирой, я себе представлял, что мы типа Ромео и Джульетта, ну или Ромео и другая девчонка, которая как Джульетта, но иногда ведет себя как сучка и может тебе вломить, если захочет, особенно если ты называешь ее сучкой, но я так делал очень редко. Но если серьезно, мы правда были близки.

Это странно, но мы сразу сошлись. Мы не слишком похожи. Вообще-то, можно сказать, что мы как мел и сыр-косичка. Мне тогда было шестнадцать, и я бросил школу. Она поступила в колледж. Когда мне исполнилось восемнадцать, я занялся всей этой покупкой-продажей машин. Она сдала выпускные экзамены и пошла в Открытый университет. Я люблю тачки. Она любит книги. А я тогда книги терпеть не мог. Можно даже сказать, что мы на все смотрели по-разному.

Вы сейчас примерно поймете, что она за человек. Года полтора назад она еще жила у себя вместе со своими книгами, частенько приходила ночевать к нам, но все равно в основном это я оставался у нее. Ей в нашей квартире было не особо комфортно, если вы понимаете, но я всегда говорил: «Почему это я всегда остаюсь у тебя, а ты у нас оставаться не хочешь?» – так что время от времени она оставалась. Короче, один раз днем в субботу она приходит и начинает заваривать чай. Я играю в PS3, она подходит, садится рядом со своей кружкой. Через минут пятнадцать я начинаю понимать намек, что игру надо заканчивать. Я такой: «Дай я пройду этот уровень и сохранюсь», но ей вроде как все равно. Сидит и сидит.

Я выхожу из игры, и тут она говорит:

– Ты ведь знаешь того мальчишку, младшего брата такого-то?

Я такой:

– Знаю, ага.

– Он только что вскрыл твою машину.

– Че?

– Ту, красную. С откидным верхом.

– Ты что несешь? Он вскрыл мою Z3?

Я вскакиваю и ищу ключи.

– Не знаю. Красную.

– Ты, что ли, сама видела?

– Да.

– И че ты сразу не сказала?

– Вот сейчас говорю.

– Твою мать, Кира! И ты его не остановила? Полицию вызвала?

– Нет! С чего мне вызывать полицию?

– Ки, он только что влез в мою тачку, а ты ничего не сделала? Да ты че вообще?

Я несусь к машине. Стекло, блин, разбито, бардачок обчищен, он даже мелочь из пепельницы забрал. Но главное – стекло. Разбитое, сука, стекло. Вы, может, думаете, что я слишком бурно отреагировал, но стекла в машине почти нереально заменить как надо. Они уже никогда не будут как заводские. Уплотнитель не поставишь, как было, и каждое утро эти уродские стекла будут запотевать. А эти сраные кусочки стекла ты будешь находить по всему салону еще лет десять. Сука. Извините, я как об этом подумаю, сразу завожусь.

Кира идет за мной на улицу, я все еще психую и ору на нее. Чем она, блин, думала, ну скажите?

– Ты куда? – спрашивает она, видя, что я сажусь в машину.

– Я его прибью, – говорю.

– Никуда ты не поедешь, – говорит она, садится в машину и оставляет свою дверь открытой, так что я не могу тронуться. Я смотрю на нее.

– Назови, блин, хоть одну причину его не прибить.

– Ты не знаешь, что у него в жизни творится, – говорит она. – Может, у него тысяча причин вскрыть твою машину.

– Ки, да мне похер! – ору я. – Пацан должен за это ответить так или иначе.

– Если поедешь, считай, что мы расстались.

– Чего? Что ты мелешь? Тебе-то что до этого говнюка?

– Ты хоть знаешь его? – спрашивает она. – Может, ему есть нечего. Может, он на наркоте. Да может быть все что угодно.

– Какая, на хрен, разница?

– А такая, что никто не творит херню без причины, – говорит она и выходит из машины.

После этого я не разговаривал с ней неделю, но и разбираться с тем пацаном не поехал. Я так и не понял, с чего она так его защищала, она ведь даже его не знала. Но больше это обсуждать она не захотела. Сказала только: «Еще неизвестно, что бы ты сделал на его месте». Ей этого было достаточно. Я ей не сказал, но, кажется, позже я понял, в чем тут дело. Думаю, дело в ее брате, Спуксе. Он мотал длинный срок за наркоту, и она смотрела на это так, как могла на такое смотреть только семья. Он оказался не в то время не в том месте. Она считала, что тот пацан как Спукс. Жертва обстоятельств. Я так ни хрена не считаю. Нельзя проскочить тюрьму и попасть прямо на «Вперед»[4]. Если совершаешь преступление и попадаешься, ты за это платишь. Вот так вот просто.

Но ради нее я забил на это дело. Хотя, по правде, мне не хотелось, и ее аргументы меня не убедили. Как по мне, ее брат тоже конченый, но она его любит, а я люблю ее. Как есть, так есть. Но, клянусь, ради кого-нибудь другого я бы так не поступил. Она нужна мне. Я не сомневаюсь, что, если бы в тот день я поехал и сделал что-нибудь тому пацану, она бы меня бросила. Бросила бы в любом случае – или потому что верит в то, во что верит, или потому что от рождения упертая. Не сказать, что я это уважаю, я скорее не хотел, чтобы она пропала из моей жизни. Она как крыша у меня над головой. Нужна мне, чтобы не промокнуть. Кажется, она всегда была со мной, и я даже представить не мог, как все будет, если не будет ее.

Так что, когда она пропала в первый раз, меня конкретно подкосило.



Перерыв: 11:50

8

12:00

Знаю, вам кажется, что все это как ехать на автобусе, когда ремонтируют метро. Реально долго. Но потом вы поймете, почему мне надо вам это рассказать.

Короче, Кира взяла и исчезла. С того случая с машиной прошла всего неделя, так что сначала я подумал, что она все еще бесится из-за этого. У нее, правда, не было причины беситься, потому что я, как и обещал, забил на это. Но вы же знаете, как это с некоторыми женщинами, они бесятся, даже если ты делаешь ровно то, что они хотят. Не в обиду дамам-присяжным, но вы же понимаете, о чем я. И хуже всего, что они думают, что ты должен знать, чем ты их выбесил, хотя ты вообще-то считаешь, что беситься должен ты.

Я ждал, что она зайдет в субботу и поможет мне выбрать краску и так далее. Это был типа сюрприз для нее. Я только что продал одну машину, чуть-чуть разжился деньгами и подумал, что, если немного переделаю квартиру так, как бы переделала она, может, она будет почаще у меня оставаться. Но она не пришла. И это было странно, потому что она никогда не опаздывает. Реально – никогда.

Я ждал где-то час, прежде чем позвонить ей на мобильный, – недоступен. С другой стороны, она, как и все мы, постоянно меняла номера. Покупаешь левую симку, пользуешься какое-то время, покупаешь другую. Обычное дело. Так что я не стал волноваться, когда не смог ей дозвониться. А чего волноваться? Она бесится из-за ерунды, но я-то знаю, что причина ей нужна не всегда. С ней такое бывает. Заведется из-за чего-нибудь, и на следующий день я выслушиваю претензии – при этом без понятия, что я такого сделал. Так что я беспокоился, но не слишком. Я тогда скорее злился. Ломал, как обычно, голову над тем, что я, блин, сделал не так. Проверил сообщения – может, написал что-то не то? Проверил, когда у нее день рождения и всякие другие даты, вдруг я забыл «особенную». Но так и не понял.

В тот день она так и не объявилась. Весь день насмарку. Краску я не купил. Я вообще ничего не сделал, потому что весь день психовал и гадал, чем ее обидел. Честно говоря, когда я пошел спать, я был зол. Мысленно материл ее на все лады. Орал на нее, представлял, как мы разговариваем, – вот это все. Мысленно говорил ее голосом, потом отвечал своим. Как будто мы реально ссоримся. Капец.

На следующее утро я проснулся и проверил телефон. Ничего. Позвонил маме и Блесс, они тогда еще жили вместе, но они ничего не знали. Потом я подумал спросить ее подругу Марию. Есть у нее одна эта подруга, которая мне, честно сказать, не особо нравится. Каждый раз, когда мы виделись, она так смотрела на меня, будто я недостаточно хорош для Ки. Может, она и права, но не обязательно это показывать всем видом. Ки говорила: «Да перестань, она просто обо мне беспокоится», – но я думал, может, эта Мария сама в нее влюблена. Проблема в том, что я не знал ее номера. Потому что на фига мне номер Кириной подруги? Потом я вспомнил, что она работает в каком-то магазине женской одежды в Элефант энд Касл, и решил поговорить с ней лично.

Магазин называется как-то типа Uniqueé, туда ходят только женщины вроде моей мамы. Я прыгнул в автобус и подумал, что если ничего не добьюсь от Марии, то на обратном пути заеду к Кире и посмотрю, дома ли она. Я толкнул дверь, и раздалось звяканье, которое говорит продавцам, что вошел покупатель. Внутри было темнее, чем нужно, потому что несколько лампочек перегорело, а пахло – как те рулоны ткани, которые мама покупает, чтобы что-нибудь сшить. Повсюду стояли вешалки с цветастыми блузками, и я протиснулся сквозь них к кассам. Там никого не было, так что я ждал, пока не пришла какая-то бабка с кислой миной.

– Мария здесь? – спрашиваю я, пытаясь делать вид, что я в своей тарелке.

Бабка крикнула в подсобку, и появилась Мария, один килограмм за другим. Я как бы не хочу никого фэтшеймить, но она такая толстая, что выбиралась из подсобки как будто по частям. Она посмотрела на меня и сложила руки на груди.

– Ты не видела Ки? – спрашиваю я так спокойно, как могу.

– А что, ты ей что-то сделал? – Она почему-то всегда была настроена против меня.

– Ничего я не сделал! Я просто спросил, видела ты ее или нет?

– Не видела и не разговаривала. Но когда увидишься с ней, скажи, чтобы ответила на мои сообщения, – говорит она и уходит.

– Ага, – бросаю я ей в спину и выбираюсь из магазина, беспокоясь, что Ки не отвечает даже подруге. Не похоже, что Мария ее прикрывает. Она вроде даже не волнуется. Чего ей волноваться? Она же не считает, что Кира пропала.

Так что я опять сел в автобус и поехал к ней домой. С остановки я шел пешком, там недалеко, и сразу же снова начал мысленно с ней ругаться. Когда я стучал в ее дверь, ссора уже шла полным ходом. Я все еще надеялся, что она у себя, понимаете. Я ждал. Клянусь, я практически видел, как она идет к двери, бледная от недосыпа. Может, с опухшими глазами, потому что плакала. Но ее там не было. И в итоге я где-то полчаса просидел на полу у ее квартиры, думая, что делать дальше. Надо позвонить каким-нибудь ее знакомым, кому-то, кто знает, где она может быть.

Спукс, как я уже говорил, был в тюрьме, и его я спросить не мог, да я и не знал, как до него добраться. Я даже не знал, как его по-настоящему зовут, потому что даже Кира называла его Спуксом. Других родственников у нее нет, так что этот путь был тупиковый. И не то чтобы у Ки была куча друзей, так что после Марии идти больше не к кому.

На второй день, когда она так и не появилась, я реально заволновался. Она не позвонила и не написала. Я опять позвонил ей на домашний, но никто не ответил. Я пошел в салон связи, где она подрабатывала, но там ее не видели, хотя в тот день была ее смена. К этому времени я уже так запсиховал, что даже подумал, не пойти ли к федералам. Но тогда вся эта история превратилась бы во что-то, к чему я не был готов, так что никуда я не пошел. Опять позвонил маме и Блесс, но у них новостей от нее тоже не было. Что случилось? В надежде хоть на что-то я проверял телефон каждые две минуты. К тому времени я уже даже не злился, я просто хотел знать, где она и что она жива. Потом, когда я практически потерял надежду, я обзвонил все больницы в районе. Ничего. Хотя слава богу, понимаете?

В тот вечер я засунул гордость подальше и пошел к федералам. Они все сделали по правилам, что-то записали, но, по их правилам, мне они помогать не обязаны. Родителям – да, может, брату, но постороннему чуваку? Не, им это не надо, но по крайней мере они сказали, что она, скорее всего, жива. Клянусь, я тогда и разозлился, и растерялся. Куда она, блядь – простите, ваша честь, но мне нужно это сказать, – куда она, блядь, подевалась и как мне ее искать? Она как будто в воздухе растаяла.

Идеи у меня, можно сказать, кончились, так что на третий день я вломился к ней в квартиру. Она и так хотела дать мне ключ, но я напрягся, потому что тогда она захочет иметь ключ от моей хаты, ну а я же, в конце концов, парень, да? Короче, я пошел к ней поздно вечером и просто толкнул дверь. У Киры стоял самый обычный замок, а сама дверь – фанерная, так что она особо и не сопротивлялась. Треснула у замка и распахнулась. Я вошел. Внутри было темно и немного затхло, но в целом все как обычно. Я щелкнул выключателем, вспыхнул свет. Все так же, как и в мой прошлый приход. Книг стало больше, но теперь они в основном стояли на полках, которые я ей организовал в каждой комнате. Отчасти я наделся, что она здесь. Лежит в постели или еще что. Даже если бы она лежала в постели с другим парнем, это было лучше, чем то, что я увидел – что ее нет. Только пустая квартира, и никакой Киры.

Всю ночь я провел в ее квартире, искал что-нибудь, что могло бы подсказать, где она. Вся ее одежда была в шкафу. Все вещи на месте. В раковине – полупустая чашка чая. На коврике – несколько запечатанных писем. Ничего, что могло бы прояснить, что произошло. Я пробыл там до утра, потому что не хотел оставлять квартиру со сломанной дверью и, как только рассвело, позвонил Блесс и попросил посидеть там, пока я съезжу за инструментами, чтобы все починить. Она подождала, пока я починю дверь, и мы ушли. Когда мы спускались по бетонным ступенькам, Блесс повернулась ко мне, сощурив на свету один глаз. В ту секунду что-то в выражении ее лица или, может, в том, как свет упал на ее кожу, вдруг напомнило мне о той Блесс, которую я знал несколько лет назад. Когда я мог смотреть на нее без грусти. Она посмотрела на меня очень серьезно и вздохнула так, будто собралась заговорить. И правда, заговорила. Впервые за почти семь лет.

– Т… ты должен найти ее. Ты д… должен.

– Знаю, Блесс, – сказал я, – но как?



Обеденный перерыв: 12:55

9

14:00

Улицы – странное место. На улицах всегда есть кто-то, кто готов поделиться слухами или их продать. Когда застрелили Джамиля, полицейские сказали, что пришли за мной как раз из-за слухов. Ну, само по себе ничего удивительного. Это все враки, но сейчас не о том. Слухи реально повсюду, это правда. В конце концов один такой слух дошел и до меня. Мне сказали, что Киру видели в Северном Лондоне. «Мою Киру? – спросил я. – В Северном Лондоне? Да ну на фиг». Но, как я уже говорил, Киру трудно с кем-то перепутать.

Возможно, для вас север и юг – не более чем линии на карте. Но для меня и для всех, с кем я вырос, это как две разных страны. Можно съездить в Камден-Таун с девушкой, погулять там денек, но со своей пацанской компашкой туда лучше не соваться, если не хочешь во что-нибудь встрять. Даже необязательно походить на бандитов, чтобы началась заварушка. Может, вы с друзьями – обычные пацаны, но люди принимают вас за банду. Все из-за возраста. Я слышал кучу историй, как молодые парни нарвались на нож просто потому, что сунулись не туда. Даже если в одиночку. Там все начеку. Если тебя не знают, а ты зашел на чужую территорию, тебе не поздоровится. Ну просто потому, что ты у них в районе. Так что если Кира на Севере, это повод для беспокойства, даже несмотря на то, что она девчонка. А как она там оказалась – уже другой вопрос.

Вскоре все в моем кругу знали, что я ищу Киру, и мне стали приносить обрывки информации. По большей части это была полная туфта. Я даже пару раз съездил туда, в Камден, Чок-Фарм и всякие такие места, чтобы посмотреть своими глазами, но так ничего и не увидел.

Потом один знакомый, который недавно вышел из Белмарш[5], рассказал мне кое-что, похожее на правду. Мы с ним не были приятелями, я просто его знал, потому что он жил в районе. Он был типа не последний чувак. Его многие знали. Короче, однажды я столкнулся с ним на улице, и он остановил меня и спросил, не могу ли я достать ему какую-нибудь тачку. Я такой: «Канеш, мужик». А потом он сказал, что слышал кое-что о моей Ки и что, может, мне это будет интересно. Я такой: «Блин, чувак. Рассказывай, что знаешь». Оказалось, его камера была на том же этаже, что и камера брата Киры, который сидит в том же крыле: мотает десятку потому, что влез в какую-то хероту. Она немного рассказывала мне о Спуксе, но подробностей я не знал.

Я слышал, что Спукс торговал крэком и метом. Большой шишкой он не был, так, рядовой. Но в мире наркоты рядовые в каком-то смысле и есть рядовые, то есть обычно они идут в расход первыми. Когда Спукса поймали, оказалось, что ему светит как минимум пятнашка. Пятнадцать лет! Федералы пришли к нему на хату и нашли, блин, целую лабораторию. Весы, разбавители, пакет колес и килограмм кокаина. И до кучи – девятимиллиметровый ствол. Эта пушка его и закопала. Пять лет за нее и еще десять – за наркоту.

Знаете, есть два типа людей. Те, кто легко отсидит пятнашку, и все остальные. Те, кому это раз плюнуть, скорее всего, не наркоманы. Спукс сидел на крэке и, как любой наркоман, за затяжку продал бы и свою мамку, будь она жива. Когда Спукс узнал, что ему светит пятнадцать лет, он, говорят, рухнул на месте. А когда пришел в себя, сделал единственное, что ему оставалось. Сдал своего поставщика. Ему скостили пять лет и выписали «бумагу». А поставщик выписал ему билет на тот свет. Стукачей никто не любит, ведь так?

Предполагается, что все эти дела держатся в секрете. Полицейские обещают, что твое имя не всплывет. В суде они даже не упоминают, что ты им помог. Судья не упоминает тоже. Он получает от полиции «бумагу», по сути – просто записку, и назначает срок поменьше. Обычно происходит так. Но после оглашения приговора полицейские вроде как пошли к поставщику и рассказали, что Спукс его сдал. Ну, потому что вдруг поставщик признается. На Спукса им было на самом деле насрать. Для них он просто отморозок. И, честно говоря, он отморозок и есть. Им и остался.

Первая ночь в тюряге наверняка была для Спукса кошмаром. Его и так ломало, ну, без наркоты, а он еще и стукач. Вы и сами знаете, что бывает в тюрьме со стукачами, а если не знаете, то, думаю, можете догадаться. В ту ночь четверо зэков пытались прикончить его заточкой, причем троих его дело вообще не касалось. Они просто не переваривали стукачей. После этого Спукса перевели в так называемое безопасное место, а это почти сегрегация, так что следующие два года он сидел в камере двадцать три часа в сутки. Это, я вам скажу, тяжело. Мне кажется, даже зверей в зоопарке не запирают так надолго. Но Спуксу там было безопаснее, чем в общем отсеке. Он знал, что в общем отсеке не успел бы даже обосраться.

На некоторое время он расслабился, но знал, что неотвратимое все равно последует. Так или иначе его достанут. Он это знал.

В конце концов до него добрались через вертухаев. С вертухаями – тюремными охранниками – я уже познакомился. Последний год я в ожидании суда просидел под стражей. Мне не полагается вам рассказывать, что я сейчас в тюрьме, чтобы себя не скомпрометировать. Типа если я жду суда в тюрьме, значит, я виновен. Но я не против, чтобы вы знали. Меня в убийстве подозревают, я как бы уже скомпрометирован. И потом, я же должен быть под стражей, мы ведь об убийстве говорим как-никак? Куда меня еще девать? Вы же не тупые. Вы и так знаете, что до суда подозреваемые в убийстве сидят в тюрьме. Даже если они невиновны. Как я.

Когда меня только посадили, я думал, что есть мы, а есть они. Мы – это заключенные, а они – вертухаи. Но это не так. На самом деле есть они, они и ты. На самом деле у вертухаев и других заключенных гораздо больше общего друг с другом, чем с тобой. Звучит странно, но это правда так. Потому что и тем и другим на тебя насрать, если ты не представляешь для них никакого интереса. А вертухаи могут делать, что хотят, и, если они захотят выдать тебя каким-нибудь головорезам, они и выдадут. Некоторые этим занимаются за деньги. Другие – по приколу. Короче, до Спукса добрались именно с помощью вертухаев. Они позволили левому пацану везти по отсеку тележку с книгами, и, когда Спукс подошел взять журнал или еще что, тот его подмочил. То еще зрелище.

Наверное, надо объяснить. Тюремные штучки. Так вот, подмочить – это когда берешь кипящую воду. Растворяешь в ней кучу сахара, чтобы получился густой сироп. А потом выплескиваешь человеку в лицо. Знаю, это жесть. Но, как выяснилось, Спукс заслужил каждую секунду такой агонии.

Как только он понял, что его достанут даже в безопасном месте, ему пришлось пойти на другую сделку. Правда, в этот раз ему пришлось договариваться с поставщиком, а не с копами. И козырять ему было особо нечем. Деньги, какие были, все вышли. Влияния у него нет, наркотиков – тоже. Все, что у него теперь есть, – он сам, то есть пристрастившийся к крэку барыга на мели, которому остается разве что повеситься. Но такие ребята руки в кровь сотрут, а из петли выкрутятся. Кровью он и откупился. Сестрой. Моей Кирой.

Так, я уже забыл, зачем я вам это рассказываю. Вот почему адвокаты вечно все записывают. Писать-то я умею, но, во-первых, почерк у меня не очень, а во-вторых, пишу я медленно. Вы, наверное, слушаете и думаете: «Да он, видимо, тупой», – или типа того. Ну, может, пишу я и плохо, зато говорю хорошо. В моей школе практически никто не умел нормально писать, зато пиздели все профессионально. С другой стороны, за что платишь – то и получаешь, а за ту школу не платили ни хрена. Интересно, а он сколько заплатил за обучение? В смысле, обвинитель. Готов поспорить – тысячи. Так что пошел он.

Вот если бы он учился в моей школе и сделал такую карьеру – тогда респект чуваку, серьезно. Но он же ходил не в мою школу, так? А в частную, за тысячи фунтов в год, где носят бабочки, да?

И, раз уж мы о нем заговорили, меня это бесит. Он все талдычит, мол, какая трагедия, что Джамиль, или Джей Си, или как там его зовут, погиб в девятнадцать лет. Никакая это не трагедия, уж вы мне поверьте. Вы думаете, господин обвинитель реально считает, что смерть Джей Си – трагедия? Я вас умоляю… Трагедия – это то, что случилось с Кирой. У нее не было ничего. Ничего, понимаете. Только брат, который толкал крэк. Она жила одна с пятнадцати лет. Брала все ночные смены в «Теско», которые могла, и сидела там с книгой в руке – пока остальные запускали руки в кассу. И тут случается эта херь, и все становится еще хуже. Хотите увидеть трагедию – посмотрите на нее.

Да, в каком-то смысле мне жаль. Но, с другой стороны, я не могу не злиться.

О чем я там говорил? А, да, Спукс. Спукс продал сестру, чтобы спасти свою жалкую жопу. Чем портить жизнь Кире, лучше бы он вскрылся. Но вышло вот так. Ничего уже не изменишь. Парни, с которыми он водил дела, – серьезные парни. Не мелкая шайка, как Джей Си с приятелями. Даже не парни, а мужики. Очень жесткие мужики. Чтобы вы понимали, давайте я расскажу, что в прошлом году случилось с пацаном, который не допер, с кем связался. Вот опять судья смотрит на меня, типа, сколько еще будет отступлений от темы. Но вам нужно знать.

Ребята, которым продался Спукс, контролировали весь Северный Лондон. Они продавали героин и крэк почти на каждом углу каждого ЖК от Камдена до Севен-Систерс в Тоттенхэме. Вы-то этого не видите, потому что не знаете, куда идти. Когда вы бываете в Севен-Систерс или еще где, вы, скорее всего, идете на главную улицу, где все как везде. «Макдональдс», уродские мужские магазины, где продается всратая африканская одежда и здоровые остроносые туфли из крокодильей кожи, и вы такие: «Ой, бедняги, у них тут так стремно».

Но чтобы посмотреть, как оно на самом деле, надо свернуть с главной улицы. Пройдитесь по задам, где заканчиваются дороги, и увидите те громадные многоэтажки, о которых постоянно говорят в криминальной хронике. Они спрятаны, что, учитывая их размеры, удивительно, но спрятаны только от вас. Мы-то в них живем и знаем, где их искать.

Короче, все эти кварталы на Севере контролирует банда, которая называется «Пушки». Кирин брат Спукс в ней как раз и состоял. Так вот, эти ребята не любят чужаков на своей территории. И как-то раз приезжает на «рендж ровере» один парень и начинает продавать из окна машины траву всем желающим. Не прошло и пяти минут, как Пушкам донесли, что какой-то скользкий окучивает их грядки.

Вы, ребята, опять на меня смотрите с каменными лицами. Видимо, я что-то непонятное сказал. Скользкий, да? Ладно, сейчас. Скользкие – это члены банд, с которыми соперничает твоя банда. Я, правда, ни в какой банде не состою. Очевидно.

Так вот, Пушки узнали про этого парня и послали своих разведать, чего он там куролесит на их точке в своем «рендж ровере».

Приезжают трое чуваков, стучат ему в окно, тот вылезает, улыбается. Направляет на них, прикиньте, MAC–10[6], и те в страхе смываются. Парень думает, что на этом все и кончилось. Но в тех районах дела делаются по-другому. Через пять минут приезжает шесть машин, в каждой – по четверо, и парня на «рендж ровере» окружают. Ему прокалывают все шины, и, когда тачка опускается на шесть дюймов, как будто решив, что с нее уже хватит, парень снова вылезает из машины.

Он держит свой MAC–10 над головой, типа сдается, и придурковато лыбится.

– Эй, кореша, – говорит он. – Тут даже патронов нет. Давайте поделим район, его на всех хватит, не?

Шестнадцать человек с балонниками, бейсбольными битами, здоровыми финками – у одного даже самурайский меч – обрабатывали этого парня пять минут. Когда они закончили, его разве что лопатой от асфальта можно было отскрести.

Этим-то ребятам Спукс, предположительно, и продал сестру. Мою Киру! Я весь побелел, когда узнал. Ну, вы поняли. Это все равно что узнать, что твоя девушка мертва. Несколько недель я жил с ощущением, что она умерла. Я даже представить себе не мог, что они придумали с ней сделать. Но мне оставалось только гадать, и в моем воображении они пару недель ее ломали, а потом, когда смогли подсадить на иглу, она уже была на все согласна.

Извините. Можно мне минуту?

* * *

Я думал, они накачивают ее наркотой и… Простите.

Поверить не могу, что плачу, – после всего, что с ней случилось потом. Но когда я думаю об этом здесь и сейчас, все вспоминается. Как будто я снова там. Проживаю все это, и…

Ваша честь, можно сделать перерыв минут на пять?



Перерыв: 15:15

10

15:25

До того, как меня размотало перед перерывом, я пытался сказать, что вы, наверное, не до конца понимаете, что наркотики делают с людьми. Да, вы об этом слышали, но вряд ли видели сами, своими глазами, крупным планом. Когда человек подсаживается – а это, поверьте, быстро, – это ни на что не похоже. Я даже описать не могу. Как бы объяснить, что происходит с человеком? Происходит где-то пять вещей одновременно.

Сначала наркотики захватывают разум. Они берут все, что движет человеком, и вышвыривают на хрен. Когда в жизни появляется крэк или героин, ни для чего другого места не остается. Ни для семьи, ни для одежды, ни для мытья, ни даже для еды. Представьте на секунду, каково так жить. Просыпаешься утром, днем или еще когда и думаешь только об одном. Ничего не хочешь, кроме как заюзать. Не хочешь попить или поесть, не хочешь одеваться, не хочешь ни с кем общаться, даже срать не хочешь. Ищешь дозу везде, где только можно. А потом следующую. Пока, наконец, наркотики не захватят твое тело и постепенно не уничтожат его.

Дальше они захватывают сознание. Ты готов ограбить собственную мать прямо у нее на пороге, лишь бы раздобыть денег на наркоту. Ради этого ты сделаешь все что угодно. А потом, когда все остальное ты разрушил или потерял, крэк забирает твою душу. И когда это происходит, ты перестаешь быть человеком. Ты просто кусок мяса с костями, который еще дышит.

Смешно. Я один раз слышал, как в метро какие-то женщины чесали языками и обсуждали проституцию. Одна – видимо, потому, что зашла женщина, которую она посчитала проституткой, – говорит: «Фу, мерзость. Как можно таким заниматься? Только представь, с какими жуткими мужиками приходится спать», – и бла-бла-бла. Вот почему люди таким занимаются? За дозу можно пойти и на что похуже. Мужик за нее и член себе отрежет. Серьезно. Это не игрушки. Ты живешь только ради возможности получить очередную дозу. Это странно, но наркоманы еще не умерли только потому, что живут ради следующей дозы.

Вот что они творили с Кирой. Думаю об этом и чувствую себя беспомощным. Ее забрали. С ней происходит что-то невыразимо ужасное. И хуже всего, что я ничего не мог с этим поделать. А что я мог? Я не ноль без палочки, но и не Сэмюэл Л. Джексон. Вы бы, скорее всего, позвонили в полицию. А полиция, как я вскоре узнал, тоже ничего особо не может.

Она не пропала. Она совершеннолетняя. Если ей хочется тусоваться с плохими парнями на Севере и курить пачками крэк, это ее право. Они-то с хрена должны что-то делать? У меня к ним нет претензий. Да, бывают копы-мудаки, но в целом они не отличаются от каких-нибудь дворников. Они делают что положено, но не больше. Если кто-то уронил мусорку на улице на их участке, они, скорее всего, все уберут. Если ты уронил мусорку у себя во дворе, они и пальцем не пошевелят. Если ты хочешь жить в свинарнике, им-то какая разница?

Вот так обстояли дела. Киры не было, а у меня в голове был один мрак. Я начал думать о ней в прошедшем времени – всего через пару недель. Как она обычно сидела, когда читала. Что надевала на работу. Какие были последние слова, которые она мне сказала. И что я ей сказал. В конце концов, поэтому-то я и пришел в себя. После того как мы поругались из-за того пацана, который залез в мою машину, и я решил спустить все на тормозах ради нее, я сказал ей кое-что.

– Я забью на это, но только потому, что не готов отпустить тебя.

Ну, может, не совсем так, но смысл был такой. Или, может, я даже не сказал это вслух, а только подумал. Короче, я вот о чем: пара недель, и вот я уже почти смирился, что ее нет. Что я тогда за мужик?

Я думал долго. Понятно, я не мог просто пойти в те высотки и всех перестрелять. Я даже не знал, где она. Но я знал, что, если порасспрашивать тех, кто тусуется в том районе, можно по крайней мере ее найти. Дальше я планировал болтаться в округе, пока ее не увижу, и потом забрать.

План был так себе. Но он сработал, и я в конце концов узнал, где она. Правда, сначала мне придется рассказать вам о Курте. Он – ключ к тому, как я нашел Киру. И ключ ко многому другому.

После того как Курт тогда сменил школу, я некоторое время его не видел. Он как бы исчез, и я не особо о нем думал. С такими детьми подобная херня случается. Сегодня они здесь, а завтра их и след простыл. Спустя неделю или месяц я, честно говоря, забыл о нем. Как я уже говорил, мы не особо дружили. Для меня он был просто большим пацаном, который сломал руку тому придурку. А потом – мне тогда вроде было шестнадцать – я однажды шел в магазин или еще куда и увидел перед собой на тротуаре здорового чувака. Такие ситуации – всегда напряг, сами понимаете. Обычно так делают, когда хотят быкануть. Типа у кого яйца больше, а кто зассыт? Я-то ссыкливым никогда не был. У меня в районе практически все об этом знали, и после пары стычек все поняли, что я за кадр, и оставили меня в покое. Хоть я никогда не был замешан во всякой гангстерской срани, никто не рисковал до меня докапываться. У меня правило такое: ты не лезешь ко мне – я не лезу к тебе. Но если нарвешься, очень вероятно, что это я тебя порву. Не поймите неправильно. Я все это терпеть не могу. Мне не нравится лезть в драку из-за какого-то сраного альфачества, но, если иначе никак, я готов.

Ну и вот опять та же херня. Я, который в шестнадцать лет был примерно такого же роста, как сейчас. И этот пацан размером со шкаф. Блин. С такими бугаями у меня своя тактика: врезать по коленной чашечке и метелить, пока они асфальт не начнут целовать. Если они не с пустыми руками, я обычно смываюсь. Как можно быстрее. Рисковать, что тебя на кусочки порежут, – оно того не стоит. И если есть вероятность, что чувак из банды, я лучше засуну гордость подальше и драпану. Короче, мы идем друг другу навстречу. Я смотрю вниз, но знаю, что мы все ближе, потому что этот здоровый лось загораживает свет. Я не видел его в районе, так что он не из банды, по крайней мере не из местной. И он один. Мы уже так близко, что между нами почти нет света. И когда я уже собирался вдарить ему по коленкам, он такой:

– Здорово, бро.

Я поднимаю голову: все лицо у него разъехалось в улыбке, аж светится.

– Твою мать, – говорю я, – Курт? Ха, чувак, тебя чем кормят?

С того дня мы начали общаться и уже не переставали, он реально стал моим другом. Как я уже говорил, мне нужно рассказать о нем, потому что он играет важную роль во всем, что случилось. Он – часть этой истории.

Когда я увидел его тогда, он в целом был такой же, но определенно изменился. Стал серьезнее. И теперь он никому ничего не спускал. Тогда он тоже не состоял в банде. Мы оба сумели этого избежать, хотя в нашем окружении это не так-то легко. Обычно, если тебя знают, то каждые пару недель у тебя на пороге возникает чувак из какой-нибудь банды и пытается тебя завлечь. Если ты им нужен, они готовы пообещать что угодно и угрожать чем угодно. Я им был не сильно интересен, хотя каждый новый человек – это плюс один, а количество по-любому важно. Но вот Курта они хотели. Они жаждали его заполучить, и, если бы видели, каких он габаритов, вы бы поняли почему.

Правда, вскоре я понял, что Курт не создан для подобной херни. Во-первых, деньги его не особенно заботят. Во-вторых, он терпеть не может, когда ему говорят, что делать. В другой ситуации этого было бы достаточно, чтобы от него отстать. В банде не нужны те, кем нельзя управлять. Почти все считают, что не позволят собой управлять, но так-то почти все пиздят. Практически любой человек сделает что угодно, если цена подходящая, а это, по сути, значит, что им можно управлять. Но Курт – дело другое.

Пару лет назад, когда мы шли по улице, его остановили трое местных парней.

– Это же ты Курт? – спрашивает один и, когда Курт кивает, говорит: – Бро, хочу дать тебе шанс, который дается раз в жизни.

Курт пытается уйти, потому что знает, что им надо, но они встают стенкой. Их главный такой:

– Бро, я могу прямо сейчас дать тебе косарь или тебя порезать. Решай сам.

– Ну, режь, – говорит Курт.

Эти трое переглядываются, типа: «Че за херня?» На месте Курта я бы, наверное, попробовал их заболтать, но такого эти парни еще не видели. Их главный, мелкий чувак в пятипанельной кепке, вытаскивает из кармана финку и показывает Курту. Курт внимательно смотрит на нее, потом на двоих других и говорит:

– А у вас че?

И стоит, будто к месту прирос. Я, наоборот, напружинился и готов рвануться в драку, если до этого дойдет.

Остальные, ухмыляясь, показывают свое оружие, но Курт не двигается.

– Порежь меня, – говорит он. Руки у него до сих пор в карманах.

Главный подходит ближе, держит нож на уровне пояса:

– Бро, мы шутки шутить не привыкли.

И тут Курт выдергивает руку из кармана и хватает нож за лезвие.

– Порежь меня, – говорит он с каменным лицом.

Главный начинает паниковать и пытается вырвать нож, но Курт держит крепко. Из руки течет кровь, но по его лицу и не скажешь.

Второй тоже вытаскивает нож и бросается на Курта. Но этот пацан еще ни разу не дрался ножом. Я вижу это по тому, как он его держит. Как телефон. А я знаю, что нож надо держать в кулаке лезвием вниз, острием наверх. Поэтому мне хватило хладнокровия, чтобы подойти и врезать ему пару раз в лицо. Он падает, и, пока он не успел очухаться, я выхватываю нож.

Курт все еще держит лезвие. Парень на другом конце ножа серый от страха. Он видит у меня нож своего кореша и бросается бежать.

– Вы, уроды, покойники! Покойники! – кричит он, убегая.

Я оглядываюсь, ища третьего, но он, видимо, сбежал еще раньше. Они пришли с тремя ножами, ушли – с одним.

– Бля, чувак. – Я смотрю на руку Курта.

– Да фигня. – Он снова сжимает кулак, и кровь капает с обеих сторон.

– Ниче не фигня.

Я снимаю бандану и перевязываю ему руку. Туго затягиваю ее, пока она пропитывается кровью, и делаю двойной узел. Курт даже не поморщился. Я пытаюсь считать его реакцию, но считывать нечего.

– Ты не думай, я не гей, – говорю я, и мы начинаем ржать.

Пока он жил в районе, мы сильно подружились. Курт приходил к нам, и мама готовила ему ужин. Он обычно съедал в два раза больше, чем у нее было запасов, но все равно он ей нравился. Мне даже кажется, что, если бы он столько не ел, он бы нравился ей гораздо меньше. Была у него одна особенность. Когда он ел, он походил на ребенка. Больше в это время ничего не существовало. Только он и тарелка.

Мама потом притворно жаловалась:

– От коня он, что ли, произошел? В следующий раз куплю ему мешок овса.

Но у нее еще и материнский инстинкт включился. С точки зрения мам, кормить друга своего ребенка – это все равно что кормить самого ребенка. Ну и еще она знала, что у Курта нет такой матери, как у меня. То есть мать у него есть, но на деле считай, что нет. Мне кажется, поэтому он и спрашивал постоянно, нельзя ли ему прийти к нам. Просто чтобы почувствовать, как это, когда у тебя нормальная мама. И даже когда мама, бывало, говорила, мол, этот конь, что ли, опять придет к нам ужинать, я знал, что на самом деле он ей нравится.

И я помню мамино лицо, когда два года назад Курт пришел и сказал, что переезжает обратно в Северный Лондон. У нее в глазах было то же самое выражение, как когда я сказал ей, что буду жить один. Она пыталась не заплакать и скрыть это, но одна слезинка все-таки выкатилась из уголка ее глаза.

– Ну, надеюсь, ты все равно будешь заходить в гости к своему другу?

Курт смотрит в пол и молчит.

– Я сделаю пельмени, раз ты их любишь, – говорит она и снова принимается за готовку.

Мама время от времени спрашивала о нем. «Как там твой конь?» Или: «Чем целый день в игрушки играть, лучше бы позвонил своему коню да пообщался». Так что иногда я звонил ему узнать, как дела. И когда прошел слух, что Кира, возможно, где-то в Северном Лондоне, я, естественно, позвонил Курту. Да и вообще он, пожалуй, единственный, кого я там знаю.



Перерыв: 15:50

11

16:00

Мы встретились в «Макдональдсе» на Севен-Систерс-роуд после десяти вечера. Я и забыл, какой Курт огромный. Ну или с того времени, как я видел его в последний раз, он еще вырос. Он сидел за столиком, я подошел и поздоровался. Пока я садился, он встал, снова сел и положил свои широченные ладони на стол.

– Чувак, да ты постарел, – говорит он и смеется громким медвежьим смехом, от которого стол мог бы свалиться, не будь он привинчен к полу.

– Слушай, друг, мне типа нужна помощь. – И я рассказал ему о Кире.

– Это пиздец, чувак. Кира мне нравилась, – говорит он и переводит взгляд на два своих бургера.

– Я весь Лондон прочесываю, чтобы ее найти.

– Лучше забудь о ней, чувак. – Курт откусывает от бургера громадный кусок. – Говорят, ее взяли в оборот.

– Пушки?

Курт кусает второй раз, и бургер исчезает. Он медленно прожевывает кусок и, проглотив, сразу берет из коробки на столе второй бургер. В его руке даже «биг мак» выглядит маленьким.

– Так говорят.

– Курт, мне просто нужно знать, где она.

– С этим я тебе могу помочь, чувак, – отвечает Курт и уничтожает второй бургер.

Как я понял, Курт не то чтобы состоял в Пушках, но кое-какие связи у него были. Например, он знал генерала и потому мог, если нужно, что-нибудь разведать.

– Бро, я думал, ты против всей гангстерской херни, – сказал я. – Как это ты связался с Пушками?

– Долго рассказывать. Очень долго. Но если хочешь знать, где она, давай словимся через пару дней. Расскажу, что нарою.

– Договор, бро. Увидимся через пару дней.

Когда мы встретились через два дня, он уже не улыбался.

– Она работает в Кингс-Кросс и Камдене, на улицах, – сказал он, глядя в землю.

– Бля, – говорю я, потому что ничего больше в голову не приходит. Курт смотрит в пол и будто хочет оказаться где-нибудь в другом месте. – Буду должен, – наконец говорю я и встаю, касаясь кулаком его плеча.

– Да брось, – говорит он.

– Как она? Нормально?

– Сомневаюсь.

– Блядь.

– Знаешь, кто ее брат? – Курт поднимает бровь.

– Ага.

– Реальный мудила.

– Ага, это точно.

Я поворачиваюсь, собираясь уходить, но что-то здесь не вяжется. Она что, уже работает на улицах? Обычно проходит не меньше двух недель, прежде чем они подсаживаются на крэк и их выпускают на улицы. «Что-то тут не то», – подумал я. И взглянул на Курта.

– Хотя вот еще что. Что-то быстро она сломалась, не?

– Да не. Это-то и странно. Я слышал, чувак, что она сама согласилась.

– Чего?

– Она не юзает. Она просто взяла с них обещание, что они прикроют Спукса.

После встречи с Куртом я даже домой не поехал. Я хотел найти ее, и, если в ту самую минуту она была где-то на улицах, я не хотел упускать возможность. Я сел в автобус до Камдена и вышел рядом с метро. По вечерам в субботу в Камдене с виду тьма народа. Но на самом деле это только в некоторых местах. Камден Лок Маркет, Конюшенный рынок, канал[7]. Везде, куда ходят туристы, не протолкнуться. Но я знал, что в туристических местах ее не будет. Говоря о Камдене, Курт имел в виду не их. Он имел в виду такие места, где сутенер может позволить девчонкам ходить самим по себе и поймать их, если они что задумают, и никто не станет вмешиваться. Где мало людей. Дальние проулки. Места, куда ходят с определенной целью.

Я решил пройти по Камден-Хай-стрит, по направлению к каналу. Обогнуть больницу и вокзал Кингс-Кросс. Несмотря на то, что теперь там повсюду появляются новые дома, там до сих пор довольно трешово. Эти новые дома бросаются в глаза, но есть и другие места. Секретные места, о которых никто знать не хочет. Я шел по пешеходной дорожке у канала, куда вытеснили многих проституток. Приводили все в порядок – так это назвали, хотя на самом деле просто смели грязь и высыпали в другое место. Киру я не увидел и, честно говоря, обрадовался. Я не хотел бы увидеть ее в таком месте. Затем, прежде чем возвращаться, я решил пройтись в районе Йорк-Уэй. Там тоже мертвая зона. Ну почти.

Я нашел ее под мостом.

Не могу даже описать, что почувствовал, когда снова ее увидел. Последние две недели я пялился на всех, только чтобы найти ее. Я всматривался в толпу и, как Терминатор, сканировал тысячи лиц в поисках одного. Если у какой-то девушки были похожие волосы или если она была одета так, как могла одеться Кира, я подбегал к ней и трогал за плечо. Не важно, что я походил на психа, мне просто нужно было найти ее. Так что, когда я увидел, что она стоит в углублении под мостом, я так удивился, что как будто не заметил ее. В смысле, я ее увидел. Я подумал, что вижу знакомое лицо, но не ее. Посмотрел снова. Это она, Кира. Она походила на собственный призрак. Лицо, из-за которого останавливались машины, больше не светилось. Как будто сама она покинула тело, оставив его на автопилоте.

Я уже собирался подойти к ней, когда подъехала машина и водитель опустил стекло. Он заговорил с ней, но она смотрела куда-то вдаль. Потом подошел парень, видимо, из Пушек, забрал у водителя деньги и втолкнул ее на заднее сиденье. Так она и исчезла. Опять.

Я прождал всю ночь, но она так и не вернулась. Я не знал, куда ее увезли и жива ли она. Когда я поехал домой, было уже светло, а я чувствовал себя хуже, чем до того, как ее увидел. Я вернулся на следующий день и на следующий, но бесполезно. Один раз там стояла девушка, но не Кира. Я даже поговорил с ней, но она не знала Киру, и, когда ко мне понесся парень из Пушек, я сбежал. Он орал, что пристрелит меня за то, что я трачу его время, но мне было плевать.

Тогда я снова связался с Куртом и попросил узнать, как и что. Он сказал, что время от времени они перемещают девушек. Чтобы не стояли долго на одном месте. Это плохо сказывается на бизнесе. Клиенты хотят свежие лица, а если каждый день видят одни и те же, уходят к другим. Либо некоторые могут слишком привязаться, и тогда будут уже другие проблемы.

Курт дал мне целый список мест, и я обошел их все, но снова Киру так и не увидел. У меня были кое-какие тачки, которые долго не продавались, и я стал искать ее на машине. Пешком или в автобусе всего не охватишь, так что я понимал, что надо ездить на тачке. Так было проще, хоть я и ездил в чужих районах и не хотел привлекать внимания. Пацаны замечают, у кого какая тачка, а у меня был не какой-нибудь банальный «форд фиеста». Я рассекал на «ауди А3» c чумовыми литыми дисками и впервые в жизни пожалел, что у меня такая приметная тачка, а не пенсионерский драндулет. Может, вам это кажется глупым, но есть ребята, которые знают, у кого какая машина, и которые стуканут кому надо, если заметят, что по району катается какая-то крутая тачка.

Но я все равно ездил по улицам, искал и искал. За вечер я иногда объезжал шесть-семь мест в Кингс-Кросс, Суисс-Коттедж, Энджел, Тоттенхэм – все по списку. Потом, дней через пять после того, как я увидел ее впервые и уже начал терять надежду, я увидел ее снова. В том же месте, что и тогда. В Кингс-Кросс, около узкого углубления под металлическим мостом. И хотя ее можно было узнать, если присмотреться, все равно это была не совсем она. Это была только тень.

Я сказал себе, что буду готов ко всему, когда увижу ее в следующий раз. Я не хотел найти ее, а потом убегать от отморозка из Пушек. Так что я взял с собой пистолет, тот самый, который хранил семь лет в ожидании отца. Я стал носить его за поясом, хотя думал, что он мне вряд ли понадобится. Я подъехал поближе к тому месту, где она стояла, чтобы подумать, как все провернуть.

Я до сих пор не мог поверить, что это она. Вы не представляете, каково это: искать того, кого любишь, столько часов, столько дней и ночей и не находить. И вдруг – вот она. У меня аж сердце заколотилось.

В эту самую секунду меня объехала другая машина и остановилась рядом с Кирой. Водитель опустил стекло и заговорил с Кириным призраком. «Пожалуйста, не садись, – твердил я про себя, – только не садись». Но было похоже, что она сейчас сядет, так что я завел машину, подъехал сзади вплотную и начал сигналить. Я надеялся, не знаю, испугать водилу, но не получилось. Он только вылез из машины и заорал, чтобы я отвалил.