– Хочешь сётю?
Я бессильно киваю. Она наливает выпивку и ставит передо мной.
Я медленно протягиваю руку к стакану и автоматически подношу его ко рту. Резкий запах алкоголя ударяет в нос, напоминая о застрявшем в горле отчаянии.
– Вот оно как… – вырывается у Аки, и она переводит взгляд на меня.
– Я одну странную вещь вспомнил, – говорю я с усталой усмешкой. Удивительно, каким жутким и старым может быть мой голос.
– Какую?
– Я про «Сердце».
– Что?
– «Сердце», роман Нацумэ Сосэки
[11]. Читала, наверное?
Она смотрит на меня с недоумением.
– Читала, но какое это имеет отношение?..
– Меня там одно место очень впечатлило. Учитель пишет письмо, в котором рассказывает, что в молодости он отбил у товарища девушку, которую тот любил. После этого товарищ покончил с собой.
– А-а…
Я чувствую, как с каждым сказанным словом становится легче, и продолжаю:
– Учитель обнаружил его мертвым. Увидев, что товарищ свел счеты с жизнью, он интуитивно понимает, что совершил непоправимое – убил своего друга.
– Да-да, я помню эту сцену.
– В романе есть какая-то фраза, точно не помню, но смысл такой: Учителю показалось, что он увидел свое будущее в луче темного света. У него возникло предчувствие, что смерть товарища будет отбрасывать мрачную тень на всю дальнейшую жизнь. У меня сейчас похожее ощущение. Будущее в луче темного света. Понимаю, что чувствовал Учитель, сопереживаю ему. Сочинение могу сейчас по «Сердцу» писать.
Я насмешливо улыбаюсь над собой, Аки поддерживает меня тихим смешком:
– Вот уж не думала, что ты про «Сердце» вспомнишь.
– Первый раз в жизни от литературы польза.
– Польза ли?
Теперь мы оба издаем смешок. Видимо, это реакция на испытанное потрясение. Смех получился искусственный и неестественно жизнерадостный. Видимо, человек не может все время находиться в напряжении, ему требуется разрядка.
– Черт знает что! Неужели я убил своего отца?
– Ну что ты, Хиро!
Со стороны эта сцена выглядит довольно гротескной и совершенно неуместной, но сдержать смех у меня никак не получается.
– Всё в порядке!
В ее голосе чувствуется какой-то дискомфорт.
Я поднимаю на нее взгляд.
Аки рассеянно смотрит в окно.
В ее профиле я не замечаю напряжения, которое только что было на ее лице. Она больше не похожа на бледную, как мел, женщину, излагавшую мне свою версию.
– Завтра мы уедем отсюда и обо всем забудем. Все наладится. Людям свойственно забывать даже самые тяжелые минуты. Разве не так?
Слова Аки попадают в цель.
Я вглядываюсь в ее лицо, пытаясь отыскать в нем признаки осуждения, но ничего не нахожу. Комок отчаяния где-то растворяется, и его место занимает чувство вины, заполняющее грудь.
Она не обвиняет меня. Ни в чем.
Она предпочла меня Юдзи Такасиро. Я принял это как должное, потешил свое самолюбие, но после того, как вдоволь насладился вкусом победы, она стала мне неприятна, и теперь я собираюсь оттолкнуть ее ради другой женщины.
Я пытаюсь представить себе Мисако, но получается плохо. Голова занята событиями годичной давности, которые живо встают передо мной. Может быть, поэтому Мисако представляется мне существом из другого мира.
Думая о ней, я чувствовал себя в безопасности. Наступало умиротворение, появлялось ощущение чистоты, правильности поступков. Она стала для меня убежищем. Больше всего на свете мне хотелось покинуть эту комнату. Я понимал, что эта ночь последняя, но ничего не мог с собой поделать – этот прощальный «банкет» нагонял тоску.
И все же…
* * *
Где-то в глубине души вдруг начинает вытягивать шею какая-то туманная муть.
А смогу ли я жить по-настоящему спокойно, если уйду к Мисако?
Я чувствую холодок. Я еще не задавал себе этого вопроса.
Если человек ведет жизнь, полную опасностей, он мечтает о том, чтобы найти себе убежище, – но когда опасности уйдут, не превратится ли сидение в этом убежище в болезненное испытание?
Если безопасная жизнь станет нормой, вытерплю ли я этот мир и покой?
Дрожь пробежала между лопатками.
Дурное предчувствие.
Интуиция подсказывает, что в будущем я причиню Мисако боль. То уродливое, что сидит во мне и о чем она пока не знает, жестоко ранит ее, заставит плакать, съежиться под ударом и в конце концов разрушит ее жизнь.
Это мрачное предчувствие насквозь пронзает меня, напомнив сюжет из Нацумэ Сосэки.
И что самое ужасное, в этот момент я был до физической боли уверен, что интуиция сработает.
– Знаешь, и все-таки в каком-то смысле я счастлива, – повернувшись ко мне, вдруг говорит Аки с улыбкой.
– Что?!
Не ослышался ли я? Она сказала: «счастлива»? А что такое счастье?
Она опускает голову и тихо смеется.
– Сказать по правде, я не понимаю, почему он погиб. Но это точно как-то связано с нашим появлением.
В ее глазах я вижу непонятный восторг.
– Мы с тобой несем ответственность за его смерть. Мы соучастники, разделяющие вину за случившееся. Это останется в нас надолго. И в каком-то смысле это делает меня счастливой. Сердишься? Думаешь, я сошла с ума? Не бойся, я не обижусь.
Она серьезно взглянула на меня.
– И все-таки я счастлива. Потому что разделяю с тобой ужасную тайну, о которой нельзя говорить никому.
По телу пробегает дрожь, смешанная с эйфорией от испытанного удовольствия.
Она все еще думает обо мне. Я убедился в этом, мое подленькое самомнение удовлетворено.
– Смерть – это загадка.
Аки снова рассеянно смотрит в окно.
– Хотя у нас ситуация не такая, как в книжке Нацумэ Сосэки, ты не зря ее вспомнил. Покончив с собой, товарищ Учителя привязал его к себе на всю жизнь. С нами то же самое. Отец, пока мы с ним не встретились, был для нас всего лишь абстрактным словом, но теперь мы связаны с ним до конца жизни. Только потому, что он умер на наших глазах.
Так и есть. Она права.
Последние мгновения до сих пор крепко засели у меня в голове.
А комок отчаяния застрял где-то внутри тела.
Эти ощущения всегда будут со мной. Это совершенно ясно.
– А что если это сделала я?
Голос Аки вдруг становится тише.
Я непроизвольно поднимаю на нее глаза и застываю.
В них появился странный блеск, которого я прежде не видел.
– Хиро! Если я умру, ты меня не забудешь?
– Что ты городишь?
Я пробую придать своему голосу суровости, но ничего не получается. Он звучит скорее испуганно, чем сердито.
Из горла Аки вырывается смешок.
– Если я прямо здесь – нет, завтра утром, перед нашим расставанием, или после него – возьму и умру, ты долго будешь обо мне помнить? Смогу ли я удерживать тебя всю твою жизнь?
Она говорит как дразнит, но в голосе слышатся серьезные нотки.
– Брось дурацкие шутки! – говорю я, а рука непроизвольно шарит по татами.
Я ищу свой складной нож и не нахожу.
Глава 16
Взяв его нож и сунув себе в карман, я ни о чем особо не думала.
Зачем я это сделала? Отчасти из-за того, что терпеть не могла привычку Хиро оставлять нож где попало. И еще мне хотелось снова подержать в руках эту изящную компактную вещицу.
Но самая главная причина, видимо, заключалась в том, что это его вещь и на ней выгравировано его имя.
Хочу оставить что-нибудь на память. Ему достанется сережка, которую я сунула в сумку, а мне ничего. Это несправедливо.
Улучив момент, когда он не смотрел на меня, я быстрым движением незаметно сунула нож в карман хлопчатобумажной юбки.
Он оказался тяжелее, чем я думала. Во мне все затрепетало от страха, смешанного с чувством триумфа.
Прежде я часто дарила Хиро подарки, а он мне. Любимые компакт-диски, сладости, книги, фотографии, разные сувениры. Когда люди сближаются, у них возникает потребность одарять друг друга разными мелочами. Всякий такой обмен оставляет след одного человека в мире другого и ведет к постепенному расширению взаимного присутствия в жизни каждого их них. Постепенно люди становятся дороги друг другу. Так должно было произойти и с нами.
Но теперь все это больше не нужно. Возможно, следы, оставленные мной в его жизни, вызывают у него лишь отвращение. Очень сомневаюсь, что он возьмет в свой новый дом все подаренные мной рубашки, носовые платки и галстуки.
Его шкаф заполнят вещи, которые выберет она.
Совсем другие вещи. А интерьер квартиры, где они поселятся, будет мягким и безыскусным, напоминающим ветерок, который задувает в начале лета.
Она не станет к нему приставать, сидеть с мрачным видом, изводить, как это делаю я. Вот какую девушку он выбрал. Она не будет для него ношей.
Мое сердце готово разорваться.
Что-то извивается и копошится на дне моей темной души, поднимая грязные брызги. Будто в задней части позвоночника развивается абсцесс, там что-то тлеет, распространяя вонючий дым.
Я ненавижу эту девушку за то, что она начинает с Хиро с чистого листа. За ее веру в то, что только ее всегда окружает красота. Она убеждена в том, что никакая грязь ее не коснется, потому что не имеет к ней отношения. Она верит в это безоговорочно, и за это я ее ненавижу.
«Как твои дела? Всё в порядке?»
Передо мной встает картина, как она встречает этими словами Хиро в прихожей, склонив голову в легком поклоне и глядя на него невинными глазами, говорящими: «Я так за тебя волнуюсь!» И мне хочется закричать.
Он ласково улыбается в ответ и гладит ее по щеке:
«Всё хорошо».
Я понимаю, как смешно и глупо выглядит со стороны человек, рисующий в голове такие сцены и исходящий злостью, но ничего не могу с собой поделать.
Несмотря на то что избранница Хиро ничего не знает о нем и обо мне. Не знает о грузе времени, которое мы прожили вместе, о нашей взаимной привязанности, раздорах и тупиках. Вообще ничего.
Говорят, ревности без любви не бывает. Возможно, так оно и есть, но как же остро и неожиданно пронзает меня это чувство даже сейчас. Время оно не выбирает и причиняет жестокую боль, которая, кажется, способна раздавить все тело.
Ревности без любви не бывает. Но о какой любви речь? Та, что у меня, на самом деле не должна существовать.
Я медленно делаю глубокий вдох.
Перехватывает горло. Трудности с дыханием возникают всякий раз, когда меня охватывают малопривлекательные эмоции.
Надо переключиться на что-то другое.
Дрожащей рукой плеснула в свой стакан сётю.
Да! Пусть сейчас у них все хорошо, но в конце концов она увидит, что ничего не знает о Хиро, что у них нет ничего общего. Он никогда не станет обсуждать с ней наши с ним отношения. Потому что в противном случае и он, и она тоже окажутся в аду.
И все же втайне я надеюсь, что кое-что сорвется у него с языка.
На их пути к счастью там и сям заложены мины.
С ней произойдет то же самое, что со мной, когда я прикоснулась к появившемуся у Хиро шарфу и все поняла. За первой крошечной трещиной, которая пройдет по фасаду их отношений, станут возникать и другие. Через них начнут прорастать семена сомнений и подозрений, которые мало-помалу будут накапливаться. А не скрывает ли он что-то? А не может ли та сторона его я, о которой мне неизвестно, оказаться больше, чем я представляю? Подобные подозрения могут посетить ее в самый неподходящий момент, например, когда она будет вешать полотенце на сушку или ждать включения компьютера.
С Хиро будет происходить то же самое.
Я знаю его темную сторону, которая заперта от других людей в комнате, куда есть ход только ему. Мне неведомо, что находится за дверью в эту комнату, но я видела эту дверь.
Как долго он сможет терпеть ее простодушие?
Он сидит передо мной, и в душе его холод.
* * *
Если для меня оказалась невыносимой непогрешимость Юдзи, то Хиро не может не стыдиться темных уголков своей души, не чувствовать свою вину.
Это чувство будет накапливаться и постепенно выплескиваться наружу. Отчасти потому, что он больше не сможет удерживать его в себе и сам намеками даст это понять.
В какой-то момент она попросит от него объяснений и вынудит его говорить.
И он, устав держать все в себе, воспользуется ее просьбой как предлогом (зная его, могу сказать, что он обвинит во всем ее), чтобы выложить правду.
Я получаю удовольствие от собственных жестоких фантазий. Представляю их лица – она опустошена, ему неловко.
Эти подленькие мелкие мысли ранят меня, но я нахожу в них удовольствие и ничего не могу с собой поделать.
Постепенно их жизнь начнет меняться. Тени прошлого с каждым днем становятся все гуще, и они начинают шарахаться от этих теней.
Она видит себя в ученом мире. Думает, он создает специально для нее зону безопасности. Считает, должно быть, что ее единственную не коснется жестокость, что у нее всю жизнь будет работа, которой она будет заниматься под защитой ученого мира, и что ей никогда не суждено испытать ревность и подозрения, которые существуют только во внешнем мире.
Раньше я тоже так думала.
Любовные треугольники, ссоры влюбленных, набившие оскомину банальные любовные истории, кочующие из одного телесериала в другой, дурацкие слухи, распускаемые участниками телешоу… Было время, когда я считала все это полной ерундой, не имеющей ко мне отношения.
Сейчас остается лишь горько посмеяться над своим невежеством и кичливостью, а буря поднимающихся во мне эмоций сбивает с толку, причиняет боль, не дает устоять на ногах, подобно тому как волны, одна за другой упрямо набегающие на берег, мочат ноги, хватают за лодыжки, погружая их в песок, мешают идти, заставляют падать раз за разом. Ошеломленная, я вижу, что подол моей юбки, который, как мне казалось, всегда будет чистым, весь в песке и промок.
Сейчас я в море.
Плыву и наблюдаю за наивной девицей, которая верит, что песок вечно будет оставаться сухим и она никогда не промокнет.
Но это продлится недолго. Вот-вот появится новая волна и докатится до тебя, говорю я. Захлестнет твои ноги, напугает. И ты наконец поймешь. Что настоящее место женщины – в море. Там, где борьба с водной стихией, когда ты захлебываешься, глотаешь соленую воду, пытаясь плыть против течения, – это есть то, чем обречен заниматься наш пол.
* * *
– Брось дурацкие шутки! – повторяет Хиро резко и сердито.
– Какие шутки? – огрызаюсь я. – Разве на такие темы шутят?
Видимо, почувствовав серьезные нотки в моем голосе, он замолчал. Но через несколько секунд самообладание к нему вернулось:
– Не хватало мне еще раз потерять родного человека.
Его голос звучит слабо; я не ожидала от него это услышать. Поднимаю глаза и смотрю на него.
Родного… Я чувствую в этих словах какое-то малодушие. Заговорил так об отце, которого мы потеряли год назад, хотя всего несколько минут назад отзывался о нем без всякого уважения.
Прочитав на моем лице немой вопрос, он отводит глаза.
– Я хотел сказать: с мамой дело плохо.
– Погоди! Как?!
Ничего подобного я не ожидала услышать. Все мое раздражение куда-то испарилось.
– Давно?
– Месяц назад с ней случился удар, с тех пор она в больнице.
Я непроизвольно наклоняюсь к нему.
– Что с ней?
– Кровоизлияние в мозг. У нее уже было одно, в легкой форме, но сейчас ситуация нехорошая.
– Она в сознании?
– Угу. Но почти все время спит. Реагирует и разговаривает, только очень медленно.
Мы оба умолкаем.
– Прошел месяц. Почему ты мне раньше не сказал?
В конце концов, она ведь и моя мать тоже, пусть только биологическая.
Встретив мой укоризненный взгляд, он горько улыбается в ответ:
– Ты знаешь, почему.
Конечно, я понимаю, что он хочет сказать.
Он встречался с моими родителями, а я с его родителями – нет. Мать не пожелала меня видеть.
Дочь, которую она бросила двадцать лет назад. Оставила себе сына, а второго ребенка отдала чужим людям. Я понимаю, почему она не хотела встречаться с дочерью, от которой отказалась. Я ничуть не обижаюсь на нее. Родители не возражали против нашей встречи, однако я не чувствую в ней необходимости. Такая вот ситуация с обоюдного согласия. Нет смысла навещать ее только потому, что она больна.
С точки зрения логики все понятно, можно представить, почему Хиро колебался, говорить мне о матери или нет. И все же я была недовольна, потому что он, скорее всего, не раз бывал у нее в больнице, а я ничего не заметила. Это раздражало.
– Ну и как она? Самочувствие как? – спрашиваю я, подавляя недовольство.
«Не хватало мне еще раз потерять родного человека».
Его голос звучит у меня в голове. Похоже, он в самом деле боится потерять мать, поэтому эти слова и сорвались у него с языка. Надежд на выздоровление мало.
– Ничего хорошего, – отвечает он коротко и продолжает: – Ей нужен абсолютный покой. Врачи боятся, что даже легкое движение может вызвать еще одно серьезное кровоизлияние. Оперировать сложно, велика вероятность, что хирургическое вмешательство только ухудшит ее состояние. Остается только покой, но так из нее силы уходят.
– Но как же так?
Это все, что я смогла из себя выжать.
– А как с уходом?
Что ни говори, а в больнице пациенты очень нуждаются в помощи родных. Я слышала, что отчим Хиро – человек очень добросовестный. Представляю, как ему тяжело.
– Нормально. Отец очень много делает, – говорит он, чуть кивая. – Кроме того, Мисако иногда ее навещает.
Еще один неожиданный удар застает меня врасплох. Ненависть, которую я все время старалась сдерживать, в одно мгновение прорывает плотину и растекается по всему телу.
Все понятно. Мать не хочет видеть свою настоящую дочь. И я не обязана идти к ней в больницу. А она – невеста Хиро и станет ему родным человеком. Поэтому он и просит ее ухаживать за матерью.
Я срываюсь на крик:
– Позволь мне увидеть ее!
Он удивленно смотрит на меня.
– Позволь! Хоть одним глазом. Я ничего говорить не буду. Может, я больше никогда ее не увижу. Поэтому прошу: дай на нее взглянуть.
– Это… – запнулся он и отвел глаза.
«Не хватало мне еще раз потерять родного человека».
Я вижу в них замешательство и чувствую потрясение. Его нерешительность свидетельствует о том, что мать совсем плоха.
– Ну пожалуйста.
Я пододвигаюсь к нему, но он молчит.
Глава 17
Увидев лицо Аки, я очень пожалел, что не сумел удержать язык за зубами.
Идиот!
Испугался, что тот человек, возможно, погиб из-за моей неосторожности, вот и размяк, разболтался.
Рассказывать ей о маме я вообще не собирался.
Мама не хотела видеть Аки, потому что глубоко раскаивалась в том, как поступила с ней. Таким образом она заявляла о своей ответственности за то, что сделала с дочерью. Она была беспощадна к себе.
Я думаю, Аки это понимала, поэтому ни разу не выразила желания повидаться с мамой. Кроме того, она переживала и за своих приемных родителей. Какой смысл встречаться с родившей тебя матерью, если все равно уже ничего не исправишь? Только мучать себя лишний раз. Предположим, они бы встретились. Что бы возникло у Аки в голове? Человек есть человек. Появились бы всякие ненужные мысли. О потерянных годах, о том, как бы все могло быть, если бы… Так что для душевного спокойствия обеих лучше было бы не видеться.
Но я трус. Вот гляжу на Аки и сам себе противен.
Если человек может быть бессердечным до конца, это логично. В этом есть смысл, но есть и определенная слабость. Я не в состоянии держать все в себе, стараюсь до последней минуты, но в конце все-таки даю слабину. Когда до решающего момента остается совсем немного, перекладываю решение на других. Вот такой я тип.
И в том, что мы с Аки пришли к этому дню, тоже моя вина. Тайком я пытался найти повод, чтобы подвести черту под жизнью, которую мы вели, да так, чтобы в конечном итоге не оказаться свиньей. И она мне этот повод предоставила. И получилась, что соскочить захотел я, а виновата вроде она.
Я подтолкнул ее к тому, чтобы она выдавила из себя решающие слова, а потом поставила точку на проведенных вместе днях, решив обратиться в бегство.
Но еще болезненнее – понимание того, что отвращение, которое я к себе испытываю, – это не более чем попытка создать себе алиби. Во мне сидит расчетливость. Именно эта часть моего «я» решает, что я должен внушать себе отвращение, поэтому я делаю вид, что живу с этим чувством. Лишь делаю вид, и это приносит облегчение, позволяя оправдать себя в глазах других людей.
На самом деле я не испытываю ни вины, ни неприязни к себе.
Я ничего не испытываю. Да, вообще ничего, кажется.
Скажу больше: я не чувствую вины даже за то, что тот человек, возможно, погиб по моей вине. Только шок.
* * *
Я уже смирился с тем, что мамы скоро не будет.
Если бы она попала в больницу впервые, шок для меня был бы сильнее, но с ней случился уже второй удар, и я смирился с неизбежностью.
На наше счастье, отец оказался докой в домашних делах и справлялся с ними без труда. Среди людей его поколения такие встречаются редко. Он навещал маму в больнице, делал все по дому. Короче, помощь от него была огромная.
Мы оба в душе понимали, что мама домой не вернется, но, конечно, не говорили об этом. Мама тоже наверняка это чувствовала, но при этом не показывала ни тревоги, ни страха.
Она очень спала с лица и все время пребывала в полудреме, но иногда просыпалась, и мы разговаривали. В эти минуты ее глаза полны такого покоя и умиротворения, что даже страшно становится.
Я спросил: может, она хочет кого-то видеть?
Так разговаривают с родным человеком, когда знают, что ему уже немного осталось. Время, чтобы утешать и подбадривать, прошло, и надо было многое обсудить с мамой, пока она в сознании.
– Нет, – не задумываясь ответила она.
Я внимательно посмотрел на нее, стараясь понять ее истинные намерения, но так и не смог ничего прочитать в ее глазах.
– Хорошо, я понял, – кивнул я, хотя все еще колебался. Было всего одно имя, о котором я должен был спросить.
– А Тиаки? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал естественно.
Мама медленно покачала головой из стороны в сторону и проговорила твердо:
– Не говори ей об этом.
Об этом? Что она имела в виду? То, что она в больнице, что времени остается мало, или…
Я хотел спросить ее, но так и не смог ничего сказать.
Выражение маминого лица совершенно не изменилось при упоминании Тиаки. Какое-то время она смотрела в потолок и потом вдруг сказала:
– Я перед вами виновата. Я плохо поступила.
Ясно, что она имела в виду и меня, и Тиаки, но что она понимала под словом «плохо»?
– Почему? Что плохого ты сделала?
Я старался, чтобы голос не выдавал мой интерес. Чувствовал, что, если я перегну палку, добиваясь ответа, мама закроется и больше ни слова не произнесет на эту тему.
– Я никогда не думала, что случай вас сведет. Она…
Тут я невольно наклонился к ней ближе, потому что она как бы разговаривала сама с собой и ее было плохо слышно. Но этого оказалось достаточно.
Мама остановилась, взглянула на меня и сказала:
– Не говори Тиаки. Подожди, пока все кончится.
Теперь я все понял. Я могу сказать Тиаки, когда мамы не станет.
– Понял. Сделаю, как ты хочешь, – пообещал я.
– Здравствуйте! – послышался у двери мягкий голос.
Это была Мисако. Мы с мамой поздоровались с ней.
После того как маму положили в больницу, Мисако несколько раз приходила со мной ее навестить, и они познакомились. Потом Мисако стало посещать ее одна.
Мы втроем поговорили на отвлеченные темы, в том числе о том, как будем жить с Мисако. Нам очень хотелось успокоить маму.
– Хорошая девушка, – тихо проговорила мама, когда Мисако ушла.
Но глаза ее оставались удивительно равнодушными.
Их взгляд поселял в душе чувство вины и тревоги.
Мама явно догадывалась, что я разыгрываю перед ней спектакль. Она видела меня насквозь – мое бессердечие и неискренность, бегство от Тиаки к Мисако и страдания, которые я причиню Мисако в будущем.
Прозвенел звонок, возвещая, что время визитов подошло к концу.
Я вышел из палаты, раздираемый противоречивыми чувствами: с одной стороны, меня, как за волосы, тянуло обратно, с другой – хотелось как можно скорее вырваться на волю.
Это было три дня назад.
* * *
– Виноват, извини. Я не собирался тебе говорить. Мама тоже просила: «Не говори Тиаки».
Я опускаю голову, понимая, что единственный способ противостоять ее упрямому натиску – это смиренно извиниться.
– Вот, значит, как…
Аки не знает, что еще сказать; на ее лице обида.
– Мама не хочет, чтобы ты переживала из-за нее. Ну, ты понимаешь…
В ответ на мою поспешную попытку как-то сгладить ситуацию она отворачивается.
Логически она все понимает, но чувствует себя отвергнутой.
Конечно, мне очень жаль, что мои опрометчивые слова так разволновали ее.
– Я еще раз у нее спрошу. Обещаю. Объясню ей, что ты хотела бы навестить ее. Подожди немножко. Я тебе позвоню. Непременно.
Я говорил искренне, и это возымело действие – Аки смягчилась, хотя и неохотно.
– Хорошо. Только позвони обязательно.
– Окей.
По лицу Аки видно, что ей неловко за свой эмоциональный порыв. Она берет стакан и делает глоток.
Став невольной причиной этого всплеска эмоций, я с виноватым видом тоже подливаю себе сётю.
– Маме приходилось очень тяжело с маленькими детьми, – помолчав, тихо говорит Аки. – И вот теперь, когда она вырастила сына, он устроился на работу и собрался жениться, могла бы наконец вздохнуть спокойно, а тут такое дело… Это несправедливо.
– Да.
Мама никогда не жаловалась, не сетовала на судьбу, но у нее, должно быть, было много претензий к первому мужу, которого больше нет на свете.
Какие чувства она испытывала к нему?
– Я тогда еще мало понимал – что возьмешь с ребенка, но у нашей семьи были финансовые проблемы, долги. И еще у мамы была младшая сестра – по-моему, я тебе о ней рассказывал. Тетушка Фунахаси. У нее с детских лет были серьезные проблемы со здоровьем.
– Ну да, – поддакнула Аки.
У ее приемных родителей было мало родственников, о них почти не говорили, поэтому как только я заводил разговор о родне, по рассеянному выражению ее лица становилось понятно, что эта тема ей не очень интересна.
– Как-то мама сказала, что женщинам в нашей семье не везет на мужчин. У тетушки Фунахаси первый муж умер, и она вышла замуж повторно.
– Хм… Не везло на мужчин? – Она громко вздыхает и добавляет серьезным тоном: – Мне, что ли, эти гены передались?
Я невольно усмехнулся:
– Ну ты скажешь.
– Я серьезно.
Она бросает на меня сердитый взгляд и продолжает:
– Но ведь ее второй муж, твой отчим, похоже, хороший человек, да и у тети твоей замечательные дом и семья. Разве нет? Так что я бы не сказала, что им не везет на мужчин. Скорее, она училась на ошибках. Если это семейная традиция, то я не против.
В ее словах нет ни иронии, ни скрытых намеков.
«Надо же!» – думаю я и смотрю на Аки. Ее взгляд устремлен куда-то вдаль.
Не на меня, не на нашу комнату, а куда-то далеко-далеко.
Это вызывает у меня что-то вроде раздражения.
Неужели я больше ничего для нее не значу? Может статься, что она, на мое удивление, покинет этот дом без сожалений. Я собирался ее оставить, а не получится ли так, что это она бросит меня?
Я представил ее во Вьетнаме.
Она стоит на ветру, который колышет ее волосы. Я вижу ее четкий профиль, осязаю исходящее от нее ощущение свободы.
Я остался в прошлом. Ее взгляд полон бодрости и свежести. Так смотрят женщины, начинающие новую жизнь.
Я вдруг чувствую себя брошенным и одиноким.