– Спасибо. – Аглая схватила билет и побежала к турникетам.

Шкур и кожи значительно прибавилось: мы втроем работали в нечеловеческом режиме Тапио и по очереди носили Скульд. Малышка сопровождала нас в любую погоду, кроме самой холодной и сырой. Тихая, внимательная даже при многочасовом выслеживании пугливых зверей, она почти никогда не капризничала; а в редких случаях, когда оставалась в хижине, злилась до полной безутешности.

Едва она влетела в вагон, как электричка тронулась. Аглая отыскала свободное место у окна и села. На сердце у нее было тревожно и муторно. Она нащупала в кармане бумажку с адресом, зачем-то достала ее, аккуратно расправила. Затем спрятала обратно в карман.

Щенка я назвал Сикстеном, около месяца злился на него по поводу и без – шумный, грязный докука-разрушитель, он сравниться не мог с Эберхардом, – а потом вдруг понял, что не могу без него. Во многих отношениях он очень напоминал моего старого друга.

Электричка ползла со всеми остановками. За окнами быстро темнело. По проходу то и дело ходили продавцы, предлагая разнообразный товар, певцы и гармонисты. Когда Аглая сошла на платформу, было уже совсем темно. Позвонил Виктор:

– Как дела? Как твоя рука? Как Димка?

– Рука ничего. Димка в больнице. У него опять круп.

Нечистопородный, как Эберхард, Сикстен, вне сомнений, был, скорее, пастушьей собакой, чем ездовой. Преимущественно черный окрас разбавлялся белыми носочками, белой маской на морде и белой полосой на носу; уши тянулись вверх с почти фанатическим упорством. Живые желтые глаза практически не мигали. Чем старше становился пес, тем сосредоточеннее они казались. В молодости он был таким активным, что словно вибрировал. Когда Сикстен следил за движениями какой-нибудь птицы или зверя, голова у него резко поднималась и судорожно дергалась, почти как у ящерицы. Сикстен был продувной бестией с бесконечным потенциалом к выполнению сложных задач и бесконечным желанием учиться или хулиганить, но его эмоциональный интеллект был менее изощренным – скорее, как грубый инструмент – иначе, чем у Эберхарда.

– Наверное, мне не нужно было уезжать, – убитым голосом проговорил Виктор.

– Глупости, – устало возразила Аглая. – Ты не мог не уехать. Как, кстати, твои успехи?

Пес был плохо подготовлен к встрече с посторонними, да и вообще ко всему новому, но при этом встреч таких страстно желал. Весной к нам пробились первые суда, и, пока норвежский корабль укрывался от страшного ветра, моряки высадились на берег посмотреть, что нам нужно. Сикстен встретил их с невероятной смесью радости и угрозы. Рычал и вилял хвостом он с одинаковой силой, поэтому норвежцы не знали, бежать им, пнуть пса или опуститься на четвереньки и позволить как следует себя облизать. Крики пользы не приносили. Сикстен отличался упрямством и, вопреки желанию угодить, бесспорно, обладал некоторыми неприятными склонностями.

– Ты знаешь, неплохо. Все как-то организовалось и движется вперед.

Однажды Сикстен погнался за чайкой и провалился под лед. Мне пришлось вытаскивать его, полуживого и совершенно невозмутимого. В ходе того инцидента я лишился кончиков двух пальцев и одного пальца целиком.

– Я рада.

– Глаша, я очень вас люблю. Честно. И очень хочу быть с вами.

63

– Знаю. Не волнуйся. Я справлюсь.

– Целую тебя. – Виктор отключился.

В придачу к моей травме под конец лета снова сгорела хижина. Удивительной особенностью шпицбергенского угля является то, что, уступая углю из других регионов по многим характеристикам, он спекается в небольшого размера штуф, потом горит невероятно долгое время. Разумеется, порой это плюс, но за штуфом нужно присматривать. Горка погасших углей порой таит страшную разрушительную силу. Этим опасно любое сгоревшее топливо, но шпицбергенский уголь – вдвойне.

Аглая дошла до автобусной остановки. Навигатор построил ей маршрут, по которому она должна быть на месте через двадцать минут. Подошел автобус. Аглая залезла в него и задумалась. Она постаралась представить себе, что будет говорить Снегурочке, если та окажется дома. Станет ли она вообще ее слушать? А может, она просто сумасшедшая и ее давно забрали в больницу?

Автобус остановился на маленькой пустынной улочке. Аглая, увязая в сугробах, заковыляла к старенькой четырехэтажке. В подъезде пахло сыростью и кошками. Она поднялась на второй этаж и позвонила в дверь, обитую рыжим дерматином.

К счастью, на тот момент небольшая весенняя уборка была у нас в самом разгаре. Вещи мы вынесли, хижина фактически пустовала. В ходе уборки и для профилактики повторения первого катастрофического пожара я старательно выскреб трубу металлической щеткой, затем как следует вычистил саму топку. Лучи солнца падали косо, с тех пор как в печь загружался уголь, минуло несколько часов. Золу в металлическом ведре я принес на берег и вывалил там, полагая, что прилив окончательно ее охладит. Не учел я того, что вдруг поднялся сильный ветер.

– Кто там? – раздался звонкий голосок.

Аглае показалось, что он мог принадлежать маленькой девочке.

– Открой, пожалуйста, – попросила она. – Я… я к твоей сестре.

Вернувшись в хижину, я драил полы пемзой. Тапио, решив, что я прекрасно справлюсь с такой работой, отправился на охоту со Скульд и Хельгой. Во фьорде, на некотором расстоянии от берега, он приметил кольчатую нерпу и решил, что стоит выехать на разведку на лодке. Сикстен рыскал по берегу в поисках существ, достаточно разложившихся, чтобы заняться ими вплотную. Сильный ветер поднялся внезапно, как бывает на севере, и захлопнул дверь. На полу оказались рыхлый снег, мелкие осколки льда и крупный камень, которым я тщетно припирал дверь. Заворчав, я вернулся к работе. Вскоре ветер стих, но вместо тишины паузу заполнили треск и щелканье, доносящиеся с внешней стороны стены. Отложив пемзу, я вышел на улицу.

Аглая сама не знала, почему так сказала. Отчего-то она была уверена, что малышка за дверью должна быть младшей сестренкой злобной Снегурочки.

– К сестре? – переспросил голос за дверью. – Но у меня нет сестры.

Передний фасад Рауд-фьорд-хитты уже пылал. Кусочек шпицбергенского угля размером не больше желчного камня с ветром прилетел от кромки воды, но вместо того чтобы над склонами Брюсвардена пронестись на север и, не причиняя ущерб, утонуть в Северном Ледовитом океане, наткнулся на мою хижину и прекратил полет. Ветер распалил и раскалил его докрасна. Абсолютно сухая обшивка стала прекрасным топливом.

Послышался скрежет замка, и дверь распахнулась. Аглая заглянула в коридор и… увидела Димку! От неожиданности она попятилась назад.

Димка был одет в синие шортики и клетчатую рубашку, которых у него никогда не было, и сидел в инвалидной коляске. В остальном сходство было полным и стопроцентным.

– Тьфу, пропасть! – выругался я.

– Мам, – тем же звонким девчачьим голосом крикнул Димка. – К тебе какая-то тетя пришла.

Не успела Аглая опомниться, как в коридор вышла Снегурочка. Она сразу же узнала ее – по косе и огромным голубым глазам. Снегурочка была в коротеньком халате и домашних тапочках, в руке она держала какую-то кастрюльку.

Я мог лишь спасать оставшиеся внутри мелочи – всякую всячину, имеющую важность лишь для четверых людей, цепляющихся за жизнь в этих суровых условиях, как паразиты за луну-рыбу. Поэтому, прижав ко рту шерстяное одеяло, чтобы защититься от агрессивного дыма, я вынес книги, запасы консервов и пряностей, кастрюли и сковороды, письма, снаряжение и, наконец, Бенгта и Фридеборг, своих обветшавших, но живучих сотрапезников из льняных мешков, обожаемых Скульд так же сильно, как осуждаемых Тапио (Ингеборг, сотрапезницу номер три, парой месяцев ранее растерзал и сожрал Сикстен). Когда я перенес все относительно ценное с сентиментальной или другой точки зрения на расстояние, которое счел безопасным, и в наветренную сторону, я во второй раз в жизни встал поодаль и наблюдал за пожарищем. Услышав жалобный вой, я обнаружил, что Сикстен вернулся и смотрит то на хижину, то на меня, вероятно, в надежде разглядеть хоть где-то подобие логики.

– Вы? – Снегурочка взглянула на Аглаю, и ее глаза стали еще больше.

Аглая застыла на пороге, не в силах вымолвить ни слова. Как все это возможно? Димка, ее сынок, сидел перед ней в инвалидной коляске и называл мамой эту худенькую, глазастую девчонку.

– Ты в какой-то гадости испачкался, – сказал я псу. – Иди в океане вымойся, грязнуля! – Я почесал относительно чистый участок на макушке у Сикстена. Тот прищурился от удовольствия.

– Что вам нужно? – спросила Снегурочка.

– Я… я хотела… – Аглая не смогла договорить.

Она во все глаза смотрела на мальчика в инвалидном кресле.

Несколько часов спустя, когда, не обнаружив нерпу, вернулись мои близкие, от Рауд-фьорд-хитты осталась только куча дымящегося пепла. Даже половицы, для уборки основательно смоченные, превратились в пепельные прямоугольники. Местами виднелась замерзшая грязь: огонь не справился лишь с ней.

– Проходите, – вдруг сказала Снегурочка и, взяв за здоровую руку, потянула ее в прихожую и захлопнула дверь.

Аглая машинально огляделась по сторонам – обстановка вокруг была вопиюще бедной и убогой. Голые обшарпанные стены, из мебели только кособокая вешалка. Впереди виднелась дверь в единственную комнату. Снегурочка ухмыльнулась:

У Хельги аж лицо вытянулось, во взгляде появился легкий шок. Сгоревшее дотла жилище она прежде не видела.

– Не ожидали, да?

– Чего не ожидала? – пробормотала Аглая.

Тапио, к моей бесконечной благодарности, не упрекнул меня ни словом. Он лишь огляделся по сторонам и одобрительно кивнул в сторону сваленного в кучу добра, особенно на целый штабель растянутых на рамах кож.

– Наши сыновья – они похожи как две капли воды. Как близнецы, верно?

– Ну что же, нам есть чем заняться, – проговорил он.

– Верно. Это ваш сын? – Аглая кивнула на мальчика.

– Да. Его зовут Матвей. У него ДЦП, – не дожидаясь новых вопросов, пояснила Снегурочка.

– А вы Лида? – растерянно спросила Аглая.

Восстановление хижины заняло больше времени, чем изначальное строительство и перестройка, которую я провел в одиночку после первого пожара три года назад. Уголь мы жгли в основном потому, что из-за непредсказуемости течений, приливов или, возможно, лесопромышленности в Сибири, в последнее время к берегу прибивало очень мало плавника. Ради Скульд хижину мы топили сильнее, чем могли бы без нее, и жалкий запас плавника израсходовали уже к февралю. К счастью, Макинтайр, благослови его господь, периодически присылал нам ящики угля, потому что мог дешево их купить и потому что беспокоился.

– Я Лида. – Снегурочка погладила сына по белокурой голове и добавила будничным тоном: – Я ваша сестра.

– Кто??

– Сестра. Родная. По отцу.

Следовательно, в вопросах стройматериалов мы всецело зависели от арктического судоходства. Первый корабль бросил якорь в Элисхамне через две недели после пожара, и лишь тогда мы смогли заказать пиломатериалы, а получили их через невиданные шесть недель. Тем летом лед сеял панику среди моряков, поэтому случилось много задержек. Я пока делил палатку с Хельгой и Скульд, а Тапио спал на улице под грубым брезентом. Мы с Хельгой пытались меняться с ним местами, но Тапио не желал слушать. Он заявил, что точно в таких же условиях жил бы во время долгой охоты.

– Не может этого быть. – Аглая мотнула головой. – У моих родителей единственный брак. У них нет других детей.

Когда пиломатериалы наконец прибыли, мы взялись за работу засучив рукава. Но к началу августа хижина была готова лишь наполовину, и мы с Хельгой тайком обменивались горестными взглядами. Мы оба лелеяли несбыточную мечту тем летом снова поразвлечься в Пирамиде. Сейчас отпуск представлялся совершенно нереальным.

Снегурочка улыбнулась. Улыбка вышла отнюдь не доброй.

– Идемте в кухню. Я как раз чайник вскипятила. Правда, к чаю у нас ничего нет. Ну хоть так попьем.

Однажды утром, когда мы пытались не дать своему кофе остыть, держа кружки близко к телу, и мрачно думали о дневной норме работы, Тапио заявил, что хватит нам хандрить, нужно ехать в Пирамиду, раз именно этого нам так явно хочется.

Она, не дожидаясь ответа, повернулась и ушла из коридора. Мальчик поехал за ней. Аглая поколебалась и пошла следом.

Нас с Хельгой потрясло, что Тапио знает о нашем сокровенном, и мы так ему и сказали.

Кухня оказалась такая же нищая и убогая, как прихожая. В ней, кроме старого выщербленного стола, стояли почерневшая газовая плита и потрескавшаяся мойка. На стене висела единственная полка. Лида подвинула к Аглае деревянный табурет.

– Ну, новости у меня не только от Чарльза, – проговорил Тапио. – Билле-фьорд осенью очень красив.

– Садитесь.

– Ты бывал там? – спросила Хельга.

Аглая робко присела к столу. Лида поставила перед ней чашку с чаем.

– Конечно, – ответил Тапио и поведал нам, как проехал с севера на юг через весь Вейде-фьорд, который размерами совершенно безграничен и едва не рассекает архипелаг пополам. Когда наконец пересек фьорд – Тапио сказал, что во время того странствия дважды чуть не погиб, – он двинулся дальше по суше и прошел опасный ледник Миттаг-Леффлербрин. У северной оконечности Билле-фьорда Тапио очутился фактически без сил. Он забрел в Пирамиду и неделю отдыхал там, прежде чем на корабле отправиться в Лонгйир.

– Вот. Пейте.

– Пирамида – неплохое место, хоть и шведов там много, – сказал Тапио. – Сейчас оно кишит русскими. Вряд ли я поеду туда снова.

– Спасибо. – Аглая неотрывно смотрела на Снегурочку.

Вроде она не похожа на сумасшедшую. Но тогда что за бред несет? Какие они сестры??

Мне показалось странным, что Тапио рассказывает нам о подобных приключениях, хоть и очень скупо. Я понимал, что просьбы объяснить или поделиться подробностями не приведут ни к чему. Заглянув ему в лицо, я пытался разглядеть скрытые эмоции, которые вызывала перспектива нашего отъезда, – горечь или упрек. Я не заметил ничего. Чувствовалась какая-то боль, но причину я вообразить не мог, а спросить не отваживался.

– Как вы меня нашли? – спросила Лида.

– В агентстве дали адрес.

– А что с хижиной? – поинтересовалась Хельга. – Ты ведь не ждешь, что мы позволим тебе достраивать ее в одиночку?

– Понятно. – Она слегка наклонила голову. – Вас ведь Аглая зовут? Отец мне про вас много рассказывал.

– Очень даже жду, – возразил Тапио. – Дело пойдет быстрее, если вы втроем не будете меня отвлекать.

– Отец? – изумилась Аглая.

64

– Ну да, отец. У нас с вами один отец. Сергей Трофимович Соболев.

– Этого не может быть! – снова воскликнула Аглая.

Наш визит в Пирамиду получился кратким, но силу восстановил. Я жил в «Свинарнике» с Людмилой, покидая его редко, лишь для работы в водочной обсерватории. Илья часто навещал нас, засиживался допоздна, беседуя со мной о политике, истории и табаке, и частенько засыпал в кресле с открытыми глазами, что вызывало восторг у двухлетней Скульд, когда та бодрствовала и могла это видеть. Забота о ней в основном выпала на долю Миши, который без особой строгости относился ко времени отхода ко сну и ко всему, связанному со Скульд. Он обожал малышку, а малышка обожала его. Если Скульд просила разрешения прокатиться вокруг станка для супороса на свиноматке весом двадцать восемь стоунов[29], Миша разрешал. Хельга же появлялась и исчезала – периодически кутила в столовой, покоряла русских шахтеров, разбивала им сердца, но почти все свое время – и немало наших денег, чтобы не нарываться на лишнее внимание и недовольство хозяйки – тратила на душечку Светлану.

– Вам свидетельство о рождении показать? – насмешливо проговорила Лида.

Отношения, которые у нас сложились прошлым летом, возобновились, словно минуло совсем немного времени, и даже укрепились. Я действительно чувствовал, что нам здесь рады. Я задавался вопросом, нет ли у людей, мельком заглядывающих в мою жизнь, в мой фьорд, того же странного мнения, что я живу вне времени, как, похоже, думалось, обитателям Пирамиды. Разумеется, двумя оторванными кончиками пальцев время пометило меня более чем убедительно.

– Но как… я не понимаю…

Людмиле нравилось тыкать розовую кожу, мягкую, до странного лишенную отпечатков, которая наросла после ампутации.

– Ах господи. – Та посмотрела на нее как на полную идиотку. – Чего тут не понимать? Твой папаша изменял твоей матери с моей. В результате родилась я. Фамилия у меня мамина, а отчество Сергеевна. И в графе отец – записан он. Я моложе тебя на шесть лет. Мне 22. Матвею шесть. Я родила его, когда мне было шестнадцать. Роды были тяжелые. Результат – вот. – Лида кивнула на ноги мальчика, стоящие на подножке коляски. – Мотя не ходит и никогда не будет ходить.

– Чувствуешь? – спрашивала Людмила, зажимая кончик моего пальца ногтями.

Аглая сидела ошеломленная. Она никогда не поверила бы в то, что говорила ей Лида, если бы не одно обстоятельство: Матвей, как и Димка, был разительно похож на Сергея Трофимовича.

– Нет.

– Зачем ты пришла? – спросила Лида.

– Вы… ты прокляла меня.

– Увы, ты даже себе чужой.

– Ах, это… – Она поморщилась. – Да не бери в голову. У меня были ужасные три дня. Дома есть нечего. У Мотьки очередной приступ. Денег нет ни на что, даже на лекарства. Я позвонила отцу, тот сказал, что уехал на дачу праздновать Новый год и деньги кинет на карточку. Но так и не кинул, забыл, наверное. Я все думала, где бы по-быстрому заработать хоть немного. Подруга мне посоветовала, иди Снегурочкой. Они перед Новым годом неплохо получают. Нашла мне агентство в интернете. Я позвонила. Они сказали приходить, мол, посмотрят на меня. Я оставила Матвея одного в квартире и поехала туда. Тамошняя тетка смерила меня взглядом. Я ей явно не понравилась.

В наш фьорд мы вернулись уже через месяц после отъезда, услышав, что в том году вода покроется льдом рано. По пути мы на неделю задержались у Макинтайра. Он превратился в заботливого дедушку, и эта роль ему подходила. Больше всего его беспокоило благополучие Скульд, к заботе о которой он относился серьезно, и с возвращением Тапио в Рауд-фьорд оценивал наши перспективы оптимистичнее. Так же, как и я.

«Хлипкая ты какая-то для Снегурочки, – пренебрежительно проговорила она. Потом подумала и прибавила: – Но коса хорошая. Ладно, поработай с Дедом Морозом. Посмотрим, что он о тебе скажет».

Когда нас наконец доставили в безопасную бухту Элисхамна и привезли к берегу в шлюпке, тяжело груженной припасами и разными пустяками, которые по настоянию Макинтайра мы взяли для культурного саморазвития, Сикстен скакнул на меня, корчась и извиваясь от волнения, и обоссал мне сапог.

Она дала мне телефон парня, Николаем звать. Тот сказал, куда мне подъезжать. Его Снегурочка куда-то смылась, и я должна была заменять ее. Я приехала по адресу. Мы обошли несколько квартир. Я уже собралась домой, как вдруг Коля мне звонит и говорит: «Есть еще заказ. Не через диспетчера, а так, лично в руки. Пойдешь?» Я, конечно, согласилась. Мне даже триста рублей были кстати, не то что целая тысяча.

– Умываю руки, – проговорил Тапио, вышедший на берег нас поприветствовать. – Этот пес необучаем.

Он назвал адрес. Я не знала точно, где ты живешь. Отец никогда мне этого не сообщал. Говорил только, что внука Димкой зовут. Ну и, само собой, фотки твои видела не раз, их у него в телефоне навалом. Зашла я к вам в квартиру, увидела твоего сына. Представь сама, что со мной было. Я знала, что они с Мотей похожи, но что так!..

Рауд-фьорд-хитта, в третьем и последнем варианте, была готова. Соответственно менталитету Тапио, она имела ту же площадь и абсолютно тот же проект, что изначальный вариант. Насколько я знал, подобные хижины-домики Тапио строил всю свою жизнь. Найти их можно в разных полярных регионах, если знать, где искать.

Я стояла и смотрела на то, что меня окружает. Хорошая квартира, ремонт, мебель дорогая. И ты! Ты прямо излучала счастье, уют, благополучие. Меня вдруг обуяла такая злость. Почему? Почему такая несправедливость? Дети похожи, оба – как ангелочки, милые, белокурые. Но один живет среди красивых вещей, любви, заботы, тепла, а другой вынужден прозябать в нищете, голоде, болезнях и голых стенах! В этот момент я почувствовала к тебе такую ненависть, что даже дышать стало трудно. Я всегда завидовала тебе. Знала, что отец любит тебя значительно больше. Несоизмеримо больше. Ты – его семья, самое дорогое на свете. А я – так, случайность, то, чем не особо дорожишь, но и полностью бросить тоже жалко.

Но я почти мгновенно почувствовал, что с Тапио что-то неладно. В тот первый вечер мы сидели за столом, а Скульд – на полу, дразня Сикстена куском тюленьего жира. Мы, взрослые, курили трубки. Хельгина была из неполированного бука, материала, который она предпочитала, вопреки неодобрению Ильи и Тапио. Бук нравился Хельге за особую легкость: она никогда не пользовалась трубками, которые не могла удерживать зубами. Чаша буковых трубок, действительно, грелась, но Хельга заявляла, что это не проблема, если затягиваться изредка, а не закуривать постоянно, дымя, как паровоз. Благодаря мозолям на пальцах обжечься она не боялась.

У меня оставалась капля сомнения – вдруг все же это просто совпадение и ты не моя сестра. Но потом я услышала, как старуха зовет тебя по имени: «Глашенька». Тогда сомнения рассеялись полностью. Не помня себя, я едва дождалась, когда представление окончится и можно будет уйти. Но когда оказалась на улице, то злость моя разрослась до невиданных размеров. Мне захотелось хоть как-то выплеснуть ее. Я наврала Николаю, что забыла у тебя в квартире телефон. Поднялась, позвонила. Ты открыла, и я бросила тебе в лицо проклятье.

В этот момент я чувствовала невероятное облегчение. Простые слова – но мне они помогли. Я видела, как ты вздрогнула, как побледнело твое лицо. Я торжествовала. Хоть чем-то смогла отплатить тебе и твоему сыну за то, что вы всегда стоите на первом месте. Всегда лучшие и самые желанные…

У Тапио трубка была прямая и жесткая, как его своеобразные моральные убеждения; единственной уступкой стилю оказалась вытянутая вверх чаша, высокая, как дымовая труба. Когда Тапио курил, трубка заслоняла ему один глаз. В другом глазу читалось смятение. Обычная невозмутимая уверенность исчезла. Я знал, что любые попытки расспросить будут встречены негативно и результата не принесут, поэтому молчал. Но закрались подозрения: вдруг наш отъезд на самом деле расстроил Тапио? Вдруг многочисленные обязанности, которыми он себя неизменно обременял, в нынешних условиях усложнились, а за время нашего отсутствия опротивели ему? Вдруг он провоцировал наш отъезд, как мученик провоцирует страдания? Я так не думал. Подобное было бы не в его духе. Но чувство вины меня все равно терзало.

На смену осени пришла зима, но динамика не улучшилась. Тапио явно изменился. Если прежде их отношения с Хельгой были хорошими и доверительными, теперь он старался не брать ее с собой ни на какую охоту. В пределах хижины он частенько отказывался встречаться с ней взглядом. Я знал, что Хельга обескуражена не меньше моего. Именно так она мне сказала, предположив, что чем-то его обидела. Я попытался ее успокоить, но мои слова подействовали мало, поскольку суть проблемы ни один из нас, очевидно, не понимал.

Лида стиснула кулаки и опустила голову. На ее щеках горели два бордовых пятна. Аглая сидела не шелохнувшись. То, что она сейчас узнала об отце, привело ее в шок. Вторая семья! Как он мог? Обманывал много лет мать, обманывал ее. И никогда даже виду не подал, что имеет от них тайну.

В декабре без особых объяснений Тапио уехал в Баскский Крюк. Он заявил, что надеется значительно увеличить наш зимний улов, поскольку паковый лед образовывался стремительно, сковывая каждую маленькую бухту, значит, может появиться уйма белых медведей, на которых можно охотиться. Я предложил сопровождать его, но Тапио отказался, заявив: мне нужно остаться, на случай если малышке потребуется срочная помощь. Он собирался отправиться на восток вдоль побережья, поскольку не думал, что сможет вернуть лодку, если заберет ее сейчас. Прощание получилось неловким. Мы с Хельгой стояли у хижины и уныло смотрели ему вслед. При этом чувствовалось облегчение: мрачное, гнетущее присутствие Тапио превратилось в тяжкое бремя. Ни я, ни Хельга не желали говорить об этом вслух, но долгой ночью в замкнутом пространстве такое настроение очень опасно.

Лида между тем немного пришла в себя. Лихорадочный румянец сошел с ее лица, оно сделалось спокойным и грустным.

Остаток зимы мы пережили втроем, не столько беспокоясь за Тапио, сколько недоумевая. В любом случае нам следовало заботиться о себе, а в условиях Арктики этого предостаточно. Тапио мы начали ждать в конце февраля, когда показалось солнце, но он не вернулся. Лед был еще толстым и бугрился у северных границ Рауд-фьорда, и мы понимали, что охота в Бискайяхукене, скорее всего, идет хорошо.

– Вот, собственно, и все, – сказала она и погладила Матвея по голове. – Ты прости меня, не сердись. Я знаю, что поступила нехорошо и тебе было неприятно. Но мной руководило отчаяние. Мама умерла два года назад. Я совсем одна…

Тапио не возвращался до апреля. Мы увидели его издалека, волочащим тяжелую ношу. Он согнулся чуть ли не до земли. Испугавшись, что Тапио сильно ранен, я взял немного припасов, Сикстена и двинулся ему навстречу. Примерно через час мы встретились.

– Я не сержусь, – проговорила Аглая тихо. – Но понимаешь… – Она замялась, не зная, как сказать. – Твое проклятье сбылось!

– Как сбылось? – Лида вскинула на нее удивленные глаза. – Ты о чем?

– Дружище! – позвал я, когда смог докричаться. – У тебя все в порядке?

– О том, что меня преследуют несчастья. Одно за другим с того самого дня, как ты меня прокляла.

Он вдруг поднял голову – застать Тапио врасплох удавалось редко – и улыбнулся. Я подумал о том, как непривычно выглядит улыбка у него на лице. Тапио вез сани из старых балок и плавника, тяжело груженные медвежьими шкурами. Полозья он смазал жиром, но той зимой снега выпало мало, и они терлись о землю и камни. Я взялся за гуж вместе с ним, вдвоем мы пошли куда быстрее и в сумерки добрались до Брюснесета. Говорили мы мало.

– Не может быть! – Лида встала со стула. – Нет. Ерунда. Я просто так говорила.

Тем вечером, греясь у костра со Скульд на коленях, Тапио по очереди оглядел нас и, хотя ему было явно не по себе, чувствовалась какая-то новая перемена. Кризис миновал.

– Но у меня сплошная черная полоса. На меня напали хулиганы, сломали руку. Ночью у сына начался приступ, утром его увезли в больницу.

– Друзья мои, я принял решение, – начал он. – Этой зимой охота шла удачно. В Баскском Крюке пропаривается еще целый воз шкур. Хельга, если разрешишь, я возьму твою лодку, чтобы привезти их сюда по воде. Так получится куда быстрее.

– Конечно, Тапио, – сказала она.

Лида слушала и качала головой.

– Спасибо. Что касается продажи, каждый из нас получит треть выручки…

– Но ведь это исключительно твоя добыча.

– Господи. Да как же так? Клянусь, я ни в чем не виновата! Я вовсе не хотела причинять вам вред.

– Возражений я не потерплю. Это твои угодья, значит, ты должен быть в доле. Любой другой расклад – неправильный бизнес. Капитализм я ненавижу, но знаю, что он бывает в пользу и во вред. Итак, я уеду от вас, как только вскроется лед и появится возможность забрать остатки добычи из Бискайяхукена. Шкуры я лично переправлю Чарльзу, который выступит нашим агентом. Норвежским морякам я столь ценный товар не доверю.

– Однако причинила.

Тапио говорил так сухо и непререкаемо, что я едва нашелся с ответом.

– Ты уедешь? – наконец спросил я. Вопрос повис в воздухе.

– И что теперь делать? – В глазах у Лиды возник испуг.

Тапио с минуту смотрел на Хельгу, потом быстро отвернулся.

Лицо у него было бледное, бедняга явно чем-то терзался. Казалось, источник проблем кроется у него в пищеводе.

– Не знаю. – Аглая пожала плечами.

– Я влюблен в Хельгу, – проговорил он хрипло и слишком громко. – Извините, что признаюсь в таком. Я пытался гасить это чувство всеми возможными способами. Пытался отрицать и выжигать его из себя. Оно наползало на меня, словно тень. Когда вы втроем уехали в Пирамиду, я отвлекся от текущей работы, и оно настигло меня. Как недуг. Как буря. Оно охватило меня с такой силой и глубиной, что я… – Тапио осекся и молчал несколько долгих секунд. – Извините, – повторил он и с несчастным видом уставился на Хельгу.

Воцарилась тягостное молчание. Внезапно Матвей охнул и схватился за живот. Аглая с ужасом смотрела, как он извивается в своем кресле.

– Что с ним??

Я разрывался между бесконечной жалостью, неловкостью и отвращением от того, что Тапио так унижается. Явственно вспомнилось, как Тапио лежал спиной ко мне и сотрясался от всхлипов, узнав, что гражданская война уничтожила всю его семью. Что чувствуешь, когда на поверхности ледника расползается трещина, до этого долго дремавшая? Расколоть камень способен лишь удар сокрушительной силы.

– Ничего. Это бывает.

– Знаю, что это неразделенная любовь. Знаю, что ты, Хельга, никогда не ответишь мне взаимностью. Знаю, что ты просто не сможешь. Но моя плоть пронизана чувством.

Лида метнулась к единственной полке. В мгновение ока достала какую-то баночку, насыпала из нее в чашку порошок, разбавила водой. Подбежала к сыну и, насильно раскрыв ему рот ложкой, влила туда жидкость. Затем обняла его и прижала к себе.

В Рауд-фьорд-хитте повисла тишина. Сикстен, почувствовав какую-то сверхъестественную тревогу, заскулил и спрятал голову мне меж лодыжками.

Аглая смотрела, как дергается Матвей – все тише и тише. Лида что-то шептала ему на ухо и все гладила, гладила по голове, по плечу, по руке. Наконец он совсем затих, перестал извиваться, лицо его стало мертвенно-бледным. Он откинулся на спинку коляски и закрыл глаза.

Хельга откашлялась.

– Как он? – шепотом спросила Аглая.

– Дядя, ты извинишь нас на секунду?

– Тихо! – Лида приложила палец к губам. – Он спит. И будет спать еще час, не меньше.

Я кивнул и вышел с Сикстеном, но поднялась страшная весенняя метель, а я забыл надеть свою тяжелую шубу. Мешать Хельге и Тапио не хотелось, но, если забрести далеко, я мог потеряться и погибнуть, оставив две несчастные души наедине друг с другом. Поэтому я сел на корточки у стены и обнял Сикстена, чтобы мы грели друг друга. Разговор мы услышали целиком.

– Мой дорогой Тапио, – начала Хельга. Ее голос, слабый и приглушенный, звучал с бесконечной теплотой. – Я отношусь к тебе с величайшим уважением и симпатией. Это не изменится никогда. Но ты должен простить меня, если я навела тебя на мысль, что надежда есть.

– Часто с ним такое?

– Ты не наводила, – проговорил Тапио. – Ничего подобного.

Лида кивнула:

– Тогда не презирай меня, дружище и, ради бога, не презирай себя.

– Часто. В последнее время все чаще.

– Ладно, – согласился Тапио. – И, пожалуйста, не жалей меня.

– Обещаю. Только зачем уезжать? Разве не можем мы с этим справиться? Почему бы тебе не задержаться еще на месяц в Бискайяхукене, собираясь с мыслями? Это ведь достаточно далеко от источника твоего неудобства. Дядя Свен нуждается в твоей помощи, Тапио. Мы оба в ней нуждаемся. И я по-прежнему тебе друг. Разве дружба – такой мучительный компромисс?

– А врачи? Что они говорят?

– Не бери в голову, – проговорил Тапио. – Это мои проблемы, а не твои.

– Что они могут говорить? – Она тяжело вздохнула. – Нужно лечение. Долгое. А главное, дорогое. Откуда у меня на это деньги? Ты же видишь, как мы живем.

Я слушал и диву давался: чего стоило Тапио раскрыть свой истинный облик, и какие страшные душевные раны терзали его на протяжении стольких месяцев. И я почувствовал прилив восхищения своей племянницей: Хельге еще двадцать не исполнилось, а она сохранила в себе целые колодцы сочувствия, которые жадному безразличию жизни не иссушить.

Тапио уехал от нас в мае.

Она с ожесточением вытерла единственную слезинку, катившуюся по щеке.

65

Мы с Людмилой лежали в водочной обсерватории. Крышей ее еще не покрыли.

У Аглаи в голове вдруг возник текст Димкиной сказки. Он звучал так отчетливо, будто кто-то читал вслух. «И тогда принц увидел фею, заколдовавшую его. Она была стара и больна, ноги ее были босы, тело укутано в лохмотья.

Илья, может, и был Ямой, но периодически терял интерес к алкоголю, поэтому запасы стройматериалов таяли и работа замирала. Зато северное сияние показывало феерический спектакль. В пределах обсерватории зеленые и оранжевые полотна превращались в жутковатые движущиеся узоры, которые периодически повторялись, а сама Пирамида мерцала потусторонним светом.

Потные от праведных трудов, мы с Людмилой нагими лежали рядом, прижав ладони к животу друг друга, но не вплотную, потому что обоим требовались свободное пространство и воздух, чтобы отдышаться. Одеяла сбились нам в ноги.

Неожиданно для себя я принялся гадать, выполнил ли Миша обещание, которое дал настойчивой Скульд, – разбудил ли ее, чтобы увидеть огни. Тем вечером нянькой был он, поскольку Хельга собиралась на свидание со Светланой, которое могло затянуться допоздна. Вообще-то город давно привык к северному сиянию, но сейчас люди только о нем и говорили, потому что последние ночи были особенно красивыми. Скульд отговорок не терпела и наверняка добилась своего. Ради нее Миша был готов на все.

– Идем со мной, – сказал ей принц. – У меня нет дворца и короны, но есть хижина, где горит очаг, где можно согреться и поесть хлеба.

Людмила вздохнула, что обычно предвещало философское замечание.

– Ты знал, что в некоторых культурах зачать ребенка под северным сиянием считается признаком большой удачи?

Фея в ответ заплакала…»

– Неужели? – переспросил я и затаил дыхание.

– Да, например, в Японии. Разве это не прекрасно? Столько абсурдной, романтической надежды.

Аглая, не дослушав голос в голове, вскочила.

Несколько долгих минут я лежал молча и пытался собраться с мыслями. Стоял сентябрь – мы жили в Пирамиде почти два месяца. Неужели случилось невообразимое? Пожалуй, такое не исключалось. Такое никогда не исключалось. К своему стыду я стал вспоминать все, что знал о Людмиле. Знаний оказалось немного с учетом того, что в общей сложности я провел с ней месяцев пять-шесть. Ее возраст я представлял смутно – наверное, где-то под сорок? Да и, положа руку на сердце, мои собственные перспективы стать отцом оптимизма не вызывали. Собравшись с духом, я постарался изобразить невозмутимость.

– Это намек на то, что ты беременна? Ну или что ты собираешься забеременеть?

– Собирайтесь!

Тут Людмила рассмеялась – звук получился сухим и трескучим, как у разгоревшейся бересты.

– Куда? – опешила Лида.

– Нет, милый ты мой дурачок! – воскликнула она и смеялась до тех пор, пока мой жгучий стыд не сменился весельем: так получалось у Людмилы. От ее смеха аж водочные бутылки звенели.

Незадолго до рассвета я проснулся, потому что кто-то крепко стиснул мне ногу. В слабом свете я разглядел силуэт Ильи.

– Поедем в Москву. Покажем Матвея врачам. Пусть лечат.

– Прости, что мешаю, – сказал он.

– Но деньги…

Я вскочил, по голосу Ильи почувствовав, что пришла беда.

– Деньги есть!

– В чем дело, дружище?

– Пойдем скорее, кое-что случилось.

С холма подножия мы спустились в центр Пирамиды. Мертвенно-бледный Илья дрожал, но не говорил больше ни слова. Я остался наедине со своими мрачнейшими фантазиями.

Аглая уже была в коридоре. Виктор, конечно, будет неприятно удивлен – они копили на новую машину. Почти накопили. Ну и слава богу! Теперь есть на что лечить маленького Мотю. А Витька – он поймет. Обязательно поймет, Аглая даже не сомневалась.

Когда Илья жестом велел нам войти в двухэтажное здание, с баром на первом этаже и борделем на втором, я вдруг испугался, что Хельга убита. Почувствовав слабость, я прислонился к бревнам. Людмиле пришлось крепко взять меня за руку и повести через порог. Илья уже поднялся до половины лестницы. Я едва обратил внимание на нескольких русских, явно трезвых, которые с подавленным видом стояли в баре, сложив руки, как для молитвы. Две проститутки замерли у многочисленных дверей, тянувшихся вдоль коридора. Макияж у них размазался в театральные мазки, забился в носогубные складки, в морщины на шее. Они с несчастным видом смотрели в пол.

Илья прижал мне ладонь к груди. Рука у него по-прежнему тряслась совсем рядом с моим бешено бьющимся сердцем.

В прихожей показалась Лида. Она толкала перед собой коляску со спящим Матвеем. Вид у нее был растерянный и виноватый.

– Крепись, – велел Илья.

– Глаша, ты это… серьезно?

Мы вошли в крохотную комнатку, обставленную с жалкой экономией, но с явной заботой, словно ее обитательница пыталась извлечь максимум из того, что имела. С желтого абажура свисали вышитые тесемки. Самодельная занавеска с экзотическими птицами наполовину скрывала неоткрывающееся оконце. Низенькую односпальную кровать аккуратно заправили, на ней лежала Светлана. Кровь натекла из раны в шее и запеклась в длинный узкий овал, напоминающий облачко с текстом на юмористическом рисунке. Лицо у Светланы перекосилось, кулаки сжались, словно от большого волнения, но кто-то, вероятно, одна из ее товарок, закрыл ей глаза. Так возникало внешнее несоответствие – Светлана словно боролась во сне.

Желудок судорожно сжался, и я отвернулся. Казалось, меня сейчас стошнит или я упаду в обморок, только еще сильнее осквернять эту печальную опрятную комнату совершенно не хотелось. Когда я повернулся, в комнату вошла Хельга. Кто-то явно позвал ее, или она почувствовала боль сама. Она встала рядом со мной: один из нас смотрел вперед, другой назад. Целую минуту Хельга не говорила ни слова. Проститутки в коридоре словно затаили дыхание.

– Серьезней некуда.

Наконец Хельга заговорила холодно и монотонно, как безразличный клерк в лавке.

– Кто это сделал? – спросила она.

– Ты что, из-за моего проклятья? Думаешь, поможет?

Женщины тотчас заговорили с Ильей на быстром, почти истеричном русском. Он выслушал их, потом перевел. Очевидно, Светлана поздно вернулась со свидания с Хельгой. Вскоре обитательницы второго этажа услышали вопли пьяного русского шахтера. Он требовал, чтобы его впустили к ней в комнату. Несколько Светланиных соседок вышли в коридор и велели пьянице убираться: тем вечером Светлана не работала. Но шахтер продолжал орать, пока Светлана не открыла дверь и не попросила его замолчать, мол, он всех разбудит, он выставляет себя дураком, а наутро пожалеет об этом. На этом шахтер протолкнулся к ней в комнату и захлопнул дверь. Все услышали ор и звуки борьбы, потом Светланин испуганный крик, затем тишину. Несколько минут спустя пьяница ушел.

– Нет. – Аглая решительно мотнула головой и стащила с вешалки пуховик. – Ты моя сестра. Это мой племянник. Я просто обязана помочь. Одевайся!

Кем был тот человек? Простым шахтером. Пьяным. Ревнивым. Возможно, он увидел Светлану с Хельгой и обиделся. Возможно, он любил ее на собственный извращенный манер. Никто не знал. Шахтеры живут в столь зловонной близости, но в то же время совершенно безвестно друг для друга. Пьяница мог быть кем угодно, откуда угодно.

Следующим утром мы, как могли, похоронили Светлану. На Шпицбергене могилы рыть трудно, даже в теплое время года. В основном приходится убирать в стороны бесконечные камешки, которые вечно скатываются обратно, пока яма не достигнет достаточной глубины, как правило, около полуметра. В сухом климате трупы каменеют; потом, если их выкопать, умершие полвека назад ничем не отличаются от недельных. Лисы и медведи трупы не трогают – их привлекают более лакомые отбросы.

Лида коротко, без слез, всхлипнула, кивнула и стала поспешно натягивать на Матвея одежду.

Мы опустили Светлану в неглубокую могилу, без особых церемоний обернув ее желтым шерстяным пледом, на котором она умерла. Сверху мы насыпали камни, пока не получился курган высотой нам по колено. Грубая могила Светланы была в широкой каменистой долине примерно в полукилометре от водочной хижины Ильи.

Когда погребение закончилось, Скульд в ужасе огляделась по сторонам, словно оценивая нашу численность. Создавалось впечатление, что Светлана, пусть даже в ипостаси слабой, пустой оболочки, только что была с нами, а теперь исчезла.

– Где Светка? Где моя тетя? – спрашивала малышка.

11

Две проститутки, соседки Светланы, пришли на погребение и жались друг к другу, словно обессилевшие мотыльки. Очевидно, они дружили со Светланой или хорошо к ней относились, или чувствовали себя виноватыми в том, что не смогли помочь. Присутствовала и бандерша Светланы, пожилая женщина в длинной шубе, выкрашенной в чудовищный янтарный цвет. Внешне она больше напоминала бабушку, чем хозяйку борделя. Светлана рассказывала, что бандерша вечно пичкала своих подчиненных едой, тревожась из-за их неуклонно тающего веса. Вопреки узкой корыстности своего бизнеса, жестокость она проявляла редко. Бандерша понимала: чтобы проститутки остались в Пирамиде, они должны быть здоровыми и бодрыми, а не больными, доведенными до отчаяния и перепуганными. Сейчас она вместе с нами стояла у могилы и рыдала навзрыд. Она произнесла небольшую речь на русском.

Врач в приемном покое осмотрел Матвея с ног до головы.

– Она говорит, что Светлана очень любила картошку, – перевел Илья. – Мол, на ее памяти никто не любил картошку так, как Светлана.

– Давно был последний приступ?

Мы переминались с ноги на ногу. Как правильно вести себя на похоронах, никто из нас толком не знал. Миша, держащий на плечах Скульд, спросил Хельгу, хочет ли она сказать несколько слов.

Хельга коротко покачала головой, ее темные, неотражающие глаза напоминали океан во время шторма.

– Два часа назад, – ответила Лида.

– Крест не ставьте, – проговорила она и повернулась к Пирамиде.

Никто не возразил. Верующие на Шпицбергене редкость. Религии здесь просто не место. Русские, даже если имеют веру, научились о ней не говорить, а остальные повидали достаточно боли и холодного безразличия, чтобы интуитивно понимать: никакая благоволящая сила на нас не смотрит. Арктика умеет напоминать, что твоя жизнь неважная, бросовая, уничтожить ее легче легкого. Даже британцы, которые странствуют по полярному региону в поисках возвышенного, неизменно умирают или улепетывают обратно в Британию, выяснив, что поглотила их возвышенная сила куда ужаснее Бога. Если Арктику действительно создал Бог, он с изумлением и ужасом взглянул бы на плоды трудов своих, а потом, потеряв бдительность, рухнул бы в ледниковую трещину.

– Ребенка надо срочно госпитализировать. Мы его подлечим, и нужно будет пройти курс реабилитации. Он платный. – Врач внимательно посмотрел на них.

66

Мы сидели в «Свинарнике». Мой гнев, пусть даже праведный, был не меньше, чем у остальных, но я вдобавок чувствовал себя измученным и абсолютно никчемным. Миша на кухне развлекал Скульд, потому что умел абстрагироваться от несчастий и выполнять свой долг именно так, как нужно детям. Я подумал, что он мог бы стать отцом сотни счастливых малышей.

– Мы готовы, – сказала Аглая.

Людмила сидела за столом напротив меня и мрачно смотрела на чашку чая.

– Ей здесь нравилось.

– Хорошо. Тогда я оформляю его к нам.

– Что?

Врач черкнул что-то в бумагах. Пришла санитарка. Матвея пересадили с его каталки на больничную и увезли. Лида и Аглая остались стоять посреди больничного холла.

– Светлане нравилось в Пирамиде. Сколько раз я умоляла ее найти себе другое занятие! Светлана такого не потерпела бы, и Пирамида не потерпела бы. В Арктике, особенно в шахтерских городках вроде нашего, каждому дается определенная роль, попытаться изменить ее – все равно что изменить свое лицо или отпечатки пальцев. Найти другое доходное занятие для Светланы, даже здесь у нас, было бы сложнее, чем для пса. Тем не менее уезжать она не хотела. Говорила, что родная деревня ее угнетала, представляешь?

– Не бойся, – сказала Аглая. – Это хорошая больница. И врачи тут что надо. У меня сын в соседнем отделении лежит.

Я покачал головой, а Людмила, не глядя на меня, продолжала:

– Что с ним?

– Светлана говорила, ей нравятся места, где уже царит разруха. Где разложение – часть самой основы.

– Острый ларингит. Пойдем.

Мы сидели молча. Я пытался осмыслить эту идею, возможно, основной принцип для Светланы, но мысли путались, и ничего не получалось. Куда подевалась Хельга, когда я так в ней нуждался? Ушла с Ильей разведать обстановку.

Они вышли на улицу. Сильно мело, дул ветер. У Аглаи зазвонил мобильный. Она взглянула на экран.

Прошло несколько часов. В конце концов Миша вошел в гостиную и зажег лампу, потому что за окном уже стемнело. Он сказал, что Скульд заснула у него на кровати. Когда Миша начал осторожно намекать, что неплохо было бы поесть и набраться сил, в дверь постучали.

Пришел один из близких друзей Ильи, вид у него был потрясенный.

– Это отец.

– Пойдемте скорее, пожалуйста! – взмолился он на русском.

У Людмилы вырвался по-звериному дикий стон.

Лида равнодушно пожала плечами. Аглая нажала на прием.

– Ну что еще?! – спросила она.

– Я пойду, – предложил Миша, но я встал и попросил его остаться со Скульд и Людмилой. Все равно я не мог сидеть без дела больше ни секунды.

– Да, пап, привет.

За другом Ильи я проследовал в общежитие, где более ценные шахтеры – со стажем или со связью в партии – проживали в комнатах по одному-двое. У одной из таких комнат сидел Илья. Он скрючился на грязном полу, прижал колени к груди и зажал ими голову. Руками он обхватил затылок.

– Свен… Мы нашли его… – Голос Ильи звучал отрывисто и приглушенно. – То есть его нашел я. Поэтому считаю себя виноватым. Я хотел напугать его. Избить. Может, даже отрезать ему яйца, если сочту нужным. Не знаю, что я думал. Я просто сгорал от злобы и послал за Хельгой…

– Глаша, как ты? Я полдня тебе звоню, ты трубку не берешь! Вы в порядке? Мы с ума сошли от волнения.

– За Хельгой? – переспросил я. – Она там, внутри?

Илья кивнул и одновременно покачал головой.

– Да, пап, я в порядке. Димка попал в больницу, снова с крупом, но ему уже лучше. – Аглая сделала секундную паузу и прибавила: – Тебе привет от Лиды и от Матвея.

Я протиснулся мимо него. Комната была страшной копией Светланиной – такая же планировка, такое же оконце (это открывалось), такая же низкая двуспальная кровать, такое же бюро с облупившимся лаком. Но об этой комнате никто не заботился и сделать ее домом не пытался. Все в ней было серым и бурым. Ее обитатель не слишком ценил свою жизнь. А еще комната пахла, как скотобойня. Металлический запах крови смешивался с чем-то более отвратным – с вонью кухонной ямы или канализации. Источник запаха я не видел, потому что его заслоняла Хельга. Она стояла спиной ко мне: локти плотно прижаты к туловищу, ладони подняты вверх, пальцы растопырены, как у хирурга или как у верховной жрицы, справляющей темный обряд. Кончики пальцев были черными, как сажа, и сухими, как штукатурка. На мое появление Хельга не отреагировала.

– Что? От какой… – Отец замолчал, а потом тихо произнес: – Откуда ты узнала?

Я опасливо отошел в сторону и осмотрел место происшествия. Мужчина прислонился к каркасу кровати будто бы с удобством. Странные звуки, похожие на гуканье полярной совы, доносились из глубины его груди. Жить ему оставалось недолго. У его ног лежал нож, брошенный, свою роль уже сыгравший. Хельга вспорола ему живот сильным горизонтальным ударом. Еще она достала из печи два кусочка шпицбергенского угля и воткнула ему в глаза. Из выжженных глазниц поднимались струйки дыма, полувареная вязкая жидкость яичным белком стекала у него по лицу. Какое действие произошло раньше, ясно не было. Я сомневался, что даже Хельга в курсе.

– Неважно. Это долго объяснять. Они в Москве. Мы отвезли Матвея в больницу и едем к нам.

– Я сейчас приеду, – твердо проговорил отец. – Никуда не уходите. Ждите меня дома.

С трудом оторвав взгляд от ужасной картины, я посмотрел на племянницу. Чувство реальности и ее актуальные проблемы стали медленно возвращаться в мое сознание. А Хельгино – нет. Она застряла в совершенно другом мире. Ее глаза зияли пустотой. Я искал в них торжество или облегчение, но не видел ничего. Я словно в пещеру заглядывал.

– Хорошо. – Аглая убрала телефон.

– Что он сказал? – спросила Лида.

– Хельга! – позвал я и потряс ее за локоть.

– Он едет к нам с дачи. Часа через два будет. Идем, купим чего-нибудь к чаю.

Она взяла сестру под руку…

Хельга повернулась и посмотрела сквозь меня.

На часах было девять вечера. В чашках остывал чай, на тарелке лежали бутерброды, в коробке зефир в шоколаде. Сергей Трофимович сидел, подперев подбородок ладонями, и смотрел на Аглаю и Лиду.