— Похоже на то.

— Тогда у него голова должна была кругом пойти, когда он увидел, что наделал. Я бы просто дал деру из этого дома. А наш убийца — нет. Он взял себя в руки, нашел подходящее место, спрятал тело под тяжелой бетонной плитой… Это отняло и время, и силы — и немало. Он хотел спрятать тело во что бы то ни стало. Зачем? Почему не оставить его на месте, чтобы кто-нибудь наткнулся утром?

Да, малыш всех нас еще построит.

— Ну и почему? — поинтересовался я.

Стивен навис над столом, упершись в меня взглядом, захваченный своей версией.

— По-моему, он знал, что кто-то сможет связать его с Рози или с номером шестнадцатым. И наверняка свяжет. Если бы тело нашли на следующий день, этот некто сказал бы: «Погодите, я видел, как такой-то шел в номер шестнадцатый вчера вечером» или «Кажется, такой-то собирался встретиться с Рози Дейли». Убийца не мог допустить, чтобы тело обнаружили.

— Это прямо-таки обо мне.

— Так что нам нужно найти эту связь. Мы не принимаем историю Имельды, но у кого-то есть другая история — очень похожая, только правдивая. Может, они уже и думать про это забыли, потому что никогда не придавали значения, но если встряхнуть их память… Я бы сначала опросил самых близких Рози — сестру, лучших подруг — и тех, кто жил тогда на четной стороне Фейтфул-плейс. В ваших показаниях вы отметили, что слышали, как кто-то проходил по тем дворам; его могли видеть в заднее окно.

Еще несколько дней работы в этом направлении — и он что-нибудь нароет. Стивен светился такой надеждой, что мне ужасно не хотелось осаживать беднягу — это как ударить щенка ретривера, который принес тебе любимую резиновую игрушку, — но другого выхода не было.

— Отличный ход мыслей, детектив. Все прекрасно увязывается. На этом и закончим.

Стивен ошарашенно взглянул на меня:

— Что?.. Вы что говорите?

— Как ты думаешь, зачем я сегодня с тобой встречаюсь? Я знаю, что телефонные записи еще не готовы, про Имельду Тирни мне уже известно, я прекрасно понимаю, что в экстренном случае ты со мной немедленно свяжешься. Так для чего, по-твоему, мы здесь сидим?

— Я просто думал… Новости.

— Можно и так назвать. Вот тебе новости: с данного момента мы оставляем расследование в покое. Я снова в отпуске, а ты снова машинистка. Наслаждайся.

Чашка Стивена опустилась с глухим стуком.

— Как? Почему?

— Тебе мама никогда не говорила «Потому что я так сказала»?

— Вы мне не мама. Что за черт… — Внезапно его осенило: — Вы что-то нашли? В прошлый раз вы чуть не бегом отсюда выскочили — что-то поняли. Пару дней расследовали, и теперь…

Я покачал головой.

— Еще одна милая версия, но неверная. Конечно, хорошо бы, если бы дело разрешилось само собой в порыве вдохновения, но вынужден тебя огорчить: такое случается очень редко.

— …вы нашли и оставляете это себе. Прощай, Стивен, мы славно поиграли, ступай в свою коробку. Я должен гордиться тем, что вы меня вытаскивали, да?

Я вздохнул, откинулся на спинку и размял мышцы шеи.

— Малыш, выслушай совет от человека, который делает эту работу гораздо дольше, чем ты. Почти всегда самое простое объяснение — самое верное. Нет «обетов молчания», нет большого заговора, правительство не вживляло тебе чип за ухом. За два дня я выяснил только одно: нам с тобой пора бросать это дело.

Стивен смотрел мне в глаза так, будто у меня вторая голова выросла.

— Минуточку. А куда же делась наша ответственность перед жертвами? Куда пропало «Только ты и я — это все что у них есть»?

— Это не имеет смысла, малыш, — отмахнулся я. — Снайпер Кеннеди прав: у него дело — конфетка. На месте прокурора я бы мигом дал ему зеленую улицу. Черта с два он выбросит всю свою версию и начнет с нуля, пусть хоть архангел Гавриил спустится с небес и скажет, что Снайпер не прав. А на телефонные распечатки Кевина и на наше с тобой мнение насчет истории Имельды ему плевать. Не важно, что случится до вторника; дело окончено.

— И вас это устраивает?

— Нет, солнышко, не устраивает. Ни капельки не устраивает. Однако под пули я брошусь только за что-то очень важное, а хвататься за безнадежное дело — пусть это и романтично — совершенно ненужная потеря. Вот и для тебя будет потерей отправиться в регулировщики или всю жизнь заниматься канцелярией в какой-нибудь глуши, если всплывет, что ты сливал мне никому не нужную информацию.

Малышу не хватало выдержки: рука на столе сжалась, и Стивен, похоже, изготовился обрушить кулак на мою физиономию.

— Это мое решение. Я большой мальчик и могу за собой присмотреть.

— Не обманывай себя, — засмеялся я. — Я вовсе тебя не защищаю. Я бы с радостью позволил тебе разрабатывать эти направления до две тысячи двенадцатого года, а не то что до вторника, если бы хоть на мгновение поверил, что это что-нибудь даст. Но не поверю.

— Вы меня втянули в это дело, и теперь я втянулся — и не уйду. Вы не можете передумывать каждые пару дней: принеси палку, Стивен, брось палку, Стивен, принеси палку, Стивен… Я не ваша шавка — не больше, чем детектива Кеннеди.

— Вообще-то, — сказал я, — именно моя. Я буду приглядывать за тобой, дружище Стиви; если мне только покажется, что ты продолжаешь совать нос куда не надо, я отнесу отчеты о вскрытии и об отпечатках пальцев детективу Кеннеди и расскажу, откуда они у меня. Ты попадешь в его черный список, в мой черный список — и будешь работать за столом у черта в заднице. Говорю еще раз: отвали. Понял?

По молодости и от растерянности Стивен не следил за выражением своего лица; в застывшем взгляде парня отчетливо светилась ярость, удивление и отвращение. Именно этого я и добивался: чем я противнее для него, тем дальше он окажется от предстоящих разнообразных мерзостей. Впрочем, от боли меня это не избавляло.

— Я не понимаю вас! — воскликнул Стивен, мотая головой. — Совсем не понимаю.

— Это уж само собой, — сказал я и полез за бумажником.

— И не покупайте мне кофе. Я сам расплачусь.

Если бы я ранил его слишком глубоко, он мог остаться в деле из принципа — доказать себе, какой он крутой.

— Как хочешь. Да, вот еще, Стивен… — начал я.

Он сидел, опустив голову, роясь в карманах.

— Детектив, посмотри на меня.

Стивен неохотно поднял на меня глаза.

— Ты отлично поработал. Я знаю, мы оба не хотели, чтобы все так кончилось, но скажу тебе одно: я не забуду. Если подвернется удобный случай — а такое время придет, — я сделаю все возможное.

— Я расплачусь, — упрямо повторил он.

— Конечно, расплатишься, но я тоже привык платить по счетам, так что за мной должок. С тобой приятно работать, детектив. Уверен, еще поработаем.

Я даже не пытался пожать ему руку. Стивен бросил на меня угрюмый, ничего не выражающий взгляд, хлопнул на стол десятку — широкий жест для человека с зарплатой новичка, — набросил куртку и гордо удалился.

Я остался за столиком.



И вот я снова там же, где и неделю назад, паркуюсь перед домом Лив, чтобы забрать Холли на выходные. Казалось, прошли годы.

На Оливии было элегантное бежевое платье — вместо элегантного черного платья на прошлой неделе, но смысл был тот же: псевдопедофил Мотти уже в пути и вот-вот появится. Впрочем, на сей раз Оливия не пыталась преградить дорогу, а широко распахнула дверь и быстро затащила меня в кухню. Прежде, когда мы были женаты, меня пугали эти сигналы «нам надо поговорить», но в нынешних условиях я им только порадовался. Гораздо лучше, чем привычное и бесцветное «мне не о чем с тобой говорить».

— Холли готова? — спросил я.

— Она в ванной. У Сары в студии хип-хопа проводили День открытых дверей; Холли только что вернулась, потная насквозь. Будет готова через несколько минут.

— Как она?

Оливия вздохнула и легко коснулась рукой безукоризненной прически.

— С виду все нормально. Ночью ей приснился кошмар, и она очень тихая, но не похоже… Не знаю. Хип-хоп ей понравился.

— Она ест? — спросил я. Когда я съехал, Холли на какое-то время объявила голодовку.

— Ест. Впрочем, ей уже не пять лет; чувства у нее не нараспашку. Впрочем, это не значит, что их нет. Попробуй с ней поговорить, а? Вдруг ты лучше поймешь, как она справляется.

— Значит, она все держит в себе… — с затаенной злобой произнес я. — Интересно, откуда она этого набралась?

Оливия едва заметно поджала губы.

— Я совершила ошибку. Серьезную. Я признала это, попросила прощения и стараюсь ее исправить. Поверь, мне очень плохо оттого, что я причинила Холли боль.

Я подтащил барный стул и тяжело плюхнулся на него — сейчас вовсе не для того, чтобы злить Оливию, просто был так разбит, что хоть две минутки посидеть в комнате, где пахнет тостами и клубничным вареньем, было большим облегчением.

— Люди причиняют боль друг другу, так уж сложилось. Ты хотела сделать что-то хорошее. Гордись этим.

Плечи Лив напряженно застыли.

— Людям не обязательно причинять друг другу боль.

— Обязательно, Лив. Родители, возлюбленные, братья, сестры, можешь сама продолжить. Чем ближе человек, тем больнее бьет.

— Да, конечно. Но нельзя представлять дело так, будто это непреложный закон природы… Это отговорка, Фрэнк, и ты сам это понимаешь.

— Позволь предложить тебе добрую порцию освежающей реальности. Большинство людей с радостью свернут друг другу шею. А тех немногих, кто трогательно пытается этого избежать, мир прижмет как следует — и все равно заставит.

— Иногда мне очень жаль, — холодно сказала Оливия, — что ты сам себя не видишь со стороны. Ты рассуждаешь как подросток, который наслушался Моррисси и погряз в жалости к себе, любимому.

Оливия пошла к выходу, а мне больше всего на свете хотелось, чтобы она осталась в теплой кухне и продолжила перепалку со мной.

— Я рассуждаю так, потому что знаю по опыту, — возразил я. — Может быть, где-то есть люди, которые никогда не делали ближнему ничего вреднее чашки горячего какао с зефиром, но я лично таких не встречал. Если ты встречала, обязательно просвети меня. Я с удовольствием послушаю. Приведи хоть один пример отношений, которые никому не причинили боли.

Я не могу заставить Оливию делать все, что захочу, но умею втянуть ее в спор. Лив отпустила ручку двери, прислонилась спиной к стене и скрестила руки на груди.

— Прекрасно, — сказала она. — Эта девушка, Рози, когда-нибудь причиняла тебе боль? Не убийца, а она сама?

К сожалению, вторая сторона наших с Лив отношений — то, что я, как правило, откусываю больше, чем могу прожевать.

— Пожалуй, мне на этой неделе уже хватит разговоров о Рози Дейли, если ты не возражаешь.

— Она не бросала тебя, Фрэнк. Не бросала. Рано или поздно тебе придется это признать.

— Дай угадаю: об этом тебе сообщила Джеки. Вот балаболка, язык без костей!

— Я и без Джеки прекрасно понимаю, что какая-то женщина обидела тебя, вернее, что ты так считаешь. Я знала это с самой первой нашей встречи.

— Лив, как ни прискорбно, но твои навыки телепатии сегодня не на высоте. Удачи в следующий раз.

— И телепатия мне ни к чему. Спроси любую, с которой у тебя были отношения: гарантирую, она знала, что она на втором месте, на замену, пока не вернется та, которую ты в самом деле хочешь.

Внезапно Оливия замолкла. Ее глаза смотрели испуганно, почти затравленно, как будто она только что поняла, на какую глубину заплыла.

— Давай, скинь камень с души, — подбодрил я. — Раз начала, то договаривай.

Лив, подумав мгновение, едва заметно пожала плечами.

— Как скажешь. Это была еще одна причина, почему я попросила тебя уехать.

Я громко рассмеялся.

— Ага. Понятно. Ладно, пусть так. Значит, все эти бесконечные схватки насчет моей работы и отлучек — это что, обходной маневр? Просто чтобы я мучился догадками?

— Не увиливай, я говорю о другом. Тебе прекрасно известно, что у меня хватало поводов дойти до ручки — я никогда не знала, означает ли твое «буду в восемь» сегодня или следующий вторник, я спрашивала, чем ты занимался на работе — и в ответ слышала «работал», и…

— Я знаю одно: надо было в брачном контракте записать, что этот разговор больше не повторится. И Рози Дейли тут ни при чем…

Оливия старалась не повышать голос, но говорила с такой мощью, что меня чуть не смело со стула:

— Она тут очень даже при чем. Я всегда понимала: у нас все связано с тем, что я — не та самая женщина. Позвони она в три часа ночи узнать, почему ты не дома, ты бы взял чертову трубку. А вернее, ты уже был бы дома.

— Если бы Рози позвонила мне в три часа ночи, я бы сколотил миллионы на горячей линии с потусторонним миром и поехал жить на Барбадос.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ты никогда и ни за что не обращался бы с ней так, как обращался со мной. Фрэнк, иногда мне казалось, что ты специально отгораживаешься от меня, наказываешь за то, что совершила она, или просто за то, что я — не она. Ты пытался меня прогнать, чтобы она, вернувшись, не застала другую на своем месте. Вот что я чувствовала.

— Послушай еще раз: ты вышвырнула меня, потому что хотела этого, — упрямо заявил я. — Не скажу, что это стало невероятным сюрпризом, и даже не буду говорить, что этого не заслуживал. Скажу одно: Рози Дейли, особенно учитывая то, что ты даже не знала о ее существовании, не имеет к этому ни малейшего касательства.

— Имеет, Фрэнк. Имеет. Ты согласился на наш брак, нимало не сомневаясь в том, что он будет кратким. Я поняла это гораздо позже. Но когда я разобралась, то в браке больше не осталось смысла.

Она выглядела такой милой — и такой усталой. Кожа потускнела, жиденький свет на кухне подчеркивал морщинки в уголках глаз. Я подумал о Рози, круглой и крепкой, сочной, как спелый персик, и о том, что ей навсегда предстояло оставаться идеальной. Будем надеяться, что Дермот понимает, как прекрасны морщинки Оливии.

Мне только и нужна была от нее уютная тихая перебранка. Где-то на горизонте набухала гроза, которая сметет все плохое, что мы с Оливией принесли друг другу, и превратит в ничтожную кучку безобидной чепухи. Весь мой гнев до последней пылинки всосался в эту воронку; я уже и помыслить не мог о серьезном и значительном сражении с Лив.

— Слушай, давай я схожу наверх, за Холли, — предложил я. — Если мы оба останемся тут, я, пожалуй, продолжу быть злобной тварью, пока дело не дойдет до настоящей свары, — и я испорчу тебе настроение и испорчу свидание. Я уже сделал это на прошлой неделе; не хотелось бы становиться предсказуемым.

Оливия рассмеялась — удивленно и внезапно.

— Не удивляйся, я не безнадежный придурок, — напомнил я.

— Я знаю. И всегда знала.

Я скептически поднял бровь и начал сползать со стула, но Оливия остановила меня.

— Я сама схожу. Холли не захочет, чтобы ты входил, пока она в ванной.

— Что? Это с каких пор?

Легкая, чуть печальная улыбка тронула губы Оливии.

— Она растет, Фрэнк. Она даже меня в ванную не впускает, пока не оденется; пару недель назад я хотела что-то взять оттуда, открыла дверь — а Холли завизжала, как банши, и прочитала мне гневную лекцию по поводу уважения к частной жизни. Если сунешься к ней, она наверняка объявит тебе строгое предупреждение.

— Господи, — пробормотал я. Я помнил, как двухлетняя Холли голышом прыгала на меня прямо из ванны, разбрызгивала вокруг воду и хихикала как сумасшедшая, когда я щекотал ее нежные ребра. — Тогда беги наверх и веди ее скорее, пока она не отрастила волосы в подмышках или еще что.

Лив снова чуть не засмеялась. Раньше я смешил ее без передышки; теперь две улыбки за вечер — своего рода рекорд.

— Я быстро.

— Не торопись. Мне все равно больше нечем заняться.

— Кофеварка включена, если хочешь, — неохотно предложила она. — У тебя вид усталый.

Оливия закрыла за собой дверь, словно скомандовала мне не сходить с места — а то вдруг Мотти появится, а мне приспичит встретить его у парадной двери в одних трусах. Я отлепился от стула и приготовил двойной эспрессо. Лив таила в себе еще много интересного, важного и ироничного, но этому придется подождать, пока я не решу, что делать с Шаем, — и не сделаю.

Наверху шумела вода в душе, Холли щебетала, изредка прерываемая комментариями Оливии. Мне вдруг захотелось — до боли — взбежать наверх, обнять их обеих, повалиться всем вместе на нашу с Лив двуспальную кровать, как когда-то по воскресным вечерам, и валяться, тискать друг друга и хихикать, пока Мотти не дозвонится у двери до припадка и «ауди» не уедет в закат; а потом заказать горы еды с доставкой и не подниматься с места все выходные — и половину следующей недели. На мгновение я ошалел и чуть не бросился выполнять желание.



Холли не сразу завела разговор о последних событиях. За обедом она рассказывала про занятия в студии хип-хопа и при этом все демонстрировала и беспрерывно стрекотала задыхающимся голоском; потом говорила про домашнюю работу — и жаловалась меньше обычного; а потом свернулась на диване, плотно прижавшись ко мне, и мы стали смотреть «Ханну Монтану». Холли посасывала кончик косички, чего уже давно не делала, и я чувствовал, что она размышляет.

Я не торопил.

Она забралась под одеяло, я обнял ее — горячее молоко допито, сказка на ночь прочитана, — и тут Холли сказала:

— Папа…

— Что, солнышко?

— Ты собираешься жениться?

Что за черт?

— Нет, милая. Ни в коем случае. Я был женат на твоей маме — и мне достаточно. С чего ты взяла?

— А у тебя есть подруга?

Ма, это наверняка ма; что-нибудь насчет развода и повторного венчания в церкви.

— Не. Я же говорил тебе на прошлой неделе, помнишь?

Холли помолчала.

— А эта девушка, Рози… Ну, которая умерла? Которую ты знал до того, как я родилась.

— А что с ней?

— Она была твоей подругой?

— Ага. Мы еще не встретились с твоей мамой.

— Ты собирался на ней жениться?

— Да.

Холли удивленно моргнула, сдвинула четкие бровки и продолжала напряженно размышлять.

— А почему не поженились?

— Рози умерла, прежде чем до этого дошло.

— Но ты говорил, что даже не знал, что она умерла, только теперь узнал.

— Это верно. Я думал, она меня бросила.

— А почему ты не выяснил?

— Однажды Рози исчезла — оставила записку, где написала, что уезжает в Англию; я нашел записку и решил, что она меня бросила. А оказалось, я ошибся.

— Папа…

— Да?

— Ее кто-то убил?

Я только что выгладил белую пижаму Холли, усеянную розовыми цветочками, — дочурка любит свежевыглаженные вещи. Холли усадила Клару на торчащие вверх колени и в мягком золотом сиянии ночника выглядела акварельной иллюстрацией в старой детской книжке. Дочь меня пугала. Я бы руку дал отрезать, чтобы только узнать, что говорю все правильно или хотя бы не совершаю непоправимых ошибок.

— Похоже, что могло случиться и так, — осторожно начал я. — Это было очень давно, и сейчас ничего нельзя знать наверняка.

Холли задумалась, глядя в глаза Кларе. Прядка волос вернулась в рот.

— Если бы я пропала, ты бы подумал, что я убежала?

Оливия говорила что-то о кошмаре.

— Не важно, что я подумал бы, — сказал я. — Даже если бы я подумал, что ты улетела в космическом корабле на другую планету, я бы отправился тебя искать и искал бы, пока не найду.

Холли глубоко вздохнула, и я почувствовал, как ее плечо чуть двинулось ко мне. Мне даже показалось, что я нечаянно что-то исправил.

— Если бы ты женился на этой Рози, я бы не родилась?

Я вытащил прядь волос изо рта Холли и вернул на законное место. Ее волосы пахли детским шампунем.

— Я не знаю, как это все происходит, птичка. Это очень загадочно. Я только знаю, что ты — это ты; и мне кажется, что ты сумела бы стать собой, что бы я ни делал.

Холли спряталась под одеяло и заявила непререкаемым тоном:

— Вечером в воскресенье я хочу поехать к бабушке.

Прекрасно, а я мило поболтаю с Шаем.

— Хорошо, — неуверенно сказал я. — Мы подумаем и посмотрим, как это совпадает с нашими прочими планами. А что, какой-то особый повод?

— Донна всегда ездит к бабушке с дедушкой по воскресеньям, когда ее папа возвращается после гольфа. Она говорит, бабушка готовит замечательный обед с яблочным пирогом и мороженым на десерт, а иногда тетя Джеки делает девчонкам прически, а иногда все смотрят видео — Донна, Даррен, Эшли и Луиза выбирают по очереди. Тетя Кармела сказала, что, если я когда-нибудь приеду, я буду выбирать первая. Я никогда не ездила, потому что ты не знал, что я ездила к бабушке, но теперь ты знаешь, и я хочу поехать.

«Интересно, — подумал я, — ма и па заключили какой-то договор по поводу воскресных вечеров? Или мама просто крошит горсть счастливых таблеток в обед папе, а потом запирает в спальне в компании тайника под половицей?»

— Посмотрим, как получится.

— Один раз дядя Шай взял их всех в магазин и разрешил попробовать велосипеды. А иногда дядя Кевин приносит свою игровую приставку, и у него есть лишние пульты, а бабушка охает, потому что все прыгают вокруг без остановки, а она говорит, что из-за них дом обвалится.

Я всмотрелся в глаза Холли. Она обнимала Клару как-то чересчур крепко, но по лицу было невозможно ничего прочесть.

— Солнышко, ты ведь знаешь, что дяди Кевина не будет в это воскресенье, правда?

Холли ткнулась лицом в Клару.

— Да. Потому что он умер.

— Правильно.

— Иногда я забываю… — Дочка бросила на меня быстрый взгляд. — Мне Сара вчера анекдот рассказала, а я хотела рассказать ему и только потом вспомнила.

— Понимаю. У меня тоже так бывает. Голова должна привыкнуть. Потом это пройдет.

Холли кивнула, пальцами расчесывая гриву Клары.

— Понимаешь, у бабушки все будут грустные в эти выходные. Такого веселья, как рассказывала Донна, не будет.

— Я понимаю. Я просто хочу поехать.

— Хорошо, птичка. Посмотрим, что получится.

Молчание. Холли заплела косу из гривы Клары и внимательно ее изучала.

— Папа… — начала она немного погодя.

— Что?

— Когда я думаю про дядю Кевина — иногда я не плачу.

— Это нормально, солнышко. И я тоже.

— Но если мне не все равно, я ведь должна плакать?

— Знаешь, нет особых правил, что делать, когда умирает родной человек. Я думаю, ты и сама со временем разберешься. Иногда хочется плакать, иногда не хочется, а иногда ты ненавидишь человека за то, что он от тебя ушел. Просто помни, что все это нормально. Как и вообще все, что придет в голову.

— А в «Американском идоле» всегда плачут, если вспоминают про тех, кто умер.

— Конечно, только не стоит всему этому верить. Это телевидение.

Холли решительно затрясла головой — волосы хлестали ее по щекам.

— Папа, это же не кино, это настоящие люди. Они рассказывают свои истории, какая замечательная была бабушка, как она в них верила, а потом умерла, — и всегда плачут. Иногда и Пола сама плачет.

— Ну еще бы. Только это не означает, что и ты должна плакать. Все люди разные. И скажу тебе по секрету: в этом шоу сильно притворяются, чтобы получить больше голосов.

Холли все еще сомневалась. Я вспомнил, как сам первый раз видел смерть: мне было семь, какого-то четвероюродного брата хватил удар, и ма потащила нас всех на поминки. Все происходило почти так же, как на поминках Кевина: слезы, смех, истории, кучи бутербродов, выпивка, пение и танцы ночь напролет — кто-то принес аккордеон, кто-то знал наизусть весь репертуар Марио Ланцы. В качестве пособия для начинающих «Как справиться с утратой» все это гораздо здоровее, чем что угодно с участием Полы Абдул. Я даже задумался: даже с учетом папашиного вклада в веселье может и стоило привезти Холли на поминки Кевина?

От мысли, что я буду находиться в одной комнате с Шаем и не смогу измочалить его в лепешку, у меня закружилась голова. Я вспомнил, как был человекообразным подростком и взрослел головокружительными скачками, потому что этого хотела Рози; вспомнил, как па говорил мне: «Мужчина должен знать, за что готов умереть». Ты делаешь то, чего хочет твоя женщина и твои дети, даже если это гораздо труднее, чем умереть.

— Послушай, днем в воскресенье мы поедем к бабушке, пусть даже ненадолго. Там будут говорить про дядю Кевина, но каждый будет вспоминать его по-своему. Никто все время плакать не будет, никто не решит, что если ты не плачешь, то поступаешь неправильно. Может, так тебе будет проще успокоиться?

Холли подняла голову и посмотрела на меня, а не на Клару.

— Да. Наверное.

— Ну вот и ладно, — сказал я. По загривку пробежал холодок, но я собрался вытерпеть все, как большой мальчик. — Значит, договорились.

— Правда?

— Да. Я позвоню тете Джеки прямо сейчас, пусть скажет бабушке, что мы приедем.

— Хорошо… — Холли глубоко вздохнула, и ее плечи расслабились.

— А пока что поспи. Утром все будет гораздо лучше.

Холли легла на спину и уткнула Клару в подбородок.

— Подоткни мне одеяло, — попросила она.

Я заботливо подоткнул края пухового одеяльца.

— И никаких кошмаров сегодня, ладно, птичка? Разрешаются только сладкие сны. Это приказ.

— Ладно. — Глаза закрылись, пальцы в гриве Клары расслабились. — Спокойной ночи, папа.

— Спокойной ночи, солнышко.

Я так ничего и не заметил, а следовало бы, давным-давно. Почти пятнадцать лет я и сам оставался в живых, и берег жизнь своих мальчиков и девочек, потому что никогда не пропускал ни единого признака опасности: острый запах горелой бумаги в комнате, грубые нотки в голосе во время обычного телефонного разговора. Ужасно, что я пропустил эти признаки у Кевина; и был просто обязан заметить их у Холли. Я должен был заметить их, словно зарницу вокруг мягких игрушек, словно отравляющий газ, заполняющий маленькую уютную спальню… Опасность!

Вместо этого я осторожно поднялся с кровати, выключил лампу и переложил сумку Холли, чтобы не загораживала ночник. Дочь подняла ко мне лицо и что-то пробормотала; я наклонился, поцеловал ее в лоб, и Холли с удовлетворенным вздохом сдвинулась глубже под одеяло. Светлые кудри разметались по подушке, острые тени от ресниц легли на щеки. Я тихо вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

20

Каждый коп, работавший под прикрытием, знает: ничто не сравнится с днем накануне начала операции. Наверное, астронавты во время обратного отсчета испытывают похожее чувство — и парашютисты, выстроившиеся перед прыжком. Свет становится ослепительным и прочным, как алмаз; все лица красивы до умопомрачения; мозг кристально чист, каждая секунда растягивается перед глазами в огромную панораму; то, что месяцами сбивало с толку, внезапно становится предельно ясным. Можешь пить весь день и оставаться трезвым как стеклышко; зубодробительные кроссворды решаются, как детские головоломки. Такой день длится сто лет.

Я уже давным-давно не работаю под прикрытием, но, едва открыв глаза утром в субботу, узнал это чувство — на дне кофейной чашки, в качании теней на потолке спальни. Медленно и верно — пока мы с Холли запускали воздушного змея в Феникс-парке, пока я помогал ей делать домашнюю работу по языку, пока мы готовили себе на обед гору макарон с горой сыра — картина складывалась в моем мозгу. Ранним воскресным утром, когда мы вдвоем сели в машину и отправились за реку, я уже знал, что мне делать.

Фейтфул-плейс, залитая до краев ясным лимонным светом над щербатым булыжником, выглядела чистенькой и невинной, как сказка. Холли крепко ухватилась за мою руку.

— Что случилось, птичка? Передумала?

Она покачала головой.

— Ну хочешь, не пойдем? — добавил я. — Найдем себе видеодиск с кучей сказочных принцесс и ведро поп-корна больше твоей головы.

Она даже не хмыкнула; даже не взглянула на меня. Наоборот — вскинула рюкзак повыше на плечи и потащила меня за руку. Мы шагнули с тротуара в это странное бледно-золотое сияние.

Ма превзошла себя, пытаясь правильно организовать этот вечер. Она напеклась до исступления — имбирные пряники и пирожки с джемом занимали все свободные поверхности, — подняла войска ни свет ни заря и отправила Шая, Тревора и Гэвина в поход за елкой, которая с трудом уместилась в гостиной. Когда появились мы с Холли, по радио пел Бинг Кросби, дети Кармелы живописно расположились вокруг елки, развешивая украшения, каждому вручили по кружке с горячим какао; и даже папа, усаженный на диван с одеялом на коленях, выглядел почтенно и весьма трезво. Мы словно попали в рекламную картинку пятидесятых годов. Это гротескное шоу долго продолжаться не могло — все взирали на мир с несчастным видом, а пустой взгляд Даррена ясно говорил, что бедняга вот-вот взорвется, — но я понял, что пытается изобразить ма, и едва не растрогался. Впрочем, она тут же завела привычную шарманку: мол, новые морщины меня не красят, и вообще — лицо превратилось черт знает во что.

От Шая я не мог оторвать глаз. Его лихорадило; дерганый и покрасневший, с обострившимися скулами и с опасным блеском в глазах, он развалился в кресле, подрагивая коленом, и завел с Тревором бурную дискуссию о гольфе. Люди меняются, однако, насколько мне известно, Шай презирал гольф немногим меньше, чем Тревора. Единственной причиной, по которой он связался сразу с обоими, могло быть отчаяние. Шай — это я отметил как полезную информацию — был не в своей тарелке.

Мы сосредоточенно развешивали елочные игрушки — об украшении рождественской елки с ма лучше не спорить. Я тихонько спросил Холли, прикрываясь Сантой-малюткой:

— Как тебе — нормально?

— Замечательно, — отважно ответила она и юркнула в кучку кузенов, прежде чем я успел задать следующий вопрос. Дети быстро усваивают местные обычаи. Я начал репетировать про себя мозгопрочищательную лекцию.

Когда ма решила, что уровень безвкусицы достиг оранжевого уровня, Гэвин и Тревор повели детей в Смитфилд, смотреть на Рождественский городок.

— Растрясем пряники, — объяснил Гэвин, поглаживая живот.

— А что пряники? — резко заявила мама. — Если ты толстеешь, Гэвин Кио, то не сваливай на мою выпечку.

Гэвин что-то забормотал и бросил на Джеки взгляд, полный отчаяния. Он старался, хоть и неуклюже, тактично дать нам немного времени для семейного единения в тяжелый момент. Кармела укутала детей в пальто, шарфы и шерстяные шапки; Холли вписалась в шеренгу между Донной и Эшли, словно родная дочь Кармелы, и стайка двинулась по улице. Холли — они с Донной шли под ручку, словно сиамские близнецы, — даже не обернулась помахать.

Семейное единение проходило не так, как представлял себе Гэв: мы все плюхнулись перед телевизором и сидели молча, пока ма не остыла после украшательского блицкрига и не потащила Кармелу на кухню возиться с выпечкой и пластиковыми пакетами. Я тихо сказал Джеки, пока ее не зацапали:

— Пошли покурим.

Джеки взглянула на меня осторожно, как девочка, которая понимает, что получит заслуженную взбучку, как только останется с мамой один на один.

— Прими это как взрослая, детка, — успокоил я ее. — Чем раньше покончишь с этим…

Погода стояла холодная, ясная и тихая, небо над крышами из бело-голубого стало сиреневым. Джеки процокала к своему месту на нижней ступеньке и вытянула длинные ноги в лиловых лаковых сапожках.

— Выдай сигарету, — попросила она. — Гэв наши унес.

Я прикурил сигарету для Джеки и взял одну себе.

— Скажи мне, о чем вы с Оливией думали? — вежливо поинтересовался я.

Подбородок Джеки изготовился к спору, и на секунду она превратилась в точную копию Холли.

— Я подумала, что для Холли будет замечательно познакомиться со всеми. Кажется, Оливия тоже так подумала. А что, не правда? Видел ее с Донной?

— Ага, видел. Очень мило. Еще я видел ее жутко расстроенной из-за Кевина. Она плакала так, что чуть не задыхалась. И это уже не так мило.

Завитки дыма от сигареты Джеки поднимались над крыльцом.

— Мы все тоже расстроены, — ответила она. — Даже Эшли, а ей только шесть. Такова жизнь. Ты сам беспокоился, что Холли видит мало реальности. Вот уж реальность во всей красе.

Возможно, Джеки была права, но какая разница, права она или нет, если Холли в опасности.

— Детка, когда моей дочери требуется дополнительная порция реальности, я предпочитаю сам все организовать. Или по крайней мере хочу, чтобы меня предупредили, если этим займется кто-то другой. Тебе это кажется неразумным?

— Прости, что я тебе не сказала! — взмолилась Джеки. — Мне нет оправдания…

— Так почему ты молчала?

— Я хотела признаться, ей-богу, но… Сначала решила, что не стоит тебя беспокоить — мало ли что получилось бы. Я подумала, что свожу Холли один разок, а тогда уж мы расскажем…

— И я пойму, как вы замечательно придумали, и примчусь домой с огромным букетом цветов для мамочки в одной руке и букетом для тебя — в другой, и мы закатим большой пир, и будем жить долго и счастливо. Так, по-твоему?

Джеки виновато втянула голову в плечи.

— Видит Бог, все равно было бы мерзко, — продолжил я, — но гораздо лучше, чем так. Почему ты передумала? Как вытерпела — погоди, подберу отвисшую челюсть — целый год?

Джеки, все еще не глядя на меня, заерзала по ступеньке, как по горячим камням.

— Только ты не смейся.

— Уж поверь, Джеки, мне не до смеха.

— Я испугалась. Понимаешь? Поэтому и не сказала ничего.

Я не сразу поверил, что она не дурит меня.

— Да перестань. Какого хрена — что, по-твоему, я бы с тобой сделал? Избил до полусмерти?

— Я не говорю…

— А что тогда? Выкладывай, а то — шандарахнула бомбу и замолчала. Хоть раз в жизни я дал тебе повод бояться меня?

— Да ты посмотри на себя! Как ты на меня глядишь, как ты говоришь — словно ненавидишь меня до глубины души! Я не выношу людей, которые вспыхивают, орут, взрываются, ты же знаешь.

— Ты меня сравниваешь с папой? — взорвался я.

— Что ты! Нет, Фрэнсис, я не это имела в виду.

— Даже не пытайся, Джеки!

— Не буду. Я только… У меня духу не хватило сказать тебе. И это моя вина, а не твоя. Прости, я виновата.

Над нами с треском поднялось окно, и ма высунула голову.

— Джасинта Мэки! Так и собираешься сидеть там, как царица Савская, пока мы с твоей сестрой не принесем тебе ужин на золотом блюде?

— Это я виноват, ма, что вытащил Джеки поболтать. Давай мы за это посуду помоем, ладно?

— Хм. Вернулся, как к себе домой, командует направо и налево — серебро он почистит, посуду помоет! Агнец невинный выискался… — Впрочем, ма не решилась устраивать серьезный скандал — вдруг я заберу Холли и уеду, — втянула голову обратно, но продолжала недовольно бурчать, пока окно не захлопнулось.

На улице зажглись фонари. Не одни мы всерьез ударили по рождественским украшениям; дом Хирнов наводил на мысль, что кто-то влепил в него из базуки весь запас подарков Санты: мишура, северные олени, электрогирлянды, свисающие с потолка, безумные эльфы и ангелы с умильными взглядами, по всей стене, на окне — надпись «С Рождеством!», облепленная искусственным снегом. Даже яппи выставили изящную стилизованную елку из светлого дерева, с тремя украшениями в шведском стиле.

Я представил, каково это: возвращаться сюда в каждый воскресный вечер, наблюдать за привычными ритмами Фейтфул-плейс круглый год. Весна — и дети после первого причастия бегают от дома к дому, хвастаясь нарядами и сравнивая добычу; лето — звенят фургоны с мороженым, а девушки выставляют напоказ декольте; через год — снова восхищаться новыми северными оленями Хирнов, через год — опять. От такой мысли у меня голова пошла кругом, как будто я слегка поддал или грипп подхватил. Возможно, ма будет выдавать что-то новенькое каждую неделю.

— Фрэнсис, — неуверенно окликнула Джеки, — ты что?

Я уже заготовил первоклассную отповедь, но при одной мысли о возвращении сюда весь мой пыл иссяк. Сначала Оливия, теперь это: к старости я становлюсь сентиментальным.

— Ничего, — ответил я. — Когда у тебя будут дети, я подарю каждому ударную установку и щенка сенбернара.

Джеки бросила на меня недоверчивый взгляд — явно не надеялась отделаться так легко, — но решила не смотреть дареному коню в зубы.

— Давай-давай. А я выгоню их из дома и дам им твой адрес.

За нашими спинами открылась парадная дверь — вышли Шай и Кармела. А я уже про себя делал ставки — сколько Шай выдержит без разговора, не говоря уж о никотине.

— О чем болтаете? — спросил он, плюхаясь на свое место на верхней ступеньке.

— О Холли, — ответила Джеки.

— Я намыливал Джеки шею за то, что привозила сюда Холли, не спросив меня, — пояснил я.

Кармела уселась на ступеньку надо мной.

— Уф! Царица Мать Небесная, они все жестче; хорошо, что я уплотнилась, а то бы синяк набила… Слушай, Фрэнсис, не нападай на Джеки. Она собиралась привезти Холли только раз, повидаться с нами, но мы в нее влюбились и заставили Джеки привезти ее снова. Девочка просто прелесть!

Я прижался спиной к перилам, так чтобы видеть всех сразу, и вытянул ноги по ступеньке.

— Ну да.