Но жизнь – не улица с односторонним движением.

Она кроется где-то там, в нашем подземелье, и хлещет из каждой нашей эмоции.

Надо просто выпустить ее на свободу.

Свободу быть.

Заключить ее в рамки – значит заточить себя в тюрьму. В итоге мы теряем нашу свежесть.

Я часто фальшивлю, не вся моя музыка гармонична.

Я даже могу показаться непоследовательным. Изменяющим самому себе. Меня это не смущает: это мой способ быть верным жизни. Уважать ее, ее напор и ее уклончивость.

Так что да, я, конечно, делал ошибки. Но я заявляю о праве на ошибку. Даже глупую.

Я никогда ничему не учился: я жил.

Я много в чем напортачил. И еще напортачу. Это может быть беспорядок, но красивый беспорядок. И в любом случае новые приключения.

Мне уже давно плевать на чувство вины.

Я хочу идти куда угодно, даже рискуя ошибиться. Меня ничто не пугает. Кроме глупости.

Я оставляю другим заботу о том, чтобы обнаруживать мои противоречия. Комментаторов всегда хватает.

Я предпочитаю жить, а не комментировать.

Во всяком случае обо мне можно сказать что угодно: я уже в Другом.



То, что предлагает нам жизнь, бесконечно.

Мы редко этот дар принимаем.

Мы предпочитаем задавать себе вопросы. Мы так отформатированы.

И все же жизнь проста. Но мы ей сопротивляемся. Она нас пугает. Мы ее не понимаем.

Тут не в чем разбираться.

Мы замучились объяснять необъяснимое. Заданное нам, живущее в нас.

Когда рождаемся, мы знаем все.

Потом все забываем.

Мы обременяем себя образованием, знаниями, которые лишь делают все смутным, громоздят препятствия между жизнью и нами. Мы становимся нерешительными, неуверенными, принимаем позу эмбриона, сокращаем свои возможности и территорию.

Нет ничего более существенного, чем научиться разучиваться.

Мне повезло – я учился меньше других. Мне от меньшего пришлось освобождаться. Единственный способ вернуть себе чудо жизни – это вновь обрести невинность, что дана нам от рождения.

Это единственное состояние покоя, единственное истинное общение с божественным.

Возможно, утраченный рай.

Во всяком случае, наша тайна.

Надо жить, как тот лунатик, который ни за что не упадет, пока его не разбудят.

Дело лишь в инстинкте и мгновении. В Другом.

В Другом, где есть жизнь.



В тот день, когда я захочу написать мемуары, меня можно отправить в дом престарелых. Думать о том, чтобы вовремя поменяли подгузники.

В том, чтобы обращаться к прошлому, ностальгировать о пережитом, – есть что угодно, кроме умения жить или умереть счастливым.

Это ужасно, все эти люди, рассказывающие тебе свою жизнь, живущие воспоминаниями, своими маленькими историями. Они похожи на актеров, которые пытаются запомнить текст роли. Придурок, надо забыть его, твой текст! Забыть, чтобы быть.

Главное – не знать, но быть.

А быть – это о настоящем.

Мне докучает моя память. Нет ничего хуже, чем жить в воспоминаниях. Среди этих окаменелостей.

Жизнь – не то, что произошло, но то, что есть сейчас.

Конкретное мгновение.

Единственная наша вечность.

Я стараюсь жить одним моментом, в забвении всех остальных.

Ничего не имею против своего прошлого. Оно существует, я ни о чем не жалею, но мне больше нечего с ним делать. И каждый раз, когда ошиваюсь в его окрестностях, я выпадаю из жизни.

Меня интересует только чистая страница, а не те, которые я уже замарал. Потому что именно эта чистая страница приведет меня в Другое.

Только забыв свое прошлое, забыв себя, можно начать отдавать.

Память – как культура. Это прекрасно, если у вас получается ее перерасти. Узнать, что мы ничего не знаем.

Я всегда предпочитал забвение. Все забывать.

Прежде всего – себя.

Больше ни о чем не думать.

Чтобы всегда быть новым.



Я больше не хочу в себе разбираться.

Оставляю это интеллектуалам – они это обожают. Этих статичных людей интересуют статичные вещи, о которых они порой не имеют понятия, но иногда лишь чувствуют.

В истоке всех отъездов, перемены мест, лежит ощущение.

Вибрация. Дыхание.

Жизнь подобна песне или танцу. Так проявляет себя природа – до слов, помимо слов.

В возрасте тринадцати лет, когда я по ночам один шел по лесу, там никогда не было тихо. Всегда что-то двигалось, вибрировало, копошилось. Но я никогда не боялся. Я превращался в ощущения, внимательно вслушиваясь во всеобщую музыку вещей.

Страх – он приходит, когда ты с готовностью складываешь слова, анализируешь звуки, а не живешь ими; охотно даешь им имена, вместо того чтобы позволить им баюкать тебя, уносить, восхищаться.

Тогда, едва ты захочешь знать, все пропало, ты бежишь, чтобы спрятаться.

И тебе же лучше, потому что часто именно страх приносит опасность.

Анализ – это то же самое.

Это остановка.

Один из способов оказаться вовне. Вне движения жизни.

Вот что мне не нравится в интеллектуалах: эта манера отсиживаться, оставаться в укрытии. В итоге от них несет затхлостью.

Поэты, напротив, честно двигаются вперед под открытым небом.

Они предаются жизни, ощущениям.

Вот почему они могут заставить мир двигаться вперед.

Перенести нас в Другое.



Другое – это не философия.

Это то, что отменяет все твои теории.

Это означает быть одновременно разумным и неразумным.

Это нечто запредельное.

Знание, что ты разумен или неразумен, – это уже то, что возвращает тебя сюда.

Что заставляет тебя вернуться из Другого. Другое – за пределами всего. Пребывать в Другом – значит выходить за рамки.

Надо идти и смотреть

Когда я нахожусь в другом, в чуждой мне культуре, мне все интересно.

Земля, ее плоды, ее история, география, климат, запахи, обычаи, звуки, шум, тишина, песни, верования, духовность, свет.

Я смотрю на людей на улице: как они ступают, как перемещаются.

Слежу за лицами, походкой, дыханием.

Все смешивается, это одновременно и музыка, и картина, и даже нечто большее.

Способ проживать мгновение во всем его богатстве.

Путешествие позволяет оживить в себе способность удивляться, которую усыпляет повседневность и парализует привычное.

Проблемы и планы более не существуют, момент захватывает нас, мы ощущаем то, что живет в нас и чем пренебрегаем или о чем не ведаем.

Мы становимся более уязвимыми, а значит, более восприимчивыми ко всему сущему и к миру.

Мы открываем в себе незадействованные ресурсы. Мы пробуждаемся.

С другим воздухом, что мы вдыхаем, другим воздушным шаром, что надуваем, нам является другая жизнь.

Необходимо дать ей проявиться.

Открыться, сломать барьеры, забыть свое эго и свои страхи, чтобы превратиться лишь в слух и взгляд.

Проявить гостеприимство к этому другому.



Она далеко позади, эпоха великих исследователей.

Единообразие, которое завоевывает мир, добралось и до путешествий.

Сегодня все или почти все ездят в одни и те же места.

Мы следуем за гидом, модой, туристическими агентствами или СМИ.

Так вся планета ужимается до пяти-шести мест, вполне комфортных, с необходимым элементом экзотики.

Но планета намного больше, намного обширнее, чем все то, что нам могут продать.

Я повидал необъятные просторы, куда, кроме тех, кто там обитает, никто никогда не забредет.

Необъятные просторы, о которых ничего не известно, где все поражает.

Часто именно там я переживал самые прекрасные моменты жизни, там повстречал самых поразительных людей.

В самом деле, там все не так, как нам бы хотелось, но разве путешествие непременно должно быть комфортным?

Нет, не должно.

Только потеряв все свои ориентиры, ты действительно можешь начать обживать страну.

Потому что страну не надо видеть, в ней надо жить.

Без плана, без программы.

Это важно, как каждый из нас населяет планету.

Как мы пользуемся всем тем, что она может нам дать.

Наше отношение к Другому часто является лучшим мерилом нашей воли к жизни.

И нашей свободы.



Лучше всего мне с людьми, чьим языком я не владею.

Но даже это совсем простое обстоятельство встречается все реже. В большинстве стран мира люди говорят по-английски, чтобы быть понятыми. То есть они полагают, что говорят по-английски. Хотя говорят они не по-английски, а по-американски.

Я никогда не пойму этой мании довольствоваться американским. Почему бы не заинтересоваться и красивыми музыкальными языками вроде литературного арабского? Или языком китайских мандаринов? Китайская каллиграфия – исключительное искусство, с его волосяными и нажимными линиями. Это сама чувственность. Почти пение.

Я не понимаю, для чего мне заводить разговор по-американски с эфиопом или узбеком.

Я не нуждаюсь в речи, чтобы изъясняться, и предпочитаю обмен взглядами.

Мне нравится наблюдать за человеком, чьего языка я не понимаю, быть абсолютно внимательным к нему – ко всему, что от него исходит, к тому, что он собой представляет. Видеть, как являют в нем себя его история и география.

Я улыбаюсь, подражаю ему и очень скоро вижу, что он смотрит на меня так, словно я говорю на его языке. Именно этот ответ, который я вижу и читаю в его глазах, в одно мгновение устанавливает между нами связь.

Это то, что некоторые называют единением.

В чистом виде.

Каждый раз это происходит так же внезапно и неожиданно, словно обращенная к тебе речь пророка: «Встань и иди!» – и ты начинаешь движение.

Это просто вера в жизнь.

Другое, что читается во взгляде чужого человека, становится тебе особенно близким.

В нем проявляется человечность во всем ее богатстве.

Та самая человечность, что была здесь с зари времен и вдруг ожила в этом взгляде.

Это мгновение вечности – то, что я предпочитаю всему на свете.

Слова придумали люди, которым нечего было сказать друг другу.

Самое прекрасное в человеке и между людьми всегда обнаруживается там, где слова не нужны.

Когда слова наконец покидают тебя, это значит, что ты погрузился в свою человечность.

В его добро и зло.

Именно это Дюрас[3] прекрасно передала в своем фильме «Натали Гранже».

В этом фильме я прихожу к двум женщинам, чтобы продать им стиральную машину, выдаю им свою обычную тираду и впервые наталкиваюсь на людей, которые действительно слушают, что я говорю.

Они ловили каждое мое слово.

И нá тебе: я не смог больше говорить. Я был парализован. Ни единого слова больше не могло сорваться с моих уст. Все слова казались ничтожными. Я вдруг понял, что они бессмысленны.

Слова – они не имеют никакого значения.

Мы в них не нуждаемся.

Достаточно настоящей открытости к другому, к жизни. Она дает нам все языки мира.



Я только что вернулся из Эфиопии.

Чудесная страна.

Она меня очаровала.

Эфиопия – это вся история человечества.

Здесь у людей совершенно другой менталитет, чем у тех, кого я знавал в других местах. И я думаю, это отчасти потому, что страна никогда не была колонизирована. Итальянцы, правда, попытались, между 1936 и 1941 годом, а потом сунули ключ под дверь. Ничего не поделаешь, завоевать невозможно. На них лежит благословение. Культура, нравы, язык остались прежними. С начала времен.

Никакие влияния тут не прижились. Не было всех этих мерзостей, как почти везде в Африке: этой одержимости армией, экономикой, не было иностранных миссионеров, желания оттяпать и присвоить немалые территории других стран, культуру, которая им не принадлежит. Под предлогом, как обычно, приобщения к цивилизации.

В Эфиопию не завозили другой язык, как это делала Франция в других странах. Такое всегда приводит к фальши.

До сих пор – и благодаря этому – здесь сохранились разные племена, диалекты.

На юге страны, вдоль реки Омо, я видел племена боди, даасанах, мурси, которые живут там, на своей черной земле, почти так же, как первые Homo sapiens. Они живут в хижинах. Дружно. Спят на земле. Каждое из этих племен говорит на собственном языке, который является скорее музыкой, а не чем-либо еще. У них нет понятия времени, они даже не знают своего возраста. Они живут обменом, не знают, что такое деньги, и им на все плевать. Эти люди живут в чудесной эпохе.

Там действительно есть нечто, что достает тебя из твоего мира и ведет к другому.

Другому, близкому к истокам.

Мы ощущаем, каким мог быть Вавилон, как был устроен мир.

Мы глубоко это чувствуем.

И еще – истинную принадлежность к истории человечества.

Никакая другая культура насильственно не нарушила естественный ход вещей. Мы не оскопили их, навязав образ жизни, который не был им свойствен. И, наверное, именно поэтому все эти этносы воистину уважают друг друга, уважают нравы, самобытность, верования и культы каждого.

Здесь много мечетей, церквей, есть мусульмане, христиане, евреи, православные, анимисты, которые без проблем сосуществуют. Народ здесь очень пылкий, но очень уважительный по отношению к верованиям друг друга. В этом проявляется истинная элегантность. Гармония. То, чего так недоставало в Кордове XII века. Это очень впечатляет.

Люди здесь крайне деликатны. Когда ты общаешься с ними, они как будто заглядывают в твою душу, прежде чем прислушаться к твоим словам.

Как долго это еще продлится?

В самом деле, из Америки сюда прибывает всякая сволочь. Евангелисты. Они проповедуют на огромных стадионах, доводя толпу до исступления и пытаясь их обратить. Они смахивают на просветленных рэперов, но пробуждают во мне воспоминания о более ужасной версии – о беспрестанно угрожающем Библией Роберте Митчуме из «Ночи охотника»[4], с его одержимостью добром и злом. Ныне это воистину открытая рана, эти фанатики-фундаменталисты, которые приходят и вопят об Адаме и Еве. Эти люди вполне способны нарушить прекрасную гармонию Эфиопии.

До Эфиопии я побывал в Японии. Там уже воистину ничего не осталось. Это мир после апокалипсиса. Американцы навязали им себя. Они отобрали у японцев целую кучу вещей, начиная с их чувства собственного достоинства.

Этот народ, его культура были буквально сожжены атомной бомбой. Даже традиции страны, хоть и исконные, стали своего рода Диснейлендом. Осталось только двое выживших, которые еще умеют делать настоящие сабли-катаны, остальные – копии копий.

Все-таки японцы – народ воинов, завоевателей, но со всем этим на самом деле покончено.

С нынешней законностью в стране сегодня фактически установилась диктатура. Жители страны существуют в жестких рамках, из которых они панически боятся выйти.

И хотя их цивилизация была гармоничной, ее уже не существует. У них почти не осталось собственной культуры, не прижилась и американская, они блуждают между той и другой, как живые мертвецы.



Одна из вещей, поразивших меня в Эфиопии, – отношение народа к искусству.

Оно совсем рудиментарно, материалом часто служит земля, головешки и известняк, но это истинное искусство.

Близкое к тому, что мы видим на наскальных рисунках.

Я нашел разительный контраст с тем, что происходит в западных странах, где искусство стало эквивалентом денег.

Где люди даже не знают, что такое искусство, какова его функция, но очень хорошо знают, что такое деньги.

Искусство – это пробуждение.

Вопрос.

С самого начала это импульс к выходу за пределы повседневного, материального существования. Способ задавать вопросы невидимому.

Чувствовать вибрацию между жизнью и тем, что находится глубоко внутри нас самих.

Но здесь забыли, что такое искусство, забыли о его истинной ценности.

Может быть, потому, что нам больше нечего сказать.

Поскольку для того, чтобы существовало искусство, нужна энергия жизни.

А в Эфиопии жизнь еще очень сильна.



Образ жизни в Эфиопии заставил меня вспомнить первых индейцев.

Тех мужчин и женщин, которые, перейдя из Сибири через Берингов пролив, прибыли в девственную страну – Америку, столь же обширную, сколь и восхитительную.

Для них это в самом деле было Другое.

Другой климат, более мягкий, другая природа, великолепная.

К которой пришлось приспособиться.

Перед лицом которой пришлось заново родиться.

Если мне и нравится ездить в Америку, то лишь для того, чтобы увидеть следы, оставленные людьми, которые, когда прибыл Христофор Колумб, уже жили там более семи тысяч лет.

Людьми, которые искали гармонию.

Людьми, для которых земля, как и воздух, была общей и всем во благо; которые жили в гармонии с природой, лечились травами.

Людьми, которые обладали истинной мудростью жизни.

У них существовали касты и обряды, но не было ни политики, ни религии.

Это был естественный порядок вещей.

Вторая волна иммиграции в Америку, что началась в XVIII веке, – волна звездного знамени, Соединенных Штатов – меня интересует меньше.

Приманкой для них были золото, религия, политика.

Именно эти иммигранты из Европы, вооружившиеся Библией, часто были нежелательны в своих странах из-за своего религиозного экстремизма.

Эти люди вместо того, чтобы познакомиться с культурой индейцев, воспользоваться всем богатством народов, давно обосновавшихся на этой территории и не имевших понятия ни о собственности, ни о наживе, предпочли их перестрелять.

Как могли индейцы поделиться Другим с этими ублюдками, которые сразу заткнули им рты крестом?

Правда, переселенцы обладали мужеством, замечательной волей, позволившими им пересечь Долину смерти: мужчины, женщины, дети – все они ехали в повозках под палящим солнцем при жаре в шестьдесят градусов.

И все это ради чего?

Чтобы окончательно искоренить замечательную культуру и в конце концов построить там машину, Лас-Вегас со всеми его гребаными казино, которые есть не что иное, как храмы бабла. Посвященные их богу – доллару.

И сегодня там доходит до такого безумия, когда дети в школах убивают друг друга из помпового ружья.

Это и есть прогресс?

Ребенок, убивающий другого ребенка, – это признак величайшего дисбаланса в обществе.

Такого никогда бы не случилось у индейцев.

В любом племени Эфиопии, на которое европейцы смотрят с превосходством, дети свободны, живы, невредимы.

На улице все присматривают за ребенком.

У него есть ориентиры, он никогда не теряется.

Он не начнет плакать, если к нему обратиться.

Но с этим богом долларом, – там да, можно сказать, что дьявол в самом деле существует.



Я замечаю, что люди все реже устремляются в дальние края, реже уходят с избитых путей.

Они больше не думают об этом.

Из-за лжи, которую распространяют политики и пресса, они боятся даже помыслить о том, чтобы посетить одну из тех стран, что не соответствуют «духу нашего развития».

Или страну, где свирепствуют террористы.

Если ты начинаешь верить, что террористы повсюду, ты в конечном итоге сам для себя становишься террористом.

Что до меня, то мне нравится бывать в тех странах, куда люди боятся ездить.

Вот где лучше всего проявляются непристойность и лицемерие Запада, все эти мерзости, которые он пытается скрыть.

И это часто оказываются самые гуманные страны.

Именно там я встречаю их, этих честных людей, – в странах, которые здесь порой называют изгоями.

Людей, которые все еще живут по-настоящему, вопреки правилам и законам.

Людей, которые еще обладают запахом и вкусом.

Людей, которые меня удивляют и которые в самом деле переносят меня в Другое.



Я вижу мир, я принимаю участие в людях, которые мне небезразличны.

Что бы мне о них ни говорили, я знаю, чего от них можно ждать.

Возьмем, к примеру, диктатуры, которые Запад давно осуждает. На первый взгляд, они ужасны, но этот первый взгляд чрезвычайно искажен политиками и масс-медиа; тот, кто боится, это и продает.

Когда я был в Северной Корее, я видел, как работают журналисты. Я остановился в отеле, где их было много. Ни разу они не покинули этот отель, разве что в рамках своей программы. Они оставались там, как прикованные. Как придурки. Словно туристы в автобусе на острове-крепости Мон-Сен-Мишель. Они приехали и уехали со своими предрассудками. Им даже не пришло в голову пойти куда-то еще, увидеть другое. Они оставались, а по возвращении написали статьи, в которых утверждали, что их держали взаперти. Начни с того, что попытайся выйти, болван, прежде чем утверждать, что тебя заперли!

Это было потрясающе.

Конечно, мы не имели права ходить где хочется. Но мне не составило труда уговорить охранников отвезти меня туда, куда я хотел.

Я им говорил: «Хочу туда».

Они отвечали: «Нет, туда нельзя». Тогда я возражал: «Это вам туда нельзя, но я хочу туда, а вы поедете со мной. Я могу вас сопроводить!»

И мы ехали.

Так я добрался до границы с Южной Кореей.

В этой стране я видел диктатуру, режим, который, конечно, не поддерживаю, но я увидел там и людей.

Тех, о ком никогда не говорят наши газеты, тех, чья повседневность связана с этим режимом.

У меня там были реальные встречи, и я пережил впечатляющие моменты.

Однажды я сидел в инвалидной коляске, потому что мне было трудно ходить, а рядом стоял военный, не спускавший с меня глаз, которые были как дула пулеметов. Наверное, ему было интересно, что за груду мяса возят в этом кресле. Я тоже смотрел на него, не отводя глаз, это было как в фильме Серджио Леоне[5]. И я внутренне рассмеялся, продолжая на него пялиться, а его взгляд становился все более хмурым. У меня было такое чувство, будто я в бамбуковой клетке в фильме «Мост через реку Квай»[6], с парнем, готовым наброситься на меня. Через некоторое время я попросил переводчика сказать ему, что куплю ему мороженое у торговца, чуть подальше. Он не пошевелился. Я сказал переводчику: «Давай, толкай меня, он пойдет следом!» И действительно, он пошел за нами. Мы подошли к маленькой тележке-холодильнику, с которой торговали твердым, как камень, мороженым, я купил каждому по порции, он принял от меня мороженое, и в тот момент, когда я откусил от своего, – бах! – у меня сломался зуб!

И тут он принялся хохотать, надрываться от смеха!

Его суровый вид, униформа, авторитарность – все исчезло в один миг, и мы разделили поистине необыкновенное мгновение с этим мороженым зубом! Мы нашли другой, общий язык.

Помимо политики, помимо слов.

А когда уходил, он бросил мне свое «동안!» («Пока!») совсем добродушно!

Это то, что мне нравится в Другом, и это всегда удивительно.



Надо уметь выходить за рамки наших предрассудков, а тем более предрассудков других людей. Те, что нам преподносят, к примеру, власть или пресса, являются главными препятствиями для Другого.

Надо идти и смотреть.

Как обстоят дела. Как на самом деле все происходит. Если не пойдешь туда, не проникнешь глубоко внутрь, ты никогда не поймешь.

Будешь довольствоваться тем, что тебе скажут.

Клише.

И куда бы ты ни направился, это место никогда не будет таким черным или белым, как тебе говорят.

Это просто человеческое, даже когда оно бесчеловечно.

И в худших обстоятельствах люди сопротивляются.

В самых ужасных гетто, лагерях всегда теплится жизнь.

Это видно в «Диктаторе» Чаплина[7]. В гетто содержится маленький человечек, который, несмотря ни на что, продолжает жить почти… нормальной жизнью. Показать это – вот настоящая сила Чаплина, это превосходно.

Он демонстрирует тебе, что жизнь продолжается в самых невыносимых условиях, в ней есть повседневность, есть Другое, в ней может окрылить тебя любовь, в ней происходит множество вещей, и некоторые из них восхитительно человечны.

Красоту ты можешь найти повсюду – даже в страшном сибирском ГУЛАГе, этом безмолвном снежном пространстве между небом и землей, когда ты – единственная черная точка во всем этом белом просторе…

Даже в самой ужасной бесчеловечности, самой страшной из пережитых, может содержаться красота. Будь то в Северной Корее, Чечне или где-то еще; я видел людей, которые следили друг за другом, жили в разочарованиях, страхах, ужасах, вообще непредставимых вещах, однако люди, для которых это повседневность, часто живут посреди всего этого совершенно нормально.

Представления о стране никогда нельзя строить по власти, какой бы суровой и непривлекательной она ни была.

Существует не только президентский дворец, но еще и природа, география, то, как люди живут посреди этой географии, вопреки своей истории.

Когда я был в Чечне, я видел Кадырова в его огромном дворце, но также я видел всех этих крестьян в самом сердце страны, которые, несмотря на свои огромные раны, не говоря на твоем языке, могут испытывать те же чувства, что и ты, одновременно с тобой.

Кормить тебя, поить, общаться с тобой.

Эти люди удивительной человечности, о которых здесь никогда не говорят, пребывают в безвестности, поскольку все внимание сосредоточено на Кадырове.

Однако эти люди существуют.

На самом деле.

И так везде.

Возьмем Казахстан, который долгое время был отстойником Советского Союза. Именно там, где во время войны содержалось много немецких пленных, и сегодня есть деревни, где говорят только по-немецки. Там тоже сильная власть, власть Назарбаева. Всего за десять лет он построил столицу Астану, как фараон возводил себе пирамиды. Сегодня этот город словно мираж среди пустыни, с его невероятными зданиями, построенными величайшими архитекторами, такими как Норман Фостер[8] или Джо Понти[9]. Мне потребовалось три поездки в Алма-Ату, чтобы наконец обнаружить виноградники, посаженные русскими, с эндемичными сортами винограда, которыми теперь занимаются итальянцы.

Природа этой страны одна из самых красивых в мире. Проезжая по степи, здесь можно встретить табун диких лошадей – желаю всем однажды пережить такое.

Если не остановишься на том, что пишут местные газеты, ты встретишь там и интересных людей, культура, история и география которых сильно отличаются от наших, но с которыми ты можешь почувствовать себя частью человечества.

Человечества, пришедшего из другого мира.

Но которое везде одинаково.



В таких странах главный враг Другого – страх.

Это препятствие, которое нужно преодолеть, чтобы найти за его пределами другую жизнь.