Или следующие строки Булгакова: «Из зала выкатили кресло, и прокуратор сел в него. Он протянул руку, ни на кого не глядя, и секретарь тотчас же вложил в нее (кусок пергамента?)»

Слова в скобках подчеркнуты Булгаковым. И подчеркивание, и скобки, и вопросительный знак говорят о том, что писатель намерен к этому позже, когда попытается выяснить точнее, на чем тогда писали. Но В. И. Лосев освобождает текст от вопросительного знака, скобок и подчеркивания. В романе, который он публикует, сомнения невозможны.

Так же легко преодолевает Лосев и другое затруднение — отсутствие заглавия в этой редакции.

Видите ли, у романа «Мастер и Маргарита» в течение многих лет подлинного заглавия не было. Оно явилось как озарение, как откровение, важнейшей частью самого романа — только в 1937 году (об этом ниже). А до того были описательные формулы: «роман о дьяволе» (так назвал сам автор первую редакцию романа в процитированном выше письме к Сталину), «роман», «фантастический роман» (так условно озаглавлена автором рукопись второй редакции). Иногда под пером автора возникали — целыми цепочками — пробы предполагаемых, возможных и невозможных названий. Он вслушивался в их звучание. Некоторые подчеркивал… Рассматривать эти черновики очень интересно. Но решать за автора, чем ему следовало воспользоваться?!

Из цепочки опробованных и отвергнутых Булгаковым названий В. И. Лосев извлек слова «Великий канцлер» и так озаглавил «реконструированный» им роман. Хотя то, что слова эти не подчеркнуты, и даже то, что в цепочке названий они стоят самыми первыми, что их немедленно потеснил новый ряд названий, говорит отнюдь не о приоритетности их, а как раз о том, что они — явный след первой редакции — сразу же были отброшены автором.

Еще?

Во второй редакции романа не все главы озаглавлены, особенно к концу рукописи. Не пришли еще, даже приблизительно, булгаковские названия последних глав, те, которые сейчас нам кажутся существующими изначально и вечно: «Последние похождения Коровьева и Бегемота»; «Судьба мастера и Маргариты определена»; «Пора! Пора!»; «На Воробьевых горах»; «Прощение и вечный приют»… Здесь, в конце редакции, текст вообще конспективен: автор, предчувствуя новый, на новом уровне, виток работы, спешит закруглиться и, отделяя одну от другой торопливые, дробные главы (скорее наброски, чем главы), помечает их начала так: «Глава…»

В. И. Лосева это, конечно, не устраивает. Он смотрит на писателя, как строгий, хотя и терпеливый учитель на нерадивого ученика. Что за небрежность — не озаглавить все главы до конца? Это же так просто!

Писателю может многое казаться просто. Помните, Е. Петров рассказывает об Ильфе во время работы? «„Женя, не цепляйтесь так за эту строчку. Вычеркните ее“. Я медлил. „Гос-споди, — говорил он с раздражением, — ведь это же так просто“. Он брал из моих рук перо и решительно зачеркивал строку. „Вот видите! А вы мучились“».

И Е. С. писала о Булгакове: «…Он всегда говорил: вычеркнуть я согласен, но вписывать! — ни за что!»[17].

Классик самоотверженно вычеркивает, как это делает Илья Ильф. Классик стоически соглашается на вычерки, как Михаил Булгаков. Но в том и другом случае — из своих рукописей. Чиновник Государственной библиотеки с такою же простотой уверенно вписывает — в чужую.

Глава 30-я в последней редакции романа «Мастер и Маргарита» называется: «Пора! Пора!» Слово эхом повторяется в этой главе. «…Нам пора», — говорит Азазелло. «…Мне пора», — прощается мастер с Иваном. «Нам пора», — звучит в устах Воланда в следующей главе.

И хотя это слово в главе 31-й дважды произнесет Воланд, «Пора! Пора!» в заголовке 30-й главы относится не к Воланду, покидающему Москву, а — печальное и решительное, перекличкой с пушкинским «Пора, мой друг, пора!» — к мастеру и Маргарите, навсегда оставляющим наш суетный и все-таки дорогой нам всем мир…

Это заглавие — заглавие-музыку, заглавие-открытие, неповторимую художественную деталь романа — В. И. Лосев извлекает из канонического текста и самонадеянно приспосабливает к наброску, который будет отброшен автором и в последующие редакции романа не войдет; к наброску, не имеющему отношения к судьбе мастера и Маргариты; приспосабливает потому, что ему, В. И. Лосеву, показалось, что так лучше…

Другие, по его мнению, недостающие заглавия наш «реконструктор» набирает в очередной «разметке глав»: в фабульном плане, который набрасывает Булгаков в период между редакциями — когда вторая редакция уже оставлена, а следующая, третья, только складывается в воображении. Формулы в «разметке глав» у Булгакова не всегда названия; иногда это просто ясные автору пометы о повороте в фабуле, о моменте событийной канвы…

Ничего этого не знает читатель, которому компиляцию булгаковеда представляют как булгаковский текст. «Поздравляю вас, соврамши», — сказал бы в таком случае Коровьев. Но мы не будем повторять за нахалом Фаготом.

Реклама и этой «реконструкции» была поставлена с блеском. «Великий канцлер» был издан (1-е изд.: Москва, 1992), много раз переиздан, включался в сборники сочинений Булгакова вместо романа «Мастер и Маргарита», переводился на иностранные языки. Слава нового хозяина булгаковского архива превзошла даже славу М. О. Чудаковой. И только одно иногда удивляло какого-нибудь неискушенного читателя: почему этого Булгакова так превозносят, если он писал как-то отрывочно, непонятно и, главное, не очень интересно?

Редакция третья, гипотетическая

Обширный архив Михаила Булгакова в отделе рукописей «Ленинки» составлял — надеюсь, составляет и теперь, в РГБ — отдельный фонд. Фонд имеет номер — 562 и сосредоточен в шестидесяти восьми «картонах». Это действительно картоны — склеенные из плотного картона короба с откидывающимися крышками. В каждом из таких картонов — «единицы хранения»: тетради, машинные списки, папки с фотографиями, документами, письмами…

Тетради «Мастера и Маргариты» — общим числом двадцать три — помещены в картоны 6, 7, 8, 9 и 10. Двадцать тетрадей — в картонах 6 и 7, и три тетради дополнений и материалов, относящиеся к 1938–1939 годам, в картонах 8, 9 и 10, почему-то вместе с тремя экзамплярами машинописи — по одной тетради и одному экземпляру машинописи в каждом картоне.

Нельзя сказать, чтобы такое размещение было очень логично, но приходится принимать как есть.

Единицы 6.5, 6.6, 6.7, 6.8 и 7.1 —рассмотренная нами выше вторая редакция романа.

Единицы 7.2, 7.3 и 7.4 — осколки не замеченной архивариусом третьей редакции. Радость открытия этой редакции принадлежит мне.

Поясню.

Как уже отмечено выше, за основу деления на редакции в отделе рукописей приняли первую главу. Если тетрадь начиналась с первой главы, ее считали началом редакции. Но тетрадь 7.2 начинается не с первой главы, а с восьмой. Поэтому она зафиксирована в архивной описи как «добавления» и «варианты» отдельных глав предыдущей редакции.

При этом архивариуса не насторожило, что якобы «отдельные» эти главы загадочным образом идут плотно подряд: глава 8 — «Ошибка профессора Стравинского» (в законченном романе глава сохранит свой порядковый номер и будет называться «Поединок между профессором и поэтом»); глава 9 — «Вести из Владикавказа» (она долго будет называться так; город Ялта и заглавие «Вести из Ялты» появятся в самом последнем слое правки); глава 10 — «Гроза и радуга» (в дальнейшем «Раздвоение Ивана»); глава 11 — «Белая магия и ее разоблачение» (Булгаков недовольно подчеркнул «белая»; в дальнейшем глава будет называться «Черная магия и ее разоблачение»); глава 12 — «Полночное явление» (сдвиг к любимому номеру 13 этой исповедальной главы произойдет позже); глава 13 — «На Лысой Горе»; и т. д.

В правом верхнем углу первой страницы этой тетради запись: «Дописать раньше чем умереть!»; слева дата: «30.X.34».

Другая дата — дата написания 9-й главы — устанавливается косвенно: 8 ноября того же года Е. С. записывает в дневнике: «Вечером сидели среди нашего безобразия (в квартире ремонт. — Л. Я.). М. А. диктовал мне роман — сцену в кабаре. („Кабаре“ в этой редакции — синоним ныне известного читателям театра Варьете. — Л. Я.) Сергей тут же спал на нашей тахте». Значительная часть главы действительно записана ее рукою. Впрочем, в этой тетради его и ее рука сменяют друг друга часто…

Ближе к концу тетради, вероятно, после перерыва в работе, возникают еще две даты, проставленные автором: «21. VI.35 г., в грозу» и «22. VI.35» — обе в тексте главы 16-й «Что снилось Босому» (в дальнейшем известной под названием «Сон Никанора Ивановича»).

Следующая тетрадь 7.3 также значится тетрадью «добавле-ний» и «вариантов». Во времени она существенно удалена от тетради 7.2 — в ней есть авторская дата: 6 июля 1936 года (таким образом, пробел между тетрадями составляет примерно год) и помета: «Загорянка» (летом 1936 года Булгаков какое-то время жил на даче под Москвой, в Загорянке).

В этой тетради заново и, вероятно, впервые до конца написана заключительная глава — «Последний полет». А кроме того, имеются текст под названием «Окончание сна Босого» (непосредственно продолжающий главу из тетради 7.2), новые выписки и реалии для главы о Иешуа и Пилате и — новый план первой части романа…

Третья из этих тетрадей — 7.4 — в описи фонда значится как начало следующей, новой и незаконченной редакции.

Тетрадь действительно начата автором как новая редакция — с титульного листа: «Михаил Булгаков. Роман». (Как видите, заглавия все еще нет.) Затем следуют три написанные подряд главы: глава 1 — «Никогда не разговаривайте с неизвестными»; глава 2 — «Золотое копье» (та самая, которую В. И. Лосев, несколько «почистив», вставил во вторую редакцию); и глава 3 — «Седьмое доказательство». Глава 4 — «Погоня» — только озаглавлена, для нее оставлен ряд чистых листов. Далее начата глава 5 — «Дело было в Грибоедове», оборвана на полуслове. Снова чистые листы. Затем глава 6 — «Степина история»; глава 7 — «Волшебные деньги»; обе представлены только заголовками, и после каждой — ряд чистых листов…

Ни одной даты в этой тетради нет. Она датирована уже в отделе рукописей: 1936–1937? Вопросительный знак принадлежит архивариусу. Дата под вопросом.

Но в хронике булгаковской биографии 1936–1937 годов эту тетрадь просто некуда поместить. Лето 1936 года — Загорянка, тетрадь 7.3. Осень 1936-го — «Театральный роман». В мае 1937-го Елена Сергеевна отмечает в дневнике, что Булгаков начал читать роман друзьям (супругам Вильямсам и композитору Шебалину). Но уже известно: он читает рукопись «Князь тьмы», по-видимому, писавшуюся именно в это время (тетради 7.5 и 7.6, о них далее). «М. А. читал первые главы (не полностью) своего романа о Христе и дьяволе (у него еще нет названия, но я его так называю для себя)», — пишет Е. С. (цит. по первой редакции дневника). Название «Князь тьмы» было условным; Булгаков знал, что требуется другое; а замечание «не полностью» связано с тем, что в рукописи «Князя тьмы» пропущена одна из первых глав, и именно вторая: «Золотое копье»…

Так вот, единственное место во времени, небольшой просвет во времени, в который тем не менее плотно входит эта загадочная тетрадь, — октябрь 1934 года.

Ближайшие даты в рукописях романа, обрамляющие этот временной просвет: 21 сентября 1934 года — последняя дата во второй редакции романа, помечающая работу над главой «Ночь»; и 30 октября того же года — первая дата в третьей редакции, открывающая тетрадь 7.2.

Между ними — месяц с небольшим. В это время закончена глава «Ночь». Начата и сразу же оставлена последняя глава второй редакции. Ее теснят заметки и вопросы: «Вид дворца? Привели рано утром? Белая мантия Пилата… Туника, плащ… Диадема. Агатовый пол…» По-новому вырисовывающийся замысел романа явно обрывает и отодвигает незаконченную вторую редакцию.

Последние числа сентября или первые числа октября 1934 года — это и есть момент, когда Булгаков начинает тетрадь 7.4. Пишет с первой главы. По-настоящему заново — главу «Золотое копье», пропущенную во второй редакции. Следующие главы переписывает или только помечает — нумерует. Их семь. Не удивительно, что тетрадь 7.2 начинается сразу с главы восьмой, следующей.

Какие же это «добавления» и «варианты»? Перед нами — без пробелов в нумерации — одна за другой идут главы первой части романа. Их восемнадцать. Столько же, сколько будет в первой части законченного романа. Правда, порядок некоторых из них будет изменен. Будут изменены названия. Кроме того, глава «Что снилось Босому» не закончена, а глава 18-я представлена отрывком. Но обе «древние» главы налицо.

Тетради выстраиваются в своем естественном, первоначальном порядке: 7.4, 7.2 и 7.3.

…Мой любезный читатель, конечно, полагает, что открытие архивиста — это результат тихой и кропотливой работы. Кабинетная тишь… отрешенность… настольная лампа… лупа в руках… Как бы не так! В советской России открытия архивиста — приключенческий роман. Даже не Шерлок Холмс — Дюма! Граф Монтекристо!.. (С изменами и предательствами, отчаянием и надеждой, пробиванием стены, за которой безвыходность соседней камеры, и полетом на свободу вниз головой, в мешке, брошенном с башни в морские воды.)

Чтобы окончательно решить, что тетради следовали именно в таком порядке: 7.4–7.2–7.3, необходимо было положить рядом первые две, посмотреть их вместе, сравнить. А выдавали тетради упорно по одной: первую нужно было сдать, потом заказать вторую; через неделю, может быть, выдадут; при этом ни в коем случае нельзя было показывать, что тебе позарез нужна именно эта тетрадь — тут уж точно не дадут.

В тот год мы с мужем старались ездить в Москву вдвоем. Это не всегда удавалось, но уж если удавалось, то и в «Ленинку», и даже по начальству ходили вместе. К этому все как-то привыкли, не удивлялись. И когда мне сказали, что заведующий отделом рукописей В. Я. Дерягин, изящный джентльмен с мушкетерской бородкой, хочет меня видеть, я тут же разыскала где-то в зале периодики мужа и мы пошли вдвоем.

В комнате сидело несколько человек, меня ждали. Оказалось, у Дерягина появилась идея — устроить передачу на телевидении, что-то такое в пользу отдела рукописей, и по его планам выходило, что выступить — в какой-то там дискуссии по архивам — нужно было бы мне. Вот он и просит меня — во исполнение этой идеи и непременно в течение двух ближайших часов — набросать план. Я успела пискнуть: «Какая дискуссия! И кто меня выпустит на телевидение?!» — как почувствовала руку мужа на своем колене и немедленно исправилась: «Что за вопрос! Конечно, я согласна. Сейчас же и напишу этот план».

Когда мы вышли, я спросила: «Что за черт? Зачем мне это телевидение?» — «А не будет никакого телевидения, — сказал мой муж. — Только не отказывайся. Требуй „под телевидение“ тетради — сегодня тебе не посмеют отказать, часа два успеешь поработать». — «Да когда же работать, если я должна составлять этот дурацкий план?» — «И план составлять не надо, я сам его сейчас напишу, давай бумагу».

И передо мной на два часа легли эти тетради. 7.4 и 7.2. Рядом. И я увидела — уже не вычислила, а просто увидела — что они написаны подряд, одна за другой. Семь глав — с пропусками, но все-таки семь глав — одна тетрадь. И вторая, начинающаяся с главы восьмой, с пометы: «Дописать раньше чем умереть!»

Итак, первые две тетради легли подряд. И тем определеннее между 7.2 и 7.3 обозначился зияющий провал. Не просто временной промежуток в год — явное отсутствие тетради. (Или двух?) Можно даже установить, что утраченная тетрадь начиналась с главы 19-й — «Маргарита» и была датирована так: 1. VII.1935 г.

След этой исчезнувшей тетради чудом сохранился на страницах уже рассмотренной нами редакции второй. Здесь, в тетради, получившей в отделе рукописей номер 6.7, под собственноручной датой 29 октября 1933 года, перечеркнув номер главы «Маргарита» (он был 14-м) и надписав: «19», Булгаков сделал такую запись: «1. VII.1935 г. См. тетрадь» — и дважды подчеркнул своим красно-синим карандашом.

Это была отсылка к заново написанной главе в тетради, датированной 1. VII.1935 г. В архиве такой тетради нет. Не буду донимать читателя всей аргументацией, скажу только, что, по моему мнению, она была уничтожена до поступления в отдел рукописей, уничтожена давно и, следовательно, автором.

Что еще было в этой исчезнувшей тетради (тетрадях)? Насколько полно была написана в третьей редакции романа его вторая, фантастическая часть, от которой уцелела только концовка 7.3? Был ли здесь поэтический полет Маргариты над ночною землей?.. Великий бал у сатаны?.. Третья евангельская глава, принадлежащая мастеру?..

Мне кажется, какой-то отсвет на эту исчезнувшую тетрадь (тетради) бросает последующая, четвертая редакция романа, в которой с блистательной щедростью и вместе с тем почти без помарок написана эта самая фантастическая вторая часть.

Послушайте, как свободно, как полно звучит здесь голос автора хотя бы в главе о великом бале у сатаны:

«Пришлось торопиться. В одевании Маргариты принимали участие Гелла, Наташа, Коровьев и Бегемот. Маргарита волновалась, голова у нее кружилась, и она неясно видела окружающее. Понимала она только, что в ванной освещенной свечами комнате, где ее готовили к балу, не то черного стекла, не то какого-то дымчатого камня ванна, вделанная в пол, выложенный самоцветами, и что в ванной стоит одуряющий запах цветов.

Гелла командовала, исполняла ее команды Наташа.

Начали с того, что Наташа, не спускающая с Маргариты влюбленных, горящих глаз, пустила из душа горячую густую красную струю. Когда эта струя ударила и окутала Маргариту как мантией, королева ощутила соленый вкус на губах и поняла, что ее моют кровью. Кровавая струя сменилась густой, прозрачной, розоватой, и голова пошла кругом у королевы от одуряющего запаха розового масла. После крови и масла тело Маргариты стало розоватым, блестящим, и еще до большего блеска ее натирали раскрасневшиеся (пропущено слово. — Л. Я.) мохнатыми полотенцами. Особенно усердствовал кот с мохнатым полотенцем в руке. Он уселся на корточки и натирал ступни Маргариты с таким видом, как будто чистил сапоги на улице.

Пугая Маргариту, над нею вспыхнули щипцы, и в несколько секунд ее волосы легли покорно.

Наташа припала к ногам и, пока Маргарита тянула из чашечки густой как сироп кофе, надела ей на обе ноги туфли, сшитые тут же кем-то из лепестков бледной розы. Туфли эти как-то сами собою застегнулись золотыми пряжками.

Коровьев нервничал, сквозь зубы подгонял Геллу и Наташу: „Пора… Дальше, дальше“. Подали черные по локоть перчатки, поспорили… (Кот орал: „Розовые! Или я не отвечаю ни за что!“) Черные отбросили и надели темно-фиолетовые. Еще мгновение, и на лбу у Маргариты на тонкой нити засверкали бриллиантовые капли.

Тогда Коровьев вынул из кармана фрака тяжелое, в овальной раме в алмазах (зачеркнуто: „тяжелый овальный в алмазах портрет человека в фигурном воротнике, с цепью на груди, с хитро разделанной бородой“. — Л. Я.) изображение черного пуделя и собственноручно повесил его на шею Маргарите. Украшение чрезвычайно обременило Маргариту. Цепь натирала шею, пудель тянул согнуться.

— Ничего, ничего не поделаешь… надо, надо, надо… — бормотал Коровьев и во мгновенье ока и сам оказался в такой же цепи.

Задержка вышла на минутку примерно, и все из-за того же борова Николая Ивановича. Ворвался в ванную какой-то поваренок-мулат, а за ним сделал попытку прорваться и Николай Иванович. При этом прорезала цветочный запах весьма ощутимая струя спирта и луку. Николай Иванович почему-то оказался в одном белье. Но его ликвидировали быстро, разъяснив дело. Он требовал пропуска на бал (отчего и совлек с себя одежду в намерении получить фрак). Коровьев мигнул кому-то, мелькнули какие-то чернокожие лица, что-то возмущенно кричала Наташа, словом, борова убрали.

В последний раз глянула на себя в зеркало нагая Маргарита, в то время как Гелла и Наташа, высоко подняв канделябры, освещали ее.

— Готово! — воскликнул Коровьев удовлетворенно, но кот все же потребовал еще одного последнего осмотра и обежал вокруг Маргариты, глядя на нее в бинокль.

В это время Коровьев, склонившись к уху, шептал последние наставления:

— Трудно, будет трудно… Но не унывать! И главное, полюбить… Среди гостей будут различные, но никакого никому преимущества… Ни, ни, ни! Если кто-нибудь не понравится, не только, конечно, нельзя подумать об этом… Заметит, заметит в то же мгновение! Но необходимо изгнать эту мысль и заменить ее другою — что вот этот-то и нравится больше всех… Сторицей будет вознаграждена хозяйка бала! Никого не пропустить… Никого! Хоть улыбочку, если не будет времени бросить слово, хоть поворот головы! Невнимание не прощает никто! Это главное… Да еще… — Коровьев шепнул: — Языки. — Дунул Маргарите в лоб. — Ну, пора!»

(Читатель получит удовольствие, если сравнит это с окончательным текстом и проследит, как обобщается фантастическое описание, освобожденное от лишних слов, от избыточных, по мнению автора, подробностей и, главное, от «бытового». Замечание Коровьева о «языках» означает, что с этого момента Маргарита начнет понимать все языки, на которых говорят гости Воланда.)

Неужели можно вот так с ходу, без набросков и черновиков, главу за главою? Читая четвертую редакцию и еще не зная, что она четвертая, еще не вычислив третью, я хваталась за слово «гениален». Гениален, конечно. Но все-таки, может быть, была в какой-то степени написана между июлем 1935-го и июлем 1936-го фантастическая вторая часть? И сохранившаяся глава «Последний полет» ее естественное заключение?

Важный и новый момент третьей редакции — то, что у постели Ивана, ночью, в клинике, появляется уже не Воланд, а мастер. И следующая затем глава о распятии — «На Лысой Горе» — его рассказ.

«— А я, между прочим, — беспокойно озираясь, проговорил Иван, — написал про него стишки обидного содержания, и художник нарисовал его во фраке.

— Чистый вид безумия, — строго сказал гость, — вас следовало раньше посадить сюда.

— Покойник подучил, — шепнул Иван и повесил голову.

— Не всякого покойника слушать надлежит, — заметил гость…»

В третьей редакции впервые герой сам называет себя мастером:

«— Я — мастер, — ответил тот и, вынув из кармана черную шелковую шапочку, надел ее на голову, отчего его нос стал еще острей, а глаза близорукими».

А вот желтого цвета на шапочке все еще нет — свою игру с цветом в романе Булгаков начнет позже. И нет упоминания о том, что «она» своими руками шила эту шапочку. Мастер рассказывает Ивану о себе, но в повествовании еще нет его пронзительного рассказа о любви. Нет даже пробела для такого рассказа, пропуска, пометы, какие оставлял Булгаков для отложенных сюжетов или подробностей.

Не исключено, что и в этой редакции, как в предыдущей, изложение истории любви было передано Маргарите, шло от ее лица и находилось в несохранившейся (может быть, потому и не сохранившейся) 19-й главе…

Еще раз отец Элладов

Фактически уже завершив третью редакцию, Булгаков дописал небольшой кусок под названием «Окончание сна Босого», в котором снова появляется отец Аркадий Элладов. Этот отрывок, не законченный и в дальнейшие редакции не вошедший, так интересен, что, извинившись перед читателем за обилие цитат, все-таки приведу его.

«Босой забылся. Ногами он упирался в зад спящему дантисту, голову повесил на плечо, а затем прислонил ее к плечу рыжего любителя бойцовых гусей. Тот первоначально протестовал, но потом и сам затих и даже всхрапнул. Тут и приснилось Босому, что будто бы все лампионы загорелись еще ярче и даже где-то якобы тренькнул церковный колокол. И тут с необыкновенной ясностью стал грезиться Босому на сцене очень внушительный священник. Показалось, что на священнике прекрасная фиолетовая ряса — муар, наперсный крест на груди, волосы аккуратно смазаны и расчесаны, глаза острые, деловые и немного бегают. Босому приснилось, что спящие зрители зашевелились, зевая, выпрямились, уставились на сцену.

Рыжий со сна хриплым голосом сказал:

— Э, да это Элладов! Он, он. Отец Аркадий. Поп-умница, в преферанс играет первоклассно и лют проповеди говорить. Против него трудно устоять. Он как таран.

Отец Аркадий Элладов тем временем вдохновенно глянул вверх, левой рукой поправил волосы, а правой крест и даже, как показалось Босому, похудев от вдохновения, произнес красивым голосом:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Православные христиане! Сдавайте валюту!

Босому показалось, что он ослышался, он затаил дыхание, ожидая, что какая-то сила явится и тут же на месте разразит умницу попа ко всем чертям. Но никакая сила не явилась, и отец Аркадий повел с исключительным искусством проповедь. Рыжий не соврал, отец Аркадий был мастером своего дела. Первым же долгом он напомнил о том, что Божие Богу, но кесарево, что бы ни было, принадлежит кесарю. Возражать против этого не приходилось. Но тут же, сделав искусную фиоритуру бархатным голосом, Аркадий приравнял существующую власть к кесарю, и даже плохо образованный Босой задрожал во сне, чувствуя неуместность сравнения. Но надо полагать, что блестящему риторику — отцу Аркадию дали возможность говорить, что ему нравится.

Он пользовался этим широко и напомнил очень помрачневшим зрителям о том, что нет власти не от бога. А если так, то нарушающий постановления власти выступает против кого?..

Говорят же русским языком: „Сдайте валюту…“»

(Всякий раз, дойдя до фигуры отца Аркадия Элладова, вспоминаю, как вдохновенно А. И. Солженицын выговаривал покойным Ильфу и Петрову за изображение отца Федора в «Двенадцати стульях»: «Человеку свойственно бить по слабому, сильно гневаться на беззащитного. Сколькие советские писатели с удовольствием (и без всякой даже надобности) лягали русскую церковь, русское священство (хотя бы и в „Двенадцати стульях“) <…>, зная, насколько это безопасно, безответно и укрепляет их шансы перед своим правительством»[18].

Священник Аркадий Элладов, согласитесь, изображен куда жестче, чем простодушный отец Федор. Но вряд ли Александр Исаевич заподозрил бы обожаемого им Булгакова в «лягании» русской церкви с целью укрепить свои «шансы» перед правительством. Были, надо думать, у сатирических фантазий Ильфа и Петрова в конце 20-х годов и у Михаила Булгакова в начале и середине 30-х какие-то другие основания.

В дальнейшем этот персонаж был Булгаковым снят. К концу 30-х годов фигура отца Аркадия Элладова по самым разным причинам перестала быть актуальной.)

Редакция четвёртая

Между третьей и четвертой редакциями две тетради, озаглавленные так: «Князь тьмы». Обе относятся к первой половине 1937 года. Это подступ к четвертой редакции романа, предчувствие ее.

Булгаков переписывает первые главы, одну за другою, кажется, не столько работая над ними, сколько готовя себя к решительному броску — сплошному переписыванию романа и связанному с этим взлету импровизиции. Известный прием авторской работы: войти в ритм, «раскатать» воображение.

Он пишет с начала. Все еще неясную, требующую очень серьезной доработки главу 2-ю — «Золотое копье» — пропускает. Удовлетворенно поправляет давно сложившиеся сатирические главы. Вплотную подходит к главе 13-й. Здесь она уже 13-я — «Явление героя» — и так будет называться отныне. Мастер, которого уже в предыдущей редакции звали так, окончательно осознается героем романа и вот-вот готов стать его заглавным героем.

«— Я — мастер, — ответил гость и стал горделив и вынул из кармана засаленную шелковую черную шапочку, надел ее, также надел и очки и показался Ивану и в профиль и в фас, чтобы доказать, что он действительно мастер».

Писатель прорабатывает эту главу тщательно и любовно. Ее образная, ее ритмическая структура очень близки окончательным. И уже намечается вхождение лирической темы, которая с такой силой окрасит эту главу в последующих редакциях:

«Выяснилось, что он написал этот роман, над которым просидел три года в своем уютном подвале на Пречистенке, заваленном книгами, и знала об этом романе только одна женщина. Имени ее гость не назвал, но сказал, что женщина умная, замечательная…»

Здесь на полуфразе обрывается рукопись «Князя тьмы». Думаю, потому, что имя Маргариты, не произнесенное героем, вспыхивает в воображении автора и становится рядом с именем героя. Думаю, в этот момент рождается название «Мастер и Маргарита».

Не Воланд, но мастер и Маргарита — герои романа. Не «Князь тьмы» — «Мастер и Маргарита»!

Теперь писатель может начать четвертую — первую полную — редакцию своего романа, впервые обозначив на титульном листе: «Мастер и Маргарита. Роман».

Шесть тетрадей этой редакции со сплошной нумерацией страниц, с установившейся последовательностью глав, без пробелов и пропусков, от первой строки: «Весною, в час заката на Патриарших прудах…» — до строки последней: «…пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат» — и важного для писателя слова «Конец», написаны в необыкновенно короткий срок, в течение нескольких месяцев 1937–1938 годов.

Начало работы датировано автором несколько общо: 1937. По некоторым косвенным данным можно определить, что в начале октября 1937 года пишется 2-я глава (здесь она все еще называется «Золотое копье»).

Дневниковые записи Е. С. в этот период насыщены тяготами бытия. Идут аресты. Нет денег. Вызывают ненависть бесконечные оперные либретто, которые правит, подготавливает, планирует либреттист Большого театра Михаил Булгаков, мучительно растрачивая свое время. 23 октября: «У М. А. из-за всех этих дел по чужим и своим либретто начинает зреть мысль — уйти из Большого театра…» 25 октября: «Утром Седой. (Композитор В. П. Соловьев-Седой. — Л. Я.) М. А. сказал ему о своем намерении уйти из Большого и о том, что он не хочет делать либретто для соловьевской оперы в качестве соавтора». 1 ноября: композитор Потоцкий «хотел, чтобы М. А. взялся править его либретто. М. А. отказался. Неприятный вечер». 3 декабря: «Звонил Потоцкий: все сделал по замечаниям М. А. и теперь хочет „с трепетом“ прочитать это у нас». «Болван», — раздраженно замечает Е. С.

Записи о работе над романом редки. По-видимому, весь погруженный в роман, писатель почти не говорит о нем. Но — бесконечно отрываемый композиторами и многочасовыми заседаниями в театре, утомляемый вызовами партийного чиновника П. М. Керженцева с его назойливыми требованиями все новых «поправок» в собственно Булгаковым написанных либретто, — писатель работает над новой, впервые полной редакцией своего главного романа. В декабре читает друзьям — В. Дмитриеву, П. Вильямсу, Б. и Н. Эрдманам — 12-ю главу.

Работа над романом становится все интенсивнее. Записи Е. С. об этой работе все чаще. 1 марта 1938 года: «У М. А. установилось название для романа — „Мастер и Маргарита“. Надежды на напечатание его — нет. (Формальной надежды на напечатание нет; но Булгаков верит, что роман должен быть, будет опубликован, не может не быть опубликован! — Л. Я.) И все же М. А. правит его, гонит вперед, в марте хочет кончить. Работает по ночам».

«6 марта. М. А. все свободное время — над романом… 8 марта. Роман… 9 марта. Роман… 11 марта. Роман…»

Булгаков болен. Грипп. «18 марта. М. А. больной, сидит — в халате, в серой своей шапочке — над романом… 19 марта. Грипп. Роман… 20 марта. Грипп. Роман».

Писатель спешит. Безумие уже идущих «показательных процессов», расстрельные приговоры в газетах, аресты, всеобщий страх и ощущение, что мир обваливается в тартарары, кажется, подгоняют его. Очень мешает работа в Большом театре — почти ежедневная, ежевечерняя, часто до глубокой ночи. Бездарные либретто, неталантливая музыка… А может быть, не мешает? Может быть, дает передышку, выталкивая из непомерного напора вдохновения?

Иногда — с этой целью: отключиться — Булгаков уходит к очень скромным своим друзьям, совсем незнаменитым Федоровым — играть в винт. В дневниках этой поры так часты замечания: «М. А. был у Федоровых, играл в винт»; «Вечером М. А. пошел к Федоровым играть в винт». Когда Булгаков болеет, Федоров приходит к нему — играть в винт…

(A propos. Как мало мы знаем о Федоровых, у которых Булгаков отдыхал душой в тяжелую пору работы над четвертой редакцией своего романа.

Актриса МХАТа Нина Михаловская пишет: «В зиму 1928/29 года я часто бывала по вечерам, свободным от спектаклей, в доме работника нашей бухгалтерии В. М. Федоровой. Жили они с мужем недалеко от театра, на Пушкинской улице. Булгаков и его жена дружили с этой семьей и нередко захаживали туда. Мы собирадись за круглым столом под желтым шелковым абажуром с кистями. Булгаков доставал из кармана карты и начинал метать банк в им самим изобретенной игре, которая называлась „тираж с погашениями“. Сдавались карты, назывались ставки — маленькие, по гривеннику, не больше. < … > В этой дружественной ему семье Булгаков был таким общительным и нестесненным, каким я никогда не видела его в театре»[19].

«Его жена» — здесь Любовь Евгеньевна.

А в бесконечных фондах ЦГАЛИ — РГАЛИ тож — много лет назад я нашла набросок воспоминаний Василия Васильевича Федорова о Михаиле Булгакове и тогда же, много лет назад, выписала из этих воспоминаний несколько строк:

«Как работал Булгаков. Лежа на тахте, заложив руки за голову, он как бы думал вслух, а жена сидела рядом и с машинкой записывала его мысли, которые он потом редактировал… Как будто разговаривал сам с собою, или спрашивал сам у себя, и отвечал…»[20].

Здесь «жена» — Елена Сергеевна; стало быть, с Федоровыми Булгаков дружил лет десять, не меньше.)

И опять в дневнике Е. С. за 1938 год: «4 апреля. Роман… 5 апреля. Роман… 6 апреля. Роман… 23 апреля. Дома. Одни. Роман. Слава Богу!» («Слава Богу!» — потому что вот выдался вечер, когда никто не звонит, не врывается, не докучает…)

«27 апреля. Роман — днем… 28 апреля. Днем роман».

Теперь Булгаков часто читает роман немногим своим знакомым. С некоторых пор самым частым слушателем и самым частым его собеседником становится Николай Эрдман.

«22–23 мая 38 г.» — так автор датирует конец последней главы…

Перечитывая эту редакцию романа, я вспоминаю, казалось бы, загадочные слова К. М. Симонова в его предисловиях к первым публикациям «Мастера и Маргариты» (1966 и 1973). Напомню, что Симонов был председателем комиссии по литературному наследию Михаила Булгакова, много сделал для возвращения творчества Булгакова читателю, в частности, добился публикации романа — сначала с сокращениями, в журнале, а потом и полностью, в книге.

Так вот К. М. Симонов высказал предположение, что если бы Булгакову было дано продолжить работу над романом, то он, «может быть», вычеркнул бы «что-то из того, что несет на себе печать неумеренной, избыточной щедрости фантазии».

Весьма субъективно по отношению к законченному роману, не правда ли? Но вот буйство и щедрость фантазии в четвертой редакции, особенно в сценах великого бала у сатаны, в дальнейшем действительно были жестко умерены автором.

Персонажи, названные в последней редакции глухо: «господин Жак», «граф Роберт», «маркиза», здесь шли под историческими именами: «господин Жак Ле-Кёр», «граф Роберт Лейчестер», «маркиза де Бренвиллье»…

«— Господин Жак Ле-Кёр с супругой, — сквозь зубы у уха Маргариты зашептал Коровьев, — интереснейший и милейший человек. Убежденный фальшивомонетчик, государственный изменник и недурной алхимик. В 1450 году прославился тем, что ухитрился отравить королевскую любовницу».

Впоследствии, лишенные конкретных имен, дат и подробностей, они станут загадочней, туманней, неопределенней. Ожившие тени отравителей и убийц на весеннем балу у сатаны. (Ср. в последней редакции: «— Первые! — воскликнул Коровьев. — Господин Жак с супругой. Рекомендую вам, королева, один из интереснейших мужчин! Убежденный фальшивомонетчик, государственный изменник, но очень недурной алхимик. Прославился тем, — шепнул на ухо Маргарите Коровьев, — что отравил королевскую любовницу. А ведь это не с каждым случается! Посмотрите, как красив!»)

На балу у Воланда собственными персонами появлялись автор трагедии «Фауст» и автор оперы «Фауст», те, кого Булгаков считал своими предтечами:

«— Последние, последние, — шептал Коровьев, — вот группа наших брокенских гуляк. — Он еще побормотал несколько времени: — Эмпузы, мормолика, два вампира. Все.

Но на пустой лестнице еще оказались двое пожилых людей.

Коровьев прищурился, узнал, мигнул подручным, сказал Маргарите:

— А, вот они…

— У них почтенный вид, — говорила, щурясь, Маргарита.

— Имею честь рекомендовать вам, королева, директора театра и доктора прав господина Гёте и также господина Шарля Гуно, известнейшего композитора.

— Я в восхищении, — говорила Маргарита.

И директор театра и композитор почтительно поклонились Маргарите, но колена не целовали.

Перед Маргаритой оказался круглый золотой поднос и на нем два маленьких футляра. Крышки их отпрыгнули, и в футлярах оказалось по золотому лавровому веночку, который можно было носить в петлице как орден.

— Мессир просил вас принять эти веночки, — говорила Маргарита одному из артистов по-немецки, а другому по-французски, — на память о сегодняшнем бале».

Бесконечными соблазнительными подробностями расцвечивались картины бала:

«Но тут Коровьев властно подхватил под руку хозяйку бала и увлек ее вниз. Они оказались в буфете.

Сотни гостей осаждали каменные ванны. Пахло соленым морем. Прислуга бешено работала ножами, вскрывая аркашонские устрицы, выкладывая их на блюдо, поливая лимонным соком. Маргарита глянула под ноги и невольно ухватилась за руку Коровьева, ей показалось, что она провалится в ад. Сквозь хрустальный пол светили бешеные красные огни плит, в дыму и пару метались белые дьявольские повара. Тележки на беззвучных колесиках ездили между столиками, и на них дымились и сочились кровью горы мяса. Прислуга на ходу тележек резала ножами это мясо, и ломти ростбифа разлетались по рукам гостей. Снизу из кухни подавали раскроенную розовую лососину, янтарные балыки. Серебряными ложками проголодавшиеся гости глотали икру.

Снизу по трапам подавали на столиках столбы тарелок, груды серебряных вилок и ножей, откупоренные бутылки вин, коньяков, водок.

Пролетев через весь буфет, Маргарита, посылая улыбки гостям, попала в темный закопченный погреб с бочками. Налитой жиром, с заплывшими глазками, хозяин погреба в фартуке наливал вино любителям пить в погребах из бочек. Прислуга была здесь женская. Разбитные девицы подавали здесь горячие блюда на раскаленных сковородках, под которыми светили красным жаром раскаленные угли.

Из погреба перенеслись в пивную, здесь опять гремел „Светит месяц“, плясали на эстраде те же белые медведи. Маргарита слышала рычащий бас:

— Королева матушка! Свет увидели. Вот за пивко спасибо!

В табачном дыму померещилась ей огненная борода Малюты и, кажется, кривоглазая физиономия Потемкина.

Из пивной толпа стремилась в бар… Но дамы взвизгивали, кидались обратно. Слышался хохот.

За ослепляющей миллионом огней зеркальной стойкой (над строкою вписано: „отражения“ — по-видимому, автор предполагал вернуться к описанию этого совместного блеска огней и их отражений. — Л. Я.) помещались пять громадных тигров. Они взбалтывали, лили в рюмки опаловые, красные, зеленые смеси, изредка испускали рык.

Из бара попали в карточные. Маргарита видела бесчисленное множество зеленых столов и сверкающее на них золото. Возле одного из них сгрудилась особенно большая толпа игроков, и некоторые из них стояли даже на стульях, жадно глядя на поединок. Обрюзгшая, седоватая содержательница публичного дома играла против черноволосого банкомета, перед которым возвышались две груды золотых монет. Возле хозяйки же не было ни одной монеты, но на сукне стояла, улыбаясь, нагая девчонка лет шестнадцати, с развившейся во время танцев прической, племянница почтенной падуанки.

— Миллион против девчонки, — смеясь, шептал Коровьев, — вся она не стоит ста дукатов.

Почтительно раздавшаяся толпа игроков восторженно косилась на Маргариту и в то же время разноязычным вздохом „бита… дана… бита… дана…“ сопровождала каждый удар карты.

— Бита! — простонал круг игроков.

Желтизна тронула скулы почтенной старухи, и она невольно провела по сукну рукой, причем вздрогнула, сломав ноготь. Девчонка оглянулась растерянно.

Маргарита была уже вне карточной. Она, почти не задерживаясь, пролетела мимо гостиной, где на эстраде работал фокусник-саламандра, бросающийся в камин, сгорающий в нем и выскакивающий из него вновь невредимым, и вернулась в танцевальный зал».

И никак не мог расстаться Булгаков с «красавицей Наташей», поглотившей в этой редакции даже отдельные черты Маргариты. Наташа оказывалась в подвальчике вместе с любовниками:

«…А через час в подвальной квартире в переулке на Арбате, в первой комнате, где все было по-прежнему, как будто никогда Могарыч и не бывал тут, спал тяжелым мертвым сном называющий себя мастером человек.

В комнатенке, которую ухитрился выгородить помимо ванной комнаты Могарыч, сидела бессонная Наташа и глядела, не отрываясь, на золотые футляр и коробочку, на золотой перстень, который подарил ей повар, восхищенный ее красотой, на груду золотых монет, которыми наградили ее дамы, бегавшие умываться в ванную во время бала. Искры прыгали в глазах у Наташи, в воображении плавали ослепляющие манерами и костюмами фрачники, стенами стояли молочные розы, музыка ревела в ушах.

Так и сидела Наташа, так и заснула, и рыжеватые ее волосы упали на золотые монеты, а пальцы даже во сне сжимали коробочку и футляр».

Она проводит с любовниками субботний вечер, в который решается их (а в этой редакции — и ее) судьба:

«— Наташа! — крикнула Маргарита.

И из кухоньки появилась Наташа, терпеливо ожидавшая конца объяснений и плача любовников. Если Маргариту хоть немного делал пристойной плащ, про Наташу этого сказать нельзя было. На той не было ничего, кроме туфель.

— Да, действительно, уверуешь и в дьявола… — пробормотал мастер, косясь на садящуюся Наташу.

— А на кой хрен ей одеваться? — заметила Маргарита. — Она теперь вечно будет ходить так.

Наташа на это рассмеялась и бросилась целовать Маргариту, приговаривая:

— Королева, душенька моя, Марго!»

Оказывается, голая она потому, что платья ее остались в Сивцевом Вражке, а сунуться туда нельзя — арестуют. «Позволь-те, вы хотели в таком виде куда-нибудь?» — говорит мастер. «Плевала я на это», — отвечает Наташа.

(В последней редакции романа: «— Ты хоть запахнись, — крикнул ей вслед мастер. — Плевала я на это, — ответила Маргарита уже из коридорчика». «Плевала я на это» — было неповторимым и восхитительным выражением Елены Сергеевны, вот не знаю, Маргаритой заимствованное у нее или ею — у Маргариты.)

И вином, присланным Воландом, фалернским вином, Азазелло потчует здесь не только мастера и Маргариту, но и Наташу. И Наташу возвращает к жизни первой:

«Три отравленных затихли, а Азазелло начал действовать.

Отшвырнув ногой осколки разбившегося Наташиного стакана в угол, из шкафа достал новый, наполнил его тем же вином, сел на корточки, разжал зубы Наташи, влил в рот глоток его.

Тогда Наташа открыла глаза, сперва бессмысленно обвела ими комнату, но свет в них быстро вернулся. Азазелло поднял ее на ноги, и она ожила.

— Не медли, пора! Мы долго возились здесь, — приказал ей Азазелло, и Наташа, поставив одну ногу на стул, перенесла легко другое колено на подоконник и через секунду была в садике. Там, роя землю копытом, стоял черный, как ночь, конь, в седле с золотыми стременами. У повода его был черный мрачный всадник в плаще, со шпагой, в шпорах. Он держал под уздцы нетерпеливого злого коня, поглядывал на окошки подвала. Лишь только Наташа выскочила из окна, всадник легко вскочил в седло, вздернул Наташу вверх, посадил ее на луку, сдавил бока коня, и тот проскочил между двумя липами вверх, ломая молодые ветви, и исчез, став невидимым».

И только после этого Азазелло обращается к поверженным любовникам…

В последней редакции романа, как известно, 32 главы (не считая эпилога). В четвертой редакции их 30. Еще не разделена на две глава «Погребение» («Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа») и нет очень важной главы «Судьба мастера и Маргариты определена».

Точнее, ряд деталей этой главы имеется. Терраса, с которой Воланд смотрит на Москву («В вышине на террасе самого красивого здания в Москве, построенного очень давно, на пустынной террасе, на балюстраде которой возвышались гипсовые вазы, на складной табуретке сидел черный Воланд неподвижно и смотрел на лежащий внизу город. Его длинная и широкая шпага была воткнута между двумя рассевшимися плитами террасы, так что получились солнечные часы»). И Коровьев и Бегемот появляются на этой террасе после устроенных ими пожаров. Но явления Левия Матвея нет. Нет и фиолетового рыцаря, игравшего аналогичную роль в редакции предшествующей (второй) и редакции последующей (пятой). Воланд не получает «распоряжения» о судьбе мастера и Маргариты. Здесь их судьбу решает он сам — он, у кого они просили помощи и защиты…

И еще небольшая подробность четвертой редакции: Булгаков попробовал ввести здесь в свиту Воланда Геллу. Она стоит рядом с Воландом на террасе высоко над городом, тоже в черном плаще, и смотрит на радугу. И затем вместе со всей кавалькадой покидает город: «Кони рванулись, и пятеро всадников и две всадницы поднялись вверх и поскакали… Гелла летела, как ночь, улетавшая в ночь…»

В дальнейшем Геллу из этого полета в вечность Булгаков убе-рет, навсегда оставив ее на земле… И занимательный рассказ В. Я. Лакшина, с ссылкой на Е. С. Булгакову, о том, что писатель якобы просто «забыл» Геллу на земле («Однажды я передал Елене Сергеевне вопрос молодого читателя: в последнем полете свиты Воланда, среди всадников, летящих в молчании, нет одного лица. Куда пропала Гелла? Елена Сергеевна взглянула на меня растерянно и вдруг воскликнула с незабываемой экспрессией: „Миша забыл Геллу!!!“»[21], не более чем художественный домысел.

Уж Елена-то Сергеевна, работавшая с текстами романа — причем особенно внимательно с концовкой четвертой редакции, поскольку искала здесь решения для поврежденного в дальнейшем абзаца, — очень хорошо знала, что в четвертой редакции Гелла улетала с Воландом, а в пятой автор оставил ее на земле. И не могло быть иначе! Если Воланд и его спутники созданы из лунного света, звездных искр и лилового цвета ночи, то Гелла — тоже ночь, но сотканная не из красок и искр неба, а из ночных запахов России, ее болот и туманов.

Вот почему Гелла остается на земле.

…Четвертая редакция романа пострадала не в меньшей степени, чем первая и вторая, от самоуправства тех, кто должен был хранить булгаковские архивы, но мы не будем на этом останавливаться.

Судьба мастера

Неизвестно, как предполагалось закончить роман в первой редакции. Может быть, уже тогда писателю мыслился ночной полет черных коней — на запад, туда, где среди голых безрадостных скал вечно сидит спящий Понтий Пилат, пробуждающийся раз в год, в весеннее полнолуние?

В «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона, которым так часто пользовался Булгаков, непосредственно перед статьей «Пилат (Понтий или Понтийский)» есть и другая статья под тем же названием «Пилат»: так называется вершина в Швейцарских Альпах, и со скалистой этой вершиной связана изложенная тут же, в «Энциклопедическом словаре», легенда о вечно спящем здесь и просыпающемся в весеннее полнолуние Пилате.

В промежуток времени между первой и второй редакциями романа, в 1931 году, Булгаков пишет пьесу «Адам и Ева». «…И каждую ночь, — говорит героиня, — я вижу один любимый сон: черный конь, и непременно с черной гривой, уносит меня из этих лесов!.. Конь уносит меня, и я не одна…» И далее Ефросимову о своей мечте: «А затем домик в Швейцарии, и — будь прокляты идеи, войны, классы, стачки… Я люблю тебя и обожаю химию…» И в последнем диалоге Дарагана и Ефросимова — снова Швейцария, на этот раз в сочетании со словом «покой»: «Дараган (Ефросимову). Ты жаждешь покоя? Ну что же, ты его получишь!.. Ефросимов. Мне надо одно — чтобы ты перестал бросать бомбы, — и я уеду в Швейцарию».

Где-то там, на запад (точнее, на юго-запад) от Москвы, совмещаясь с Швейцарией и, конечно, не совмещаясь ни с чем, неподалеку от мифической горы Пилат, возвышающейся над Фирвальдштетским озером, недостижимым и никогда не виденным Булгаковым, размещается его Макар u я. Макария, Блаженство, Острова блаженства — так называли древние обитель умерших героев, расположенную на земле. Булгаковский «покой»…

Были ли «черные кони» Евы и «Швейцария» Ефросимова в пьесе «Адам и Ева» отголоском первой редакции романа или всего лишь предчувствием второй? Вероятно, все-таки предчувствием. Ибо и во второй редакции писателю не все ясно с концовкой романа. Судьба Пилата решена. Он идет на соединение с Га-Ноцри:

«…Человек закричал голосом медным и пронзительным, как некогда привык командовать в бою, и тотчас скалы расселись, из ущелья выскочил, прыгая, гигантский пес в ошейнике с тусклыми золотыми бляхами и радостно бросился на грудь к человеку, едва не сбив его с ног.

И человек обнял пса и жадно целовал его морду, восклицая сквозь слезы: „Банга! О, Банга!“

— Это единственное существо в мире, которое любит его, — пояснил всезнающий кот.

Следом за собакой выбежал гигант в шлеме с гребнем, в мохнатых сапогах. Бульдожье лицо его было обезображено — нос перебит, глазки мрачны и встревожены.

Человек махнул ему рукой, что-то прокричал, и с топотом вылетел конный строй хищных всадников. В мгновение ока человек, забыв свои годы, легко вскочил на коня, в радостном сумасшедшем исступлении швырнул меч в луну и, пригнувшись к луке, поскакал. Пес сорвался и карьером полетел за ним, не отставая ни на пядь, за ним, сдавив бока чудовищной лошади, взвился кентурион, а за ним полетели, беззвучно распластавшись, сирийские всадники.

Донесся вопль человека, кричащего прямо играющей луне:

— Ешуа Ганоцри! Ганоцри!»

А судьба мастера?

В пору работы над второй редакцией романа писатель, по-видимому, предполагал показать подробно путь мастера к его последнему приюту. Была начата целая глава — «Последний путь». В ней:

«— Да, что будет со мною, мессир?

— Я получил распоряжение относительно вас. Преблагоприятное. Вообще могу вас поздравить — вы имели успех. Так вот мне было велено…

— Разве вам могут велеть?

— О, да. Велено унести вас».

Но строки эти перечеркнуты и оставлены без продолжения. В сделанных тут же новых набросках плана последняя глава помечена так: «Вот мой приют». В дальнейшем такая глава не будет написана. Будет только несколько строк — монолог-обещание Воланда. И еще один-два заключительных абзаца.

Ни в одной редакции романа — третьей, четвертой, пятой, шестой — герой так и не увидит свой вечный дом. Не войдет в него. Сладкий покой — сад с красными вишнями, усыпающими ветви деревьев, в третьей редакции (здесь действие происходило в июне) или только зацветающий — в последней, музыка Шуберта, Маргарита, возможность мыслить и даже творить — ему обещаны. Обещаны голосом Воланда. Обещаны устами Маргариты.

Тот самый сад вечности и небытия — покой — который параллельно с Михаилом Булгаковым был воспет Мариной Цветаевой («За этот ад, За этот бред, Пошли мне сад На старость лет… — Тот сад? А может быть — тот свет?»). Который так прочно восходит к мотивам русской поэзии. К Лермонтову, например («Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея, Про любовь мне сладкий голос пел, Надо мной чтоб, вечно зеленея, Темный дуб склонялся и шумел»). Или даже к Державину:

Себе построим тихий кров

За мрачной сению лесов,

Куда бы злые и невежды

Вовек дороги не нашли

И где б, без страха и надежды,

Мы в мире жить с собой могли.

Покой мастера навсегда остается обещанным ему. Только обещанным. Ибо, реализуясь, обещание стирает само себя.

Беспокоя воображение читателя, Воланд дает мастеру покой, но не свет. Эта неполнота награды отмечена уже в набросках второй редакции, дана в финале третьей («Ты никогда не поднимешься выше»), особенно остро выражена в последней редакции: «Он не заслужил света, он заслужил покой», — говорит Левий Матвей.

Почему же мастер не заслужил света? Потому ли, что не совершил подвига служения добру, как Иешуа Га-Ноцри? Или потому, что помощи и защиты просил у дьявола? Может быть, потому, что любил женщину, принадлежавшую другому? («Не желай жены ближнего твоего».) Он был мастер, а не герой.

Но был ли мастеру нужен свет? Что делать мастеру в голом свете? В самом последнем слое правки, на той же продиктованной под конец жизни странице, где Левий Матвей говорит о том, что мастер не заслужил света, вспыхивает монолог Воланда: «…Что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени?.. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом?»

Мастер получает именно то, чего так жаждет, — недостижимую в жизни гармонию. Ту, которой желали и Пушкин («Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…») и Лермонтов («Я ищу свободы и покоя»). «Покой» мастера — на грани света и тьмы, на стыке дня и ночи, там, где горит рассвет и зажженная свеча помечает любимые Булгаковым сумерки, в нем соединены свет и тень…

В третьей редакции:

«— …Ты никогда не поднимешься выше, Ешуа не увидишь, ты не покинешь свой приют. Мы прилетели. Вот Маргарита уже снизилась, манит тебя. Прощай!

Мастер увидел, как метнулся громадный Воланд, а за ним взвилась и пропала навсегда свита и боевые черные в o роны. Горел рассвет, вставало солнце, исчезли черные кони. Он шел к дому, и гуще его путь и память оплетал дикий виноград. Еще был какой-то отзвук от полета над скалами, еще вспоминалась луна, но уж не терзали сомнения, и угасал казнимый на Лысом Черепе, и бледнел и уходил навеки, навеки шестой прокуратор Понтийский Пилат».

В редакции четвертой:

«— …Там вы найдете дом, увитый плющом, сады в цвету и тихую реку.

Днем вы будете сидеть над своими ретортами и колбами, и, быть может, вам удастся создать гомункула.

А ночью при свечах вы будете слушать, как играют квартеты кавалеры. Там вы найдете покой! Прощайте! Я рад!

С последним словом Воланда Ершалаим ушел в бездну, а вслед за ним в ту же черную бездну кинулся Воланд, а за ним его свита.

Остался только мастер и подруга его на освещенном луною каменистом пике и один черный конь.

Мастер подсадил спутницу на седло, вскочил сзади нее, и конь прыгнул, обрушив осколки пика в тьму, но конь не сорвался, он перелетел через опасную вечную бездну и попал на лунную дорогу, струящуюся ввысь. Мастер одной рукой прижал к себе подругу и погнал шпорами коня к луне, к которой только что улетел прощенный в ночь воскресенья пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат».

В редакции пятой, машинописной:

«Ручей остался позади верных любовников, и они шли по пес-чаной дороге в тени лип.

— Слушай беззвучие, — говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, — слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, — тишиной. Смотри, вон впереди тот дом, про который он говорил, а уж он не обманет! Я уже вижу его стену, вижу венецианское окно и виноград, который вьется, подымаясь к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты будешь смеяться, ты будешь видеть, как горит свеча. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь.

Так говорила Маргарита, идя с мастером по направлению к вечному их дому, и мастеру казалось, что слова Маргариты струятся так же, как струился и шептал оставленный позади ручей, и память мастера, беспокойная, исколотая иглами память, стала потухать. Кто-то отпускал на свободу мастера, как сам он только что отпустил им созданного героя. Этот герой ушел в бездну, ушел безвозвратно, прощенный в ночь на воскресение сын короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат».

Не нужно обманываться лиризмом этой концовки. Мне случалось читать восторженные высказывания в критике по поводу того, что мастер за все его страдания получает наконец «вечный дом». Но среди книг, которые в последние годы работы над романом лежат у Булгакова под рукою и которыми он пользуется как справочной литературой, — сочинение Н. К. Маккавейского «Археология истории страданий Господа Иисуса Христа» (Киев, 1891), а в нем такие строки: «Вечный дом, часто употреблявшееся у евреев название для гробниц…»

Редакция пятая

Едва дописав последнюю тетрадь и, как всегда, скомкав конец в предчувствии новой работы, Булгаков начинает перепечатку романа. Менее чем за месяц, с последних чисел мая по 24 июня 1938 года он диктует пятую — первую и единственную машинописную — редакцию романа. Пишет под его диктовку Ольга Сергеевна Бокшанская.

В свое время В. И. Лосев и В. В. Петелин высказались по этому поводу так: «К маю 1938 года была закончена последняя рукописная редакция романа <…>. Но работа предстояла еще большая — необходимо было откорректировать текст перед перепечаткой. Для этого нужна была квалифицированная машинистка-редактор, к тому же с литературоведческими знаниями, поскольку Булгаков намеревался часть текста диктовать»[22]. (Подчеркнуто мною. — Л. Я.)

Авторы этого комментария исходили, разумеется, из опыта тех весьма многочисленных членов Союза советских писателей, чьи небрежно написанные сочинения обыкновенно приводили в порядок, а иногда и попросту переписывали терпеливые редакторы[23]. Что же касается Михаила Булгакова, то В. И. Лосев и В. В. Петелин, конечно, заблуждаются. Не знаю, были ли у Ольги Бокшанской литературоведческие знания и что под этим нужно понимать, но на редактирование романа «Мастер и Маргарита» она не посягала. И перед перепечаткой, и после перепечатки, и во время диктовки Булгаков корректировал свой роман сам.

В течение месяца он продиктовал роман весь — от титульного листа до последней строки о «жестоком пятом прокураторе Иудеи, всаднике Понтии Пилате», непременного слова «Конец» и обязательной даты: «24 июня 1938 года. Москва»… И по тому, как во многом совпадают знаки препинания в его рукописных тетрадях и в продиктованной машинописи, можно предположить, что нередко он диктовал и знаки препинания и деление на абзацы.

Кроме рукописи (машинописи) к этой редакции романа есть еще один ключ — ключ уникальный — письма Михаила Булгакова к жене[24].

Дело в том, что после того как они поженились, Е. С. и Булгаков не расставались. Был единственный случай — в ноябре 1936 года — когда вместе с дирижером Большого театра А. Ш. Мелик-Пашаевым Булгаков уехал на два дня в Ленинград — прослушать музыку Бориса Асафьева к опере «Минин и Пожарский» (Булгакову принадлежало либретто этой оперы). Е. С. тогда печально записывала в дневнике:

«28 ноября. …Сегодня „Красной стрелой“ они и уехали. Первая разлука с М. А. (с тридцать второго года).

29 ноября. Послала М. А. телеграмму. Ночью в два часа он позвонил по телефону. Сказал, что музыка хороша, есть места очень сильные. Что поездка неприятная, погода отвратительная, город в этот раз не нравится…

30 ноября. Послала М. А. две шуточных телеграммы. Без него дома пусто. Звонили Вильямсы, звали покутить. Нет настроения. Утром поеду на вокзал — встречать М. А.»

И вот в конце мая 1938 года они расстаются снова, на этот раз на месяц: Елена Сергеевна сняла дачу в Лебедяни, для себя и для Сергея, своего младшего сына.

У нее двое сыновей. Младший живет с Булгаковыми. В служебной анкете на вопрос о семье Булгаков отвечает так: «Жена — Булгакова Елена Сергеевна, пасынок Сергей Евгеньевич Шиловский». Старший, Евгений, красивый и серьезный мальчик, остался в доме своего отца, Е. А. Шиловского, крупного военного, теперь сказали бы: генерала, — в том самом сером доме с колоннами, в Ржевском переулке близ Арбата, из которого Елена Сергеевна ушла к Булгакову. Шиловский, в эту пору преподаватель Военно-воздушной академии имени Жуковского, снова женат, у него ребенок во втором браке, и по этой причине или по причине своей нежной привязанности к матери Евгений (Женя, Женюша, называла его Елена Сергеевна) часто бывает у Булгаковых в Нащокинском переулке.

К мальчикам, обоим, Булгаков относится с нежностью, особенно любит (неудовлетворенное отцовство!) младшего. В дневниках Елены Сергеевны часты такие записи:

«…М. А. каждый вечер рассказывает Сергею истории из серии „Бубкин и его собака Конопат“. Бубкин — воображаемый идеальный мальчик, храбрец, умница и рыцарь… Вечером, когда Сергей укладывается, Миша его спрашивает: „Тебе какой номер рассказать?“ — „Ну, семнадцатый“. — „Ага. Это, значит, про то, как Бубкин в Большой театр ходил с Ворошиловым. Хорошо“. И начинается импровизация» (1933).

«Сегодня М. А. лежит целый день — дурно себя чувствует. Читает Сергею Киплинга» (1934).

«Сегодня, шестого, и Екатерина Ивановна и Фрося — выходные. Мы одни, втроем… Сначала он занимался с Сергеем уроками, потом учил его шахматам» (1934).

«Сережа учится на фортепиано. У него очень хороший учитель, а кроме того, дома с ним много занимается Миша и немного — я» (1935).

А Сережины каракули в черновых тетрадях «Мастера и Маргариты»!..

Тетрадь 7.3 (третья редакция, 1936). В этой тетради один из блистательных вариантов последней главы («Последний полет»), планы, выписки о древней Иудее… А на чистом листе — во всю страницу — детский рисунок: очень желтый дом под красной крышей, кудрявые пароходные дымы из труб и желтая дорожка к дому… Если бы это была просто шалость, Булгакову ничего не стоило бы выдрать испорченный лист, как беспощадно выдирал он из своих тетрадей свои собственные не устраивавшие его листы. Но рисунок оставлен, и значит, рисунком был очень доволен не только художник, но и хозяин тетради…

И прямо в тексте. Четвертая редакция романа, тетрадь 7.9, глава «На Лысой Горе. (Казнь)». Вверху страницы окончание фразы — одинокое слово «смерть». (Это Левий требует, чтобы Бог «послал Иешуа смерть».) Слово продолжено Сережиной рукою: «Потапу буржую!!!» — и восклицательные знаки до конца строки. (Шуточка ребенка 30-х годов.) Ниже — профиль мужчины с дымящейся папиросой во рту. Сережа явно рисует с натуры, стоя слева. По этой причине профиль на листе получается, так сказать, лежащим. Подпись: «рисовал по потапиной прозбе». А далее — с соответствующим пробелом, чтобы не нарушать восприятие рисунка — продолжение великого романа: «Открыв глаза, он убедился в том, что на холме все без изменений…»

Та же редакция, тетрадь 7.11. Может быть, один из дней, когда Елена Сергеевна отсутствует, а «Лоли», Сережина воспитательница, выходная. Булгаков и Сергей, оба, расписываются вверху страницы, над первой строкой. Правее, уверенное — М. Булгаков, левее (детский почерк, перо с нажимом — С. Шиловский. А далее роман, прямо с середины фразы: «[Музыканты в красных куртках остервенело вскочили при появлении] …Маргариты и ударили сумасшедшую дробь ногами. Дирижер их согнулся вдвое…» — описание джаза на великом балу у сатаны…

Отношение Булгакова к мальчикам волновало Елену Сергеевну и очень трогало то, что старший, Евгений, явно тянулся к Булгакову.

В 1938 году Евгению шестнадцатый год, Сергею — двенадцатый. Дача в общем традиционно снимается для Сергея, и при других обстоятельствах его можно было бы отправить, как бывало прежде, с «Лоли» — Екатериной Ивановной Буш. Но отдых на этот раз донельзя необходим Елене Сергеевне, и это слишком хорошо знает Булгаков. Все его замыслы и все его катастрофы прокатываются через ее сердце. Очередным и последним по времени ударом стало крушение либретто «Минин и Пожарский»: Асафьев так и не закончил оперу, а оперному либретто, не ставшему либретто оперы, не суждена жизнь… Елену Сергеевну замучили бессонница и головные боли. Булгаков — он ведь был врач — в конце концов запретил ей какие бы то ни было медикаменты и требовательно назначил свежий воздух и прогулки…

В конце лета, вернувшись в Москву, Е. С. запишет в дневнике: «Что помню? Бешеную усталость весной. Отъезд мой с Сергеем, Лоли и Санькой (сыном Калужского) в Лебедянь. Приезд туда М. А. (и Женички — тоже) — когда все было подготовлено — комната, без мух, свечи, старые журналы, лодка… Изумительная жизнь в тишине».

Она уехала — и все звала его к себе письмами и телеграммами. Звала туда, где подсолнухи под солнцем, река и лодка на реке (он очень любил греблю), совершенно отдельная комната и вожделенная тишина (та самая, которую мы услышим в конце романа: «…и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, — тишиной»).

И он поедет в Лебедянь — но не раньше, чем продиктует последнюю точку в романе. А пока пишет письма — чудо, сопровождающее пятую редакцию романа. Почти ежедневные письма, открытки и телеграммы. Иногда дважды и даже трижды в день… Единственный в биографии Булгакова момент, когда мы можем послушать, как в процессе своей работы он рассказывает о процессе этой работы.

30 мая 1938 года: «…Роман уже переписывается. Ольга работает хорошо. Сейчас жду ее. Иду к концу 2-й главы»,

31 мая: «…Пишу 6-ю главу, Ольга работает быстро. Возможно, что 4-го июня я дня на четыре уеду с Дмитриевым и Вильямсом. Хочу прокатиться до Ялты и обратно.

Бешено устал. Дома все благополучно. Целую нежно. Твой М.»

1 июня: «Моя дорогая Лю! Вчера я отправил тебе открытку, где писал, что, может быть, проедусь до Ялты и обратно. Так вот — это отменяется! Взвесив все, бросил эту мыслишку. Утомительно и не хочется бросать ни на день роман. Сегодня начинаю 8-ю главу. Подробно буду писать сегодня в большом письме…»

В ночь на 2-е июня: «Сегодня, дорогая Лю, пришло твое большое письмо от 31-го. Хотел сейчас же после окончания диктовки приняться за большое свое письмо, но нет никаких сил. Даже Ольга, при ее невиданной машинистской выносливости, сегодня слетела с катушек.

Письмо — завтра, а сейчас в ванну, в ванну.

Напечатано 132 машинных страницы. Грубо говоря, около 1/3 романа (учитываю сокращение длиннот)…

Постараюсь увидеть во сне солнце (лебедянское) и подсолнухи. Целую крепко. Твой М.»

Глава 2-я — «Понтий Пилат». Глава 6-я — «Шизофрения, как и было сказано». Глава 8-я — «Поединок между профессором и поэтом». 132 страницы машинописи — первые девять глав… Перепечатка идет с головокружительной быстротой: Булгаков неоднократно переписывал первые главы и знает их наизусть.

«Моя дорогая Лю!.. — пишет он в одном из этих писем. — Сейчас наскоро вывожу эти каракули на уголке бюро — всюду и все завалено романом…»

Всюду и все — значит, извлечены не только шесть тетрадей четвертой редакции, с которых он диктует Ольге, но и другие рукописи, в числе которых, може быть, навсегда исчезнувшие для нас… Рукописи на столе, на бюро… Тетрадь с выписками («Роман. Материалы»)… Вероятно, были еще какие-то выписки… Книги с закладками… Книги, распахнутые на нужной странице… Может быть, книга «горбом», вверх корешком, в кресле… Надо думать, сняты с полки отдельные тома Брокгауза и Ефрона… Ренан, Фаррар… Статьи Маккавейского… Недавно попавший в поле зрения А. Барбюс с его книгой «Иисус против Христа»…

Ольга, вероятнее всего, пишет в большой комнате — на рабочем столике Елены Сергеевны. И если так, то Булгаков ходит по комнате с тетрадью в руках… Останавливается у окна… Рассеянно смотрит на улицу… Прямо на ходу — с голоса — идет густейшая стилистическая правка… Временами он лежит на диване, закинув руки за голову, и диктует целые страницы заново, не заглядывая в тетрадь… Он любил диктовать лежа.

2-е июня, днем: «Дорогая моя Лю!

Прежде всего ты видишь в углу наклеенное изображение дамы, или точнее кусочек этой дамы, спасенный мною от уничтожения. Я думаю постоянно об этой даме, а чтобы мне удобнее было думать, держу такие кусочки перед собою…»

В левом верхнем углу листа вклеен кусочек разорванной фотокарточки. Можно узнать печальный, чуть косо поставленный, наружным уголком книзу, глаз и уставшее, здесь не очень-то красивое лицо Елены Сергеевны.

«…Начнем о романе. Почти 1/3, как я писал в открытке, перепечатана. Нужно отдать справедливость Ольге, она работает хорошо. Мы пишем по многу часов подряд, и в голове тихий стон утомления, но это утомление правильное, не мучительное.

…Остановка переписки — гроб!

Я потеряю связи, нить правки, всю слаженность. Переписку нужно закончить, во что бы то ни стало.