И ее словно прорывает:

– Я пойду в фитнес-клуб, и там мы с тобой встретимся. Обменяемся одеждой. Потом я возьму такси до аэропорта, а ты примерно через час на моей машине поедешь ко мне домой.

– Ты это серьезно?

– Ли, это осуществимо. Мимо охраны ты проедешь спокойно, даже не сомневайся. Войдешь в дом, открыв дверь моими ключами, нальешь себе чашку чая или перекусишь. Бенджамин увидит тебя на камере и подумает, что это я. Клянусь, он едва на тебя взглянет. А у меня будет время доехать до аэропорта, сесть в самолет и улететь. Ты потом уедешь. Бросишь где-нибудь мою машину, пересядешь в свою и исчезнешь.

У меня от тревоги сводит живот. Неужели Хейзел и впрямь рассчитывает, что я войду в ее дом, рискуя нос к носу столкнуться с этим изувером? Попытаюсь обмануть ее мужа и его охрану?

– Я тебе заплачу, – добавляет она, видя, что я замкнулась в себе. – Мне удалось собрать немного денег. Я оставлю тебе пятьдесят тысяч. И новое удостоверение личности. Ли, этого хватит, чтобы начать новую жизнь.

Моргая, я смотрю на нее, пытаюсь осмыслить ее предложение. Еще час назад я пребывала в состоянии упоительного блаженства. Теперь меня просят, чтобы я выдала себя за подругу и, рискуя жизнью, помогла ей вырваться от жестокого мужа. И она предлагает мне деньги. Много денег. Сумму, которая изменит мою жизнь.

Хейзел наблюдает за мной, затаив дыхание. Я вижу надежду в ее лице и отчаяние. Также вижу багровый синяк под красивым глазом.

– Ладно, я помогу, – тихо молвлю я.

Расплакавшись, она бросается мне на шею, прижимается лицом к моему лицу. Ее слезы облегчения и благодарности текут по моей щеке и капают мне на шею.

– Ты лучше всех, – бормочет она.

А я ни слова не могу вымолвить: у меня комок в горле.

Глава 21

– Боже, Ли, это не опасно?

Я не собиралась посвящать Джесси в план побега Хейзел, но он видел, что меня что-то гложет. Мы сидим на его диване, потягиваем красное вино; мои ноги лежат у него на коленях. Сегодня вечером я стряпала для него ужин – суетилась, крутилась на его кухне, как на своей собственной. Курица в вине – старинная классика, и, пока я чистила лук, подрумянивала цыпленка, фламбировала блюдо – выполняла столь привычные для меня операции, – я испытывала удивительное чувство покоя. Это была моя стихия. После ужина Джесси настоял, чтобы мы оставили грязную посуду на столе и с вином перебрались в гостиную. Он рассказывал забавную историю о своих племянницах Элле и Олив – о том, как они замучили всех своей неумелой игрой на флейтах, фальшиво исполняя детскую песенку-потешку «Горячие крестовые булочки»[4]. Я улыбалась, но слушала вполуха, думая о предстоящем побеге Хейзел и моем участии в нем. Джесси спросил, что меня тревожит, и я ему все вывалила.

– Я пробуду в доме всего с час, может, чуть больше, – объясняю я. – Ее муж подумает, что это она. Мы одного роста. У нас одинаковые волосы.

– Это взлом и проникновение.

– Вовсе нет. У меня будут ее ключи. И если ее муж придет домой – а он не придет, – я просто скажу, что пришла к Хейзел. Он не станет вызывать полицию.

– А если он причинит тебе боль?

– Не причинит, – быстро говорю я, хотя мне сразу вспоминается звуконепроницаемая комната, где муж Хейзел издевался над ней. – Я должна ей помочь. Он может изувечить ее. Или даже убить.

– Я вижу, ты искренне за нее переживаешь.

– Да, – сипло отвечаю я.

Джесси потягивает вино.

– И когда это случится?

– Завтра.

– Боже. – Джесси ставит бокал на журнальный столик. – Почему так скоро?

– Вчера, когда мы встретились, у нее был подбит глаз. – Джесси морщится, но я продолжаю: – И у нее все готово к побегу. Есть документы и наличные. – Я сдавленно проглатываю слюну. – Она и мне денег оставит.

– В самом деле? – Джесси вскидывает брови. – Много?

– Пятьдесят штук.

Он присвистывает.

– Но я помогаю ей не из-за денег. Хейзел – очень хорошая подруга. – Моя единственная подруга. Мое единственное утешение, моя поддержка и опора. Но ничего этого я не добавляю.

– Знаю. – Джесси стискивает мои ступни в носках, лежащие у него на коленях. – Ты – хороший человек.

Я – не хороший человек, но об этом ему неизвестно. Он не догадывается, что, помогая Хейзел, я пытаюсь искупить прошлые грехи. Деньги – существенное подспорье, нужно быть дурой, чтобы отказаться от них, но для меня главное – спасти подругу. И свою карму.

– Деньги немалые, – замечает Джесси. – Должно быть, она богата.

– Богата. Ее муж – адвокат по уголовным делам.

– Обещай, что будешь осторожна.

– Я буду осторожна.

Он привлекает меня к себе, целует. Сначала нежно, но, как всегда, его нежность быстро перерастает в исступленность. С того вечера на задворках кафе Джесси набрасывается на меня с ненасытностью голодного, будто никак не может утолить свою страсть. В первую ночь, что мы провели вместе, он был мягким и чутким, но по мере развития наших отношений сексуальная близость между нами все больше напоминает… спорт. Меня это устраивает. Я получаю удовольствие. Но все равно скучаю по трогательной романтике той первой ночи.

– Пойдем в постель, – рокочет он мне в ухо.

Мы встаем с дивана, и я хватаю холщовую сумку у моих ног. В ней – зубная щетка, кое-что из косметики, чистые трусики и футболка. Я заранее никогда не знаю, будет ли Джесси ждать меня у кафе после смены, и я на своей машине поеду за его «Ауди» к нему домой, где мы проведем ночь. Все мои вещи спрятаны в багажнике, но теперь я всегда держу при себе набор принадлежностей первой необходимости.

Сумка подозрительно легка, и я заглядываю в нее. Где ключи от машины? Я была уверена, что бросила их сюда после того, как припарковалась на улице. Я перерываю вещи, но ключей не нахожу.

– Что случилось? – спрашивает Джесси, бочком придвигаясь ко мне.

– Мне казалось, я положила ключи в сумку.

Он прижимается лицом к моей шее, его ладони рыскают по моему телу.

– Потом поищем.

– Не люблю откладывать на потом. – Я пытаюсь изображать непринужденность, но голос у меня глухой. Я не могу признаться, что в моем автомобиле лежат все мои скудные пожитки. Если кто-то найдет ключи и вскроет машину, я останусь вообще ни с чем.

Джесси отстраняется от меня.

– Ладно. Проверь карманы.

В карманах брюк ключей нет. У входа висит моя куртка цвета хаки. Я иду к ней, лазаю по всем карманам. Ничего.

– А ты не могла оставить их в машине? – спрашивает Джесси.

– Не могла. – В груди клокочет от паники. Если мою машину угнали, мне конец: больше существовать я никак не смогу. – Пойду проверю.

– Я сам схожу, – останавливает меня Джесси, кладя руку на плечо. – Не надо тебе ночью одной бродить по улице.

Он не знает, что я практически каждую ночь провожу на улице в полном одиночестве. Что сплю с ножом на коленях. И, если придется, пущу его в ход, чтобы защитить себя.

– Спасибо, – бормочу я.

После его ухода я спешу в закуток, служащий кабинетом, и открываю там окно. Квартира Джесси находится на цокольном этаже, это окно выходит в переулок, где я оставила машину. Я приникаю к щели в ставнях. Слава богу, «Тойота» на месте, не угнали. Меня захлестывает облегчение, обдувает прохладный ночной ветерок. Неудивительно, что сегодня я сунула ключи непонятно куда. Нервничаю по поводу завтрашнего дня. Не просто нервничаю – меня терзает страх. Перед Джесси я хорохорилась, но то, что мне предстоит сделать завтра ради Хейзел, повергает меня в ужас.

Я вижу Джесси в кроссовках «Адидас». Он подходит к моей машине, заглядывает в салон. Там теперь опрятнее; кое-что из одежды и туалетных принадлежностей я оставила в его квартире. Но поймет ли он, что я живу в своем автомобиле? Спустя мгновение Джесси поворачивается и идет назад к дому. Значит, ключей в машине нет. Проклятье. Я отхожу от окна. В голове сумбур. Если ключи потеряны, я не смогу привести в исполнение наш план. Буду вынуждена позвонить Хейзел и сказать, что придется подождать, пока в местном представительстве фирмы я не получу дубликат ключа. Придется отложить побег до следующей недели, потому что в выходные Бенджамин будет дома. А что, если он опять ее изобьет? Или натворит еще что похуже?

Я встречаю Джесси в дверях. Он улыбается. И протягивает мне брелок с ключами.

– Слава богу, – выдыхаю я, забирая у него брелок. На нем только ключ от машины, крошечный ключик от сейфа в кабинете моего ресторана и пластмассовая буква «Л». – Где ты их нашел?

– На траве у пешеходной дорожки перед домом. – Он снимает обувь. – Выронила, наверное. Кстати, здесь только ключ от машины. А от квартиры твоей где?

Я невольно краснею.

– В багажнике. Я держу их отдельно.

Он бросает на меня насмешливый взгляд. Зачем, спрашивается, держать две связки ключей? Странно, конечно, но так он не заподозрит, что я бездомная. А после завтрашнего дня я добавлю на брелок и ключ от квартиры. Черт, да я, может, даже и машину новую куплю. Я подхожу к Джесси, обнимаю его за пояс. Несмотря на снедающую меня тревогу, его близость действует на меня умиротворяюще – и возбуждает.

– Спасибо, – бормочу я ему в шею. – Итак, на чем мы остановились?

Глава 22

Утром мы прибираемся в кухне. От выпитого вечером красного вина болит голова; меня мутит от одного вида еды, оставшейся на тарелках. Я не собиралась напиваться – просто пыталась успокоить нервы, заглушить страх. Состояние у меня кошмарное, однако чем оно больше вызвано? Похмельем или беспокойством? Волнением? Паническим ужасом перед тем, что мне предстоит сделать?

У Джесси в 11:00 клиент; я целую его на прощание и еду в кофейню, где покупаю латте. С горячей чашкой в руке нахожу столик в укромном уголке, усаживаюсь и только потом замечаю, что одна его ножка шатается. Правда, я никуда не пересаживаюсь, а, потягивая дорогой кофе, наблюдаю за посетителями. Все занятые, они приходят и уходят, спеша на работу, на запланированные встречи или по каким-то другим делам. Еще один день, и моя жизнь тоже станет такой же размеренной и рутинной.

В 11:45 я возвращаю пустую чашку и иду к машине. Направляясь на север, я осознаю, что зря напилась кофе. Руки на руле дрожат, сердце едва не выпрыгивает из груди. Из головы не идут слова Джесси: «Обещай, что будешь осторожна».

Конечно, я буду осторожна, только ведь я пешка в чужой игре. Это Хейзел придумала план и рассчитала все до мелочей. Такое ощущение, будто я перенеслась в некий сюрреалистичный мир. В шпионский боевик. В триллер. В фильм ужасов со спасающейся бегством отважной героиней и ее верной помощницей. Я действую строго по инструкции: паркуюсь на улице, на удалении половины квартала от фитнес-клуба, который посещает Хейзел. Надеваю бейсболку, из-под которой видны мои выпрямленные волосы, из глубины багажника достаю небольшую спортивную сумку. Непринужденным шагом иду ко входу в фитнес-клуб, минуя черный «Мерседес» Хейзел на стоянке. «Возможно, сейчас кто-то за мной наблюдает», – осознаю я, чувствуя, как между грудями струится пот.

Я регистрируюсь, плачу за разовое посещение $7.50. Записываюсь под собственным именем: Ли Гулливер. Оно никому ни о чем не говорит, тем более что через несколько часов я стану совершенно другим человеком. Скучающая сотрудница за стойкой вызывается провести для меня экскурсию по фитнес-клубу, но я отклоняю ее предложение и прошу показать, где находится раздевалка. Торопливым шагом направляюсь туда, никто не обращает на меня внимания.

Хейзел в раздевалке, сидит на деревянной скамье, просматривая что-то в телефоне. Когда я вхожу, она резко поднимает голову. Хейзел бледна, это заметно даже под макияжем; глаза у нее воспаленные, слезятся. Сквозь слой крем-пудры проглядывает синяк над скулой, напоминая мне о том, зачем я здесь. Я слабо ей улыбаюсь, стремясь приободрить, поддержать, но она не отвечает мне улыбкой, а сразу встает и начинает раздеваться.

Я ставлю сумку на скамью, скидываю бейсболку и стряхиваю с себя куртку. В глубине раздевалки шумит душ, но, не считая того, кто там купается, в этом прохладном, облицованном плиткой помещении мы с ней одни. Я снимаю джинсы и отдаю их Хейзел. Она передает мне свои леггинсы и облегающий спортивный топ. Я с трудом их натягиваю. Они липнут к телу, подчеркивая все изъяны фигуры. Я стройная, но не подтянутая, как Хейзел, поскольку ем не самую здоровую пищу и не имею возможности посещать тренажерный зал. Я молюсь, чтобы никто – в особенности Бенджамин – не заметил этого отличия между нами.

Переодевшись, мы смотрим на свои отражения в зеркалах над раковинами. На Хейзел мои джинсы, футболка, куртка и бейсболка. Только обувь своя – дорогие черные спортивные тапочки, на два размера меньше моих. Я одета в дорогостоящий спандекс и объемный худи; на ногах – поношенные черные кроссовки. Сходство между нами поразительное, издалека вообще не отличишь.

Хейзел поворачивается ко мне лицом.

– Спасибо, Ли. – Я слышу дрожь в ее голосе. – Я… у меня никогда не было такой подруги, как ты.

Я в ответ лишь едва раздвигаю в улыбке губы. От волнения не могу вымолвить ни слова.

– Конверт в кухне. – Она имеет в виду деньги и новое удостоверение личности. – В первом выдвижном ящике. Под блендером.

– Поняла, – хрипло выдавливаю я. Хейзел уже подробно описала мне внутреннюю планировку дома, сказала, какие комнаты просматриваются, какие – нет.

Камеры отсутствуют только в ванных и в кабинете Бенджамина. В кухне камера видеонаблюдения находится над шкафами, высоко. С такого ракурса Бенджамин не сумеет определить, что я не его жена. Я войду, суну в сумку конверт и открою холодильник. После тренировки Хейзел часто готовит салат. Я сделаю то же самое. Когда часы на микроволновке покажут 14:00, я возьму ее модную сумку и ключи от машины, сяду в «Мерседес» и уеду.



– Езжай к «Трейдер Джоуз», – посоветовала Хейзел, когда мы сидели лицом друг к другу в моей машине. – Я отгоню твою машину туда, а сама поеду в аэропорт на такси.

– А если за мной будет хвост?

– Обязательно будет, – спокойно заявила она. – Но Нейт, охранник, подумает, что у тебя кончились авокадо или еще что-нибудь. Он не ударится в панику. Пока не поймет, что ты куда-то исчезла из магазина.

Я, разумеется, выйду из магазина. Но именно я, а не Хейзел. В «Трейдер Джоуз» я прямиком направлюсь в туалет. Там скину худи Хейзел, ключи от машины и ее большую сумку, из которой прежде достану джинсовую куртку, кепку и небольшую сумочку. Волосы я подниму наверх, а новые аксессуары и вовсе меня преобразят. Я куплю в магазине сок и пойду к своей «Тойоте». Ключи будут лежать на задней левой шине. Никем не замеченная, я уеду.

– Вот тогда-то Бенджамину позвонят и сообщат, что я пропала, – сказала Хейзел. – Но к тому времени я уже буду в небе. В безопасности. – Она улыбнулась. – А ты – на пути к новой жизни.



Вода в душе перестает шуметь. Вскоре оттуда выйдет женщина.

– Мне пора. – Хейзел бледнеет еще больше. – Может быть, навестишь меня как-нибудь? В Панаме?

– Каким образом?

Ее взгляд затуманивается. Она понимает, что… этому никогда не бывать. Мы с ней расстаемся. Навсегда. Она крепко обнимает меня. Отстранившись друг от друга, мы обмениваемся ключами от машин, она дает мне черные солнцезащитные очки «Берберри», я вручаю ей свои дешевые «авиаторы».

Хейзел хочет сказать что-то еще, но из душа появляется мускулистая женщина, обернутая полотенцем.

Прежде чем она успевает сообразить, что мы с Хейзел знакомы, та уже уходит.

Глава 23

Лишь когда в черном «Мерседесе» я еду к дому Хейзел на побережье, начинаю осознавать всю опасность своей миссии. Если что-то пойдет не так, я попаду в тюрьму. Или подвергнусь насилию. А может, меня и вовсе пристрелят. Я – бездомная нищенка, выдающая себя за богатую женщину. Если кто-то застанет меня в ее доме, мне несдобровать. И Хейзел не подтвердит мою невиновность, потому что рядом ее уже не будет. Неужели они подумают, будто я с ней что-то сделала? Похитила ее? Убила? Грудь распирает от паники, но потом я вспоминаю ее синяки, слезы, рассказы об извращенных сексуальных играх, которые навязывал ей Бенджамин. И понимаю, что обязана рискнуть. Обязана спасти ее.

Я ведь и себя тоже спасу. Всего какой-то час с небольшим, и Ли Гулливер бесследно исчезнет. Ее долги, гнев и недовольство, направленные против нее, останутся в прошлом. Я вытесняю из головы мысли о родных, окончательно прощаясь с ними. Они от меня отказались. Выбрали Терезу. Катя по дороге, которую обступают высокие кедры и ели, я медленно дышу через нос. Все у меня получится. Я должна это сделать. Ради Хейзел и ради себя.

Подъездная аллея, ведущая к дому Хейзел, недавно была заново заасфальтирована. В ее конце стоит автомобиль, в котором сидит охранник. Махнув ему в знак приветствия, я проезжаю мимо и, следуя инструкциям Хейзел, паркуюсь на пятачке справа от гаража. Камеры здесь не вижу, но, когда иду к входной двери, замечаю ее и опускаю взгляд. Задний фасад дома, со стороны дороги, непритязательный, но я знаю, что особняк эффектный. Хейзел показывала мне его с берега. Как-то ночью я спустилась к воде, ступая по камням и плавнику, нашла место, с которого ее дом был лучше виден. Это архитектурный шедевр из стекла и металла, восседающий на склоне скалы, – кажется, вот-вот упадет. Через освещенные окна я разглядела изысканный интерьер, но в комнатах никого не было.

Сейчас, приближаясь к входной двери, я смотрю вниз, притворяясь, будто вожусь с ключами. Ключ от дома Хейзел пометила красной точечкой. Я вставляю его в замок. Руки трясутся, но ключ в замке легко поворачивается. Я открываю дверь и переступаю порог.

Меня одолевает желание полюбоваться роскошью помещения открытой планировки. За стеклянной стеной в два этажа простирается синева Тихого океана – великолепный фон для современной элегантной белой мебели с акцентами из темной древесины. Но ведь я – Хейзел. А Хейзел не должна пялиться в изумлении на обстановку собственного дома. Я небрежно бросаю ключи от машины в стеклянную чашу на тиковом буфете и иду в гостиную.

Как бы между прочим подхожу к окнам, любуясь восхитительным видом. Хейзел наверняка тоже так делает. Я не привлеку внимания Бенджамина, если позволю себе с минуту насладиться красотой открывающейся из окон панорамы. На темной воде – пенистые гребни волн, искрящиеся в лучах солнца. Вдалеке на небе собираются тучи. Позже польет дождь. Я отворачиваюсь от океана и с восхищением разглядываю убранство комнаты, оформленной Хейзел: низкий лакированный журнальный столик, на котором художественно разложены книги по архитектуре и археологии; серебряный бюст женщины – есть что-то зловещее в ее безруком силуэте – на мраморном постаменте. На мгновение я воображаю, будто я и в самом деле Хейзел – трагическая героиня в плену красоты и уродства. Престижа и насилия. Отчаявшаяся женщина, решившаяся на бегство.

Мой взгляд падает на черно-белый снимок в серебряной рамке на приставном столике: Хейзел и Бенджамин в день свадьбы. Фото не постановочное, но все равно идеальное. Жених стоит за спиной у невесты, обнимая ее за тонкую талию. На нем темный костюм, на ней – платье-футляр, без изысков, без бретелек. Хейзел смеется, запрокинув назад голову. Лицо Бенджамина угнездилось в изгибе ее шеи. Они оба светятся от счастья. Были ли они тогда счастливы? Когда их брак дал трещину? Я отрываю взгляд от фотографии и перехожу в кухню.

Здесь тоже все белое: гладкие шкафы без ручек, кварцевые столешницы, встроенная техника фирмы «Термадор». Я выдвигаю верхний ящик под блендером стоимостью не меньше двух тысяч долларов; такие используют в ресторанах. И там, на столовых приборах, лежит обещанный конверт. Я хватаю его, оцениваю тяжесть и толщину – не меньше двух дюймов. Я сую конверт в сумку Хейзел, ставлю ее на стол и иду к холодильнику.

Холодильник под завязку забит всякой всячиной: продукты, остатки готовых блюд, бутылки вина, приправы. Такого «нормального» беспорядка я как-то не ожидала увидеть в этом белоснежном дворце. Я достаю из холодильника овощи для салата, кладу их на рабочий стол в центре кухни. Стоя спиной к камере, которая неприметно висит в верхнем углу, я принимаюсь нарезать томаты. Наблюдает ли за мной Бенджамин? Заметил ли, что у меня чуть-чуть дрожат руки, что леггинсы не так плотно облегают меня, как Хейзел? Направит ли он сюда охранника? Но ведь Бенджамин занятой человек. Вряд ли у него есть время следить за тем, как его жена готовит салат. «Мне ничто не грозит», – убеждаю я себя. Не поднимая глаз от стола, от ножа, я методично крошу каждый ингредиент.

Когда салатница наполнена нарезанными овощами, часы на микроволновке показывают 13:28. Хейзел просила, чтобы я выиграла ей два часа. Сорок пять минут я проторчала в раздевалке спортклуба. Дорога до ее дома заняла двенадцать минут. В самом доме я нахожусь почти полчаса. Минут через двадцать можно уходить. О том, чтобы сесть и поесть, не может быть и речи; я беру посудное полотенце и вытираю стол, отскабливая воображаемое пятно. После снова смотрю на часы: 13:30.

Ванная. В уборной нижнего этажа видеонаблюдение не ведется. По словам Хейзел, подробно описавшей мне внутреннюю планировку дома, туалетная комната находится между кухней и кабинетом Бенджамина. Я иду туда.

Уборная просторная: раковина на пьедестале, унитаз, небольшое бархатное кресло – исключительно для красоты. Кто станет рассиживаться в кресле в уборной? Но я сажусь, поглаживаю ладонями темно-красную обивку. Она очень приятная на ощупь. Когда у меня появится своя квартира, я куплю бархатный диван. На деньги, что дала Хейзел, я обставлю свое жилище красивыми вещами. С дорогой обивкой. В женском стиле.

Я кладу руки на фаянсовую раковину и разглядываю в зеркале свое отражение. У нас с Хейзел только волосы одинаковые, никогда другого сходства между нами нет. Цвет лица у меня светлее, черты менее резкие. Если мое лицо будет находиться в фокусе камеры более секунды, Бенджамин сразу поймет, что я не его жена. У меня сдавливает грудь – не продохнуть. Я слишком рискую. Нужно скорее уходить. Но Хейзел необходимо выиграть еще несколько минут.

Я тихо отворяю дверь. Который сейчас час? Можно вернуться под камеру в кухню и там посмотреть время, но я нахожусь рядом с кабинетом Бенджамина. Хейзел упоминала, что камеры в его святилище нет. «Бенджамин ценит приватность», – объяснила Хейзел, хотя сама она по его милости всегда находится под надзором. И мне хочется больше узнать о человеке, от которого бежит Хейзел. Какие книги любит читать садист? Коллекционирует ли он еще что-то, кроме нэцкэ? Можно ли в его кабинете найти объяснение тому, чем вызвана его жестокость? Склонность к извращениям?

Бесшумно я иду по коридору к открытой двери. Вот я уже у кабинета, и вдруг – крк. Что это – птица выронила из клюва ракушку? Олень наступил на сухую ветку? Ветер сшиб с дерева шишку? Это мог быть любой безобидный источник шума, но меня будто током ударило. Кто-то идет. В горле пересыхает от паники. Я должна скорее убраться отсюда. У Хейзел было достаточно времени, чтобы скрыться. Я поворачиваюсь, и тут что-то привлекает мое внимание.

Рука.

Из горла вырывается то ли хрип, то ли вскрик. Я пячусь, стремясь убраться подальше от неподвижной конечности. Мне до ужаса страшно, что вот сейчас она оживет, что Бенджамин Лаваль бросится на меня из своего кабинета. Но ко мне никто не кидается. Рука, покоящаяся на подлокотнике офисного кресла, не шевелится.

Мне бы убежать со всех ног, но я словно приросла к полу. В кресле кто-то сидит. Должно быть, муж Хейзел. Но почему он здесь? И почему не слышал, как я расхаживаю по дому? Этому наверняка есть простое объяснение. Вероятно, Бенджамин вернулся за какими-то документами, а потом решил прикорнуть. И вон как крепко спит. Не шелохнется. Не всхрапнет. Или здесь что-то не так?

С опаской я обхожу кресло, чтобы лучше рассмотреть сидящего в нем человека. Взгляд скользит по ладони, по руке, перемещается на туловище, и от того, что предстает моему взору, у меня сдавливает горло. На Бенджамине серая рубашка на пуговицах, но весь перед красный от крови. Я вижу на груди отметины от ножа, разорвавшего ткань. Их как минимум четыре. Лицо его повернуто в сторону, темные волосы спутаны и в крови. У меня кружится голова, вот-вот грохнусь в обморок. Этот человек не спит. Он мертв. Убит. Я не сознаю, что стою в лужице крови, пока не поскальзываюсь и не падаю, приземляясь на одно колено и ладонь.

Желчь подступает к горлу, в нос бьет резкий металлический запах. Я неуклюже поднимаюсь на ноги, вытираю кровь о леггинсы, о леггинсы Хейзел. Крови много. Бенджамина убивали с особой жестокостью. В приступе ярости. А потом… я замечаю татуировку, выглядывающую из-под завернутой манжеты рукава. Это рисунок черепа. Ногой я поворачиваю кресло, и мне открывается лицо – дряблое, отвратительное. Я издаю гортанный вопль ужаса и муки.

Человек в кресле – Джесси.

Часть 2. Хейзел

Глава 24

Меня предупреждали о Бенджамине Лавале еще до того, как я познакомилась с ним лично. Как-то мы с Мариэль сидели в баре гостиницы «Балморал». Это шикарное заведение с облицовкой из красного дерева, куда любят наведываться обеспеченные адвокаты, расположено прямо напротив здания суда, и мы пришли туда, чтобы завести знакомства с состоятельными мужчинами. Скажете, низменные, корыстные намерения? Не спорю. Но если я и охотилась за богатым женихом, то дорого за это поплатилась.

Он пристально наблюдал за мной, держа перед собой бокал виски; его синевато-серые глаза излучали сексуальность. Лениво потягивая шампанское, я встретила его взгляд.

– Нет, этого не надо, – шепнула мне на ухо Мариэль.

Я поставила бокал на столик.

– Почему?

– Это Бенджамин Лаваль, – объяснила Мариэль. – Знаменитый адвокат по уголовным делам. Моя подруга Эшли встречалась с ним в прошлом году. В спальне он форменный извращенец.

Признаюсь, я была заинтригована. Известный адвокат, в котором все, начиная с дорогого костюма, говорило о его принадлежности к высшему обществу, имел тайную склонность к сексуальным извращениям.

– А что, интересно попробовать, – заявила я, снова взглянув в его сторону.

– Лучше не стоит, – повторила Мариэль. – Он психопат. С садистскими наклонностями.

Эта информация должна была бы поубавить мой пыл, но я не насторожилась. Грубый секс я не жаловала, но была не прочь поэкспериментировать в постели, из любопытства. Я представляла себе безобидные шалости в стиле «Пятидесяти оттенков серого»: связывание, повязка на глаза, игривые шлепки. И когда я поехала с ним в тот вечер, именно так все и было. Значит, подруга Мариэль просто оказалась слишком нежной для такого мужчины, как Бенджамин Лаваль. А я была более авантюрной, более раскрепощенной.

Неделю спустя он мне позвонил и пригласил на ужин.

– Чем ты занимаешься? – поинтересовался Бенджамин, заказав для нас обоих стейк вагю[5], хотя вообще-то красное мясо я не ела. Мне тогда было двадцать шесть лет, и я иногда подрабатывала манекенщицей, но в основном – на временных должностях в разных офисах.

– Я манекенщица.

Он окинул меня оценивающим взглядом.

– Разумеется. Кем еще может быть такая красавица?

Я приняла его слова за комплимент, в душе сознавая, что это вовсе не похвала. Красота и ум – понятия взаимоисключающие. Но я почти всю жизнь боролась с таким недугом, как необучаемость, хотя формально этот диагноз мне никто не ставил. А когда пришло понимание, что я далеко не глупа, было уже поздно. К тому времени я сделала ставку на внешность, решив, что это мой счастливый билет и я буду ездить по нему везде, где только можно.

– Я мечтаю открыть собственную пекарню, – призналась я Бенджамину, краснея от смущения. – Для меня выпечка – своего рода терапия. И само помещение я оформила бы особым образом. Облицовка деревом. Обои в цветочек. Сочетание традиций и современности.

– Потрясающе. – Тогда я не уловила пренебрежения в его тоне. А зря.

Став женщиной Бенджамина, я погрузилась в жизнь, о которой в юные годы могла только мечтать. Родители мои развелись, когда я была еще девчонкой. Мы с мамой переселились в Университетский район, а отец уехал на юг, где нашел работу и через какое-то время завел новую семью. Мама по образованию была стоматологом-гигиенистом и имела приличную работу. По вечерам она продавала причудливые секс-игрушки пьяным компаниям в ресторанах, чтобы подзаработать еще немного денег. Этого должно было хватать на жизнь – без излишеств, – но мама любила красивые вещи и походы по магазинам воспринимала как терапию. Да и я была не лучше, тратила гораздо больше, чем зарабатывала в кафе быстрого питания, – все пыталась угнаться за «крутыми девчонками». В общем, жили мы не по средствам, постоянно испытывая финансовые затруднения.

А потом, когда маме исполнилось пятьдесят четыре, у нее начались проблемы с памятью. Сначала мы относились к этому с юмором: вдруг находили в холодильнике ключи, она забывала телефон в кафе, целый час вспоминала, где оставила машину… Это вряд ли могло быть что-то серьезное, ведь она еще была не стара. Но мама стала угрюмой, замкнутой. На работе вела себя агрессивно, недисциплинированно, и некоторое время спустя ее уволили. Наконец, когда мама обнаружила все свои сбережения в коробке от обуви в стенном шкафу и не смогла вспомнить, что сняла эти деньги из банка, она обратилась к врачу. Диагноз: преждевременное начало болезни Альцгеймера.

Я заботилась о ней как могла, но у нас не было денег на лекарства, которые замедляли развитие болезни, так что недуг развивался стремительно. Ночью мама вдруг вставала и начинала стряпать, напуская дыму в кухне, так что срабатывала пожарная сигнализация. То вдруг она сбегала от приходящей медсестры и забывала дорогу назад. Порой я вызывала у нее гнев или страх. А когда она в ужасе швырнула в меня светильник, я поняла, что одной мне не справиться. Ей требовался круглосуточный уход.

К несчастью, в штате Вашингтон лечение нарушений памяти стоит дороже, чем во многих других регионах страны. Поскольку мама перестала работать до того, как ей диагностировали болезнь Альцгеймера, медицинской страховки у нее не было. Мне пришлось поместить ее в государственную лечебницу. Это все, что я могла себе позволить, да и то с трудом. Я бралась за временную работу – работала официанткой, если везло – манекенщицей. Но, даже живя в коммуналке, я с трудом сводила концы с концами.

Бенджамин не знал проблем с деньгами. Он водил меня в лучшие рестораны, угощал гусиной печенью, настоящим шампанским, научил есть устриц. На выходные мы ездили в Соному, Кармел, Биг-Сур. Мы провели изумительные две недели в бунгало над бирюзовыми водами на острове Бора-Бора. Мы жили в потрясающе роскошной гостинице «Ле Негреско» на Английской набережной в Ницце. Я быстро пристрастилась к роскоши, словно жила так с детства.

Секс тогда доставлял радость. Бенджамин не спешил, постепенно и методично вводил новые приемы и позы. Я не понимала, что он готовит меня к будущей жизни, ведь он бывал и нежным. А щедрость его не знала границ. Я считала, что его сексуальные наклонности – небольшая цена за ту жизнь, которую он мне обеспечивал. Казалось, все это можно регулировать… пока он не сделал мне предложение.

– Посмотри-ка этот контракт, – сказал он мне примерно за неделю до нашей свадьбы.

Я думала, что это обычный брачный контракт. Бенджамин – успешный адвокат, у него дом с огромными окнами, два роскошных автомобиля, яхта. Я же ничего не вносила в этот брачный союз. Так что я не осуждала его за то, что он стремится защитить свое имущество. К тому же тогда мы были страстно влюблены друг в друга. Я даже представить не могла, что он когда-нибудь перестанет обо мне заботиться.

– Я хочу перевести наши отношения на другой уровень. Перейти от ДП к ГР, – объяснил Бенджамин.

Я уже знала, что означают эти аббревиатуры. Сейчас мы находились в отношениях «доминирования-подчинения». А он требовал, чтобы я стала его рабыней. Внутри у меня все перевернулось, я побледнела. Как подчиняющаяся я имела право устанавливать пределы и границы, и наши игры обычно ограничивались спальней. Как рабыня я буду вынуждена подчиняться его воле двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Непрерывно. И если я не повинуюсь, нашим отношениям конец.

– А чем тебя не устраивает то, что есть сейчас? – спросила я дрожащим голосом.

– Хейзел, мне этого недостаточно, – отчеканил Бенджамин. – Мне нужна полная власть над тобой. Полная.

– Я если я не соглашусь?

– Тогда свадьбы не будет.

А к свадьбе уже было все готово. Роскошную церемонию, на которую были приглашены двести гостей, планировалось провести на отвесной скале. На подготовку были потрачены тысячи долларов. Но для Бенджамина это не имело значения. Если я откажусь дать ему то, чего он добивается, он выставит меня за дверь. Я краснела от стыда, представляя, как буду объяснять наш разрыв родственникам и подругам. Мне становилось дурно от мысли, что я расстанусь с роскошной жизнью и вернусь в сырую квартирку на полуподвальном этаже и буду жить там с двумя соседками, постоянно испытывая стресс, с трудом сводя концы с концами. А что будет с мамой?

Бенджамин перевел ее в специализированную частную лечебницу. Она жила в светлом просторном доме, в окружении идиллических ландшафтных садов. В лечебнице практиковали такие методы, как арт-терапия, музыкотерапия, собакотерапия. Там был свой огород, высококлассный повар, небольшой кинозал, комната для занятий рукоделием. Мама меня уже не узнавала, но она была счастлива. О ней хорошо заботились. А это все, что мне было нужно.

И я подписала договор о полном подчинении, составленный Бенджамином. Внесла в него ряд оговорок, чтобы защитить себя, но дала согласие на то, что он будет иметь надо мной абсолютную власть. Текст брачного договора, который Бенджамин представил мне позднее, был еще проще, ведь я выдвинула всего лишь одно требование: муж должен заботиться о моей матери до конца ее дней.

– Пока мы женаты, – уточнил Бенджамин, – твоей маме будут обеспечены забота и уход.

Эти его слова не вызвали у меня тревоги. Во всяком случае, тогда.

Несколько дней спустя в присутствии толпы гостей, желавших нам счастья и благополучия, я поклялась любить, почитать и слушаться своего мужа.

Глава 25

Несогласие по обоюдному согласию нередко встречается в практике половых отношений. Это означает притворное сопротивление, протесты при наличии ранее данного согласия. Многие нормальные, любящие пары так разнообразят свои плотские утехи. Первые несколько лет все оставалось игрой. Но я не располагала настолько блестящими актерскими талантами, чтобы доставить Бенджамину удовольствие. В конце концов ему понадобилось, чтобы я терпела настоящую боль, настоящие унижения. Он должен был сломать меня. Физическое насилие происходило лишь от случая к случаю, но психологическим и эмоциональным пыткам я подвергалась постоянно. Он меня критиковал, унижал. Если ему не нравилось мое поведение, он запирал меня в комнате. Назвать это помещение подземной темницей было бы преувеличением, но находилось оно в подвале. Мебели там никакой не было – только маленький коврик и грубое шерстяное одеяло.

Непритворный «саб»[6] получал бы удовольствие от такого наказания, но меня это не возбуждало и не приносило мне никакого удовлетворения. Запертая в той «подземной темнице», я размышляла о своей изолированности, о своем одиночестве и бедственном положении. И ненавидела себя. Ведь когда я была девчонкой с окраины и в школе училась кое-как, я всегда мечтала о чем-то большем. Не об этом. Уж точно не о таком существовании. Я продала свою свободу за жизнь с привилегиями и в роскоши. Сама согласилась на эти договоренности, которые теперь меня убивали.

Вне спальни наш брак напоминал супружеские отношения в стиле пятидесятых годов прошлого столетия. Моя роль в качестве супруги Бенджамина состояла в том, чтобы удовлетворять его потребности. Я его обстирывала, гладила ему рубашки, содержала дом в чистоте (с помощью домработницы, приходившей раз в неделю). Бенджамин говорил, что ему подать на ужин, и я послушно покупала необходимые продукты и готовила из них заказанные блюда. Вечером я наряжалась к его приходу – то в красивое платье, то в школьную форму, но нередко встречала его обнаженной, в одном черном кожаном капюшоне. Одевалась так, как требовал он.

Для выходов «в свет» у нас имелся особый протокол поведения «на людях». Я должна была идти чуть впереди него, с правой стороны, на удалении не более трех футов. Когда мне нужно было в туалет, я спрашивала у него разрешение. Если он говорил «нет», я терпела. В ресторане он заказывал для меня блюда: палтус и пино-гриджио, чизбургер и кока-колу или зеленый салат и бокал воды. И я всегда все съедала. И всегда благодарила его.

– Будешь обращаться ко мне «босс», – потребовал он. – Слово безобидное, его вполне можно употреблять при посторонних. И в то же время оно будет выражать твое уважение.

– Хорошо.

– «Хорошо», а дальше?

– Хорошо, босс.

В присутствии других он называл меня «мисси». Старомодное обращение, немного снисходительное, но оно никого не удивляло. Только один раз вышла промашка. Мы тогда были на коктейльной вечеринке у одной из коллег Бенджамина, напористой женщины-адвоката по имени Миранда.

– Немного отдает патриархатом, не так ли? – заметила она.

– Немного, – с улыбкой согласился Бенджамин. – Но мисси нравится.

И никто не догадывался, что «мисси» созвучно слову «сабмиссив».

Прежние подруги постепенно исчезли, так как я не имела возможности уделять им внимание. Мариэль держалась дольше других, но мы с ней жили в разных мирах. Она по-прежнему была незамужем, ходила на вечеринки, радовалась жизни. Через какое-то время отстала и она. Приобретать новых подруг мне не дозволялось. Знакомых заводить было можно, даже необходимо, но только с разрешения Бенджамина. Женщины, с которыми мне дозволялось общаться, были супругами или любовницами его коллег. Муж предпочитал присутствовать при наших встречах, но иногда отпускал меня пообедать с ними или сходить по магазинам. И всегда требовал полного отчета: с кем, где, на протяжении какого времени. Иногда по телефону он отзывал меня со встречи, – просто чтобы испытать меня «на покорность». Я научилась мастерски на ходу придумывать причины для своих внезапных уходов.

Когда разразилась пандемия, губернатор ввел режим самоизоляции. Два месяца муж работал из дома, а я старалась не попадаться ему не глаза. В период действия режима масштабы домашнего насилия выросли во всем мире, и моя семья не стала исключением. Свой страх, беспомощность, досаду Бенджамин вымещал на мне. И, поскольку мои синяки никто другой видеть не мог, его издевательства становились все более изощренными. Я все принимала безропотно (у меня не было выбора), но моя смиренность вызывала у него одно лишь презрение. К тому времени, когда мы снова стали выходить в свет, муж возненавидел меня.

Тогда же он усилил надзор надо мной. У Бенджамина была своя служба безопасности, финансируемая его фирмой. Ведь как адвокат он представлял интересы криминальных авторитетов, и не всегда успешно. Ему нередко угрожали. Иногда и мне тоже. Бенджамин устроил пост охраны в конце нашей подъездной аллеи.

– Нейт будет тебя охранять, – объяснил он. – А также следить за тобой. И докладывать мне о любом твоем непослушании.

Вот тогда-то я и начала бегать по утрам. Наша улица упиралась в густой лесопарк. Охранник не мог следовать за мной в машине, а на своих двоих не угнался бы: я бегаю быстро. К моей радости, Нейт – грузный мужчина с сияющей лысиной на голове – исполнял свои обязанности без фанатизма. В его карих глазах иногда проскальзывали искорки дружелюбия. Возможно, он понимал, что я нуждаюсь в этих глотках свободы. Что я не исчезну, вернусь домой, поскольку бежать мне некуда. Труся по лесным тропинкам, я чувствовала себя свободной и раскованной. Какое-то время эндорфины не давали впасть в депрессию. Но в конце концов я не выдержала.

– Я договорился, чтобы тебя посмотрел психиатр, – как-то утром заявил муж. – Это мой товарищ.

Я послушно согласилась, но, разумеется, это была показуха. Я не могла открыть доктору Вияру всю правду о нашем браке. Он сразу доложил бы об этом Бенджамину. Врач расспрашивал меня о маме, о самоизоляции, об отсутствии мотивации. Порекомендовал найти какое-нибудь хобби. Прописал снотворное и седативы. Когда Бенджамин спрашивал меня об этих сеансах, я с притворной улыбкой отвечала:

– Мне гораздо лучше.

Но по ночам, когда я лежала без сна рядом со своим Господином, боль, душевная и физическая, возвращалась, накрывала меня с головой. День ото дня Бенджамин обращался со мной все более жестоко. Когда-нибудь он переусердствует, не сумеет остановиться. Долго такие издевательства я терпеть не смогу, но и уйти, подать на развод тоже нельзя. Ведь он меня убьет, сам так сказал. И мама моя тоже погибнет. Бенджамин перестанет платить за элитную лечебницу, и она зачахнет в обычной богадельне, а то и на улице. Благополучие мамы для меня было важнее, чем собственная жизнь.

Так что никуда я не ушла. Просто не знала, как вырваться из плена садиста-мужа.

Глава 26

Бенджамин диктовал, как я должна ухаживать за своей внешностью: французский маникюр, полная восковая депиляция, автозагар в зимние месяцы. По его указанию волосы я стригла до плеч и при нанесении макияжа использовала естественную цветовую гамму. Некоторую свободу я имела при выборе гардероба, а чувством стиля меня наградила природа. Если я оставалась в рамках установленных параметров, то обычно могла носить то, что хочу. Во всяком случае, на публике.

Благодаря занятиям бегом, я стала худой и жилистой, что Бенджамину не нравилось. Он настоял, чтобы я сократила ежедневные пробежки с пяти миль до трех и начала посещать тренажерный зал, наращивая мышечную массу. Я проконсультировалась с диетологом на предмет того, чтобы сформировать тип фигуры, какую желал видеть мой муж – пышную, с полными бедрами и грудью, – но при моем телосложении это было невозможно. А отказаться от пробежек было выше моих сил. Они стали моей единственной отдушиной. Только своим телом я еще и могла распоряжаться. Относительно.

Через полгода после свадьбы Бенджамин вдруг заявил:

– Я записал тебя на операцию по увеличению груди.

Я рассмеялась – что за бред?! – но Бенджамин не шутил. После короткой консультации с пластическим хирургом, который по совместительству являлся его приятелем, дата операции была назначена. Расстроенная, напуганная, я плакала, когда меня повезли на операционный стол. Бенджамин внедрялся в мое тело, залезал мне под кожу. Импланты, которые он выбрал, для моей фигуры были великоваты: груди не сильно выпячивали, но были тяжелыми и громоздкими. Со временем из-за них появятся проблемы со спиной. Я чувствовала себя его куклой Барби, пластмассовой копией самой себя, созданной ему на потеху. Я боялась, он потребует, чтобы я сделала себе еще и «бразильскую попку», и потому много времени проводила в тренажерном зале, выполняя приседания.

Вот тогда я с ним и познакомилась. Делая приседания, услышала за спиной мужской голос.

– Колени должны быть раздвинуты, – произнес он, критикуя меня.

Я бросила на пол двадцатифунтовую гантель, которую держала у груди, и повернулась на голос.

– Вы кто такой?

– Джесси. Здешний тренер.

– Мне не нужен тренер, – сердито бросила я.

– Я и не напрашиваюсь. – Наши взгляды встретились. Глаза у него были золотистые. Как у льва. – Просто не хочу, чтобы вы причинили себе вред.

Откуда ему было знать, что каждый день я подвергаюсь насилию – физическому, психологическому и эмоциональному? Или что его слова пробили брешь в моей броне и вызвали к нему доверие? Я позволила ему скорректировать мою позу. Он делал это профессионально, прикасаясь ко мне крайне аккуратно и деликатно. Но его прикосновения волновали.

Во время моего следующего визита в тренажерный зал он пригласил меня выпить кофе.

– Я замужем, – отказалась я.

– Я приглашаю только на кофе, – насмешливо улыбнулся он. – Заодно обсудим ваши занятия.

– Не могу.

Но между нами возникло взаимное влечение, которое невозможно было игнорировать, и вскоре я ему открылась. Сказала, что нахожусь под постоянным наблюдением. Что муж приставил ко мне охранника – якобы для моей безопасности, – и тот постоянно следует за мной по пятам. Джесси нашел выход. Его «Ауди» припарковано на стоянке для персонала за зданием фитнес-клуба. Мы выйдем через черный ход и уедем вместе. Пока мой «Мерседес» стоит на парковке перед залом, мне ничего не грозит.

Мы поехали в его квартиру, где обстановка была по-мужски спартанской, будто он жил там совсем недолго. Квартира располагалась на цокольном этаже, зарешеченные окна выходили в переулок. В сущности, это были трущобы, но мне казалось, что я попала в рай. Там я и объяснила Джесси характер и динамику наших супружеских отношений господина и рабыни. Мне было стыдно, неловко, я не знала куда девать глаза, но меня словно прорвало: рассказывая, я захлебывалась словами. Джесси слушал с состраданием и жалостью на лице. Потом коснулся моей щеки, и этот жест даровал мне утешение. А когда он поцеловал меня – с любовью, – я и вовсе растаяла, совершенно не чувствуя себя грешницей. Мне казалось, что так и должно быть.

Наш роман развивался стремительно. Я изголодалась по нежности, ласке, по нормальному старомодному сексу. Три-пять раз в неделю я приезжала в фитнес-клуб, выполняла несколько упражнений с отягощением, а потом мы покидали тренажерный зал через черный ход и садились в его «Ауди». Пока мчались к его дому, я сидела пригнувшись, пряча лицо за волосами, и улыбалась в предвкушении приятных мгновений. И мне было все равно, что наши отношения до невозможности банальны.

Едва переступив порог его квартиры и закрыв дверь, мы начинали срывать друг с друга одежду. Порой даже до кровати не добирались – совокуплялись прямо на паркете у входа. Казалось бы, такой исступленный, почти животный секс унижает человеческое достоинство, но я чувствовала себя чистой и прекрасной.

– Мне кажется, я тебя люблю, – призналась я ему как-то после особенно страстной близости. Я торопила события, у меня от страха сводило живот. Вдруг своим признанием я отпугну его? Он сочтет меня жалкой, сумасшедшей, сексуально озабоченной. Но Джесси привлек меня к себе и сказал:

– Я тоже тебя люблю.

Меня захлестнула волна облегчения.

– Как бы я хотела, чтобы мы были вместе. Чтобы мне не нужно было возвращаться к мужу.

– Так оставайся.

– Не могу. – Я подняла голову, глядя ему в лицо. – Он найдет меня. Найдет нас.

– И что? Что он сделает?

– Убьет меня. И тебя. Маму мою вышвырнет на улицу. Он – опасный человек.

Должно быть, Джесси услышал страх в моем голосе и понял, что я не преувеличиваю. Он не спросил, каким образом Бенджамин нас уничтожит. Поверил мне на слово.

– Ты должна исчезнуть, – тихо произнес он.

– Как ты себе это представляешь? – усмехнулась я. Но он не ответил. Тогда не ответил.

Где-то через месяц после начала нашего романа я не выдержала. В то утро Бенджамин был особенно жесток, и я была доведена до отчаяния, подавлена, с ужасом думала о возвращении домой. Мы лежали на двуспальной кровати Джесси, моя голова покоилась на его мускулистой груди, на которую стекали слезы.

– Не знаю, сколько еще смогу терпеть.

– Я думал об этом, – ровным голосом произнес он. – Может, тебе все-таки удастся уйти от него.

– Я же сказала: он меня убьет, – быстро возразила я.

– Не убьет, если ты уже будешь «мертва».

Его предложение шокировало, но не так сильно, как должно бы. Он подал идею, от которой отмахнуться я уже не могла.

– Я не могу бросить маму, – упиралась я.

– Так ведь Бенджамин все равно не позволяет тебе видеться с ней.

Муж запретил мне навещать маму, заявив, что это пустая трата времени. Его раздражало, что зачастую из лечебницы я возвращалась расстроенной и мрачной. Она живет в комфортных условиях, о ней хорошо заботятся, указывал он. Мое присутствие там бессмысленно: мама меня уже не узнает. Но я чувствовала, что в глубине души она знает, что я рядом. Что я ее дочь. Что я ее люблю.

– И он обязан содержать ее. Даже если ты умрешь, верно?

Я об этом позаботилась.

– Да. Если я умру, пока состою с ним в браке.

– Разве твоя мама не желала бы, чтобы ты не страдала? И была счастлива? – не унимался Джесси.

– И как ты это себе представляешь? – тихо, но с любопытством спросила я.

– Допустим, ты случайно «утонула». – Он приподнялся на локте. – Здесь на побережье люди постоянно исчезают. Волны. Обломки, о которые можно так разбиться, что места мокрого не останется. Акулы.

– Суицид, – заявила я. – Пусть Бенджамин думает, будто это он довел меня до самоубийства. Пусть ему будет стыдно.

– Конечно. – Золотистые глаза Джесси были непроницаемы. – Это осуществимо.

Слезы подступили к горлу от избытка чувств – благодарности, надежды, любви.

– Неужели я и впрямь смогу обрести свободу?

– Хейзел, я больше всего на свете хочу быть с тобой. – Джесси протянул ко мне руку, сильными пальцами обхватил мой подбородок. – Я все устрою.

Глава 27

Мы выбрали дату: вторник в первых числах апреля. Рано утром я, как обычно, выйду на пробежку. Миновав охрану, направлюсь в укромную бухту и войду в ледяную воду. Джесси возьмет яхту у какого-то своего друга, выловит меня, даст переодеться в сухую одежду, укроет одеялом и напоит горячим чаем. Мы поплывем на север, высадимся в Беллингхеме и оттуда поедем в аэропорт. Джесси купил для нас авиабилеты до Панама-Сити с пересадкой в Далласе. Там Бенджамин никогда меня не найдет.

– Я достану тебе фальшивый паспорт, – пообещал Джесси.

– Как?

– Через даркнет, – беспечно бросил он, словно был своим в том мрачном криминальном мире. – Мне только понадобится твое фото. – Джесси предусмотрел все. Он заботился обо мне. Последний раз обо мне так рачительно заботились, когда я была маленькой. Он попросил только об одном: – Можешь достать денег? У меня есть кое-какие сбережения, но дополнительная сумма нам бы не помешала.

Естественно, Бенджамин контролировал мои банковские счета и кредитные карты, но в доме имелись ценные предметы, которые можно было бы продать или заложить. А также сейф в кабинете мужа, куда, наверное, мне удалось бы залезть, если бы я задалась такой целью. Но я только желала быть с Джесси и быть свободной. Возможно, я была идеалисткой, излишне романтичной натурой, но мне не хотелось деньгами Бенджамина марать начало новой жизни. Слишком долго алчность предопределяла мои решения. Я категорично ответила: нет.

– Слишком рискованно. Не хочу, чтобы у Бенджамина возникли сомнения.

Лицо Джесси омрачилось, но лишь на секунду.

– Я найду работу в Панаме, – пообещала я. – А когда накоплю немного денег, открою пекарню. Всегда об этом мечтала.

– Конечно, – согласился он. – Мы справимся.

Я поцеловала его.

– Мы точно справимся.

* * *

Укрывшись в ванной (в одном из немногих помещений в доме, где не было камеры видеонаблюдения), я написала предсмертную записку.



Бенджамин,

Последние шесть лет моей жизни ты превратил в ад, и это еще мягко сказано. Жить так больше я не могу и другого выхода не вижу. Твои издевательства и жестокость довели меня до этого. Я больше ни дня не останусь твоей рабыней.

Прощай,

Хейзел



Муж придет в бешенство. Какое кощунственное предательство! Неслыханное унижение! Наглое попрание его власти.

* * *

Погода в то утро была ласковая, но меня, когда я выскользнула из постели и облачилась в спортивный костюм, била дрожь. Бенджамин спал глубоким сном. Он просыпался в семь. Муж не услышит, как я выхожу из дома, а если и услышит, ничего не заподозрит. Я просто, как обычно, отправилась на утреннюю пробежку. Но я не могла унять дрожь, кладя предсмертную записку в выдвижной ящик тикового буфета. Хотела, чтобы он нашел ее уже после того, как я уеду от него далеко.

Последние два утра мне на моем маршруте попадалась старенькая «Тойота», всегда на одном и том же месте. Я предположила, что машину кто-то бросил или, может, угнал. В салоне я никого не видела, не заметила, что у кресла спинка была откинута назад. Разумеется, в то утро на «Тойоту» я особого внимания не обратила. В голове звенело от нервного напряжения и волнения. Я предвкушала скорую свободу. Жизнь с человеком, которого люблю.

На берегу эмоции вдруг переполнили меня. Из груди вырвался судорожный всхлип, и я осознала, что плачу, ведь я навсегда расставалась с мамой. Хоть я и редко ее навещала, хоть она перестала меня узнавать, она по-прежнему была моей мамой. И где-то в глубине ее затуманенного тяжелой болезнью сознания по-прежнему жил человек, которого я любила.

– Прости, – громко произнесла я. И вошла в океан.

Вода оказалась еще холоднее, чем я ожидала, но я рассчитывала находиться в ней недолго. Мне нужно было дойти до конца отмели и проплыть несколько ярдов, чтобы Джесси мог меня подобрать. У меня возникла мысль оставить на берегу куртку, бросить в океан одну кроссовку перед тем, как Джесси посадит меня в свою машину и повезет в шлюпочную гавань. Но Джесси сказал, что это слишком рискованно. Нас могут увидеть. А из-за отмели подогнать яхту близко к берегу он не сможет. Поэтому мне придется войти в Тихий океан полностью одетой. Трагическая фигура. Должно выглядеть натурально.

У меня окоченели ноги, зуб на зуб не попадал, но я погрузилась в воду и, отчаянно дрыгая ногами, поплыла вперед. В ледяной воде переохлаждение наступает в считаные минуты, но я была уверена, что Джесси ждет меня с одеялами и чаем. Он спасет, согреет и увезет меня.

Я быстро слабела, из последних сил боролась с течением. Вообще-то я плаваю прилично, но холод и отяжелевшая одежда тянули меня вниз, все глубже и глубже. Вот уже и голова ушла под воду. Где же яхта? Почему Джесси не спешит на помощь? На несколько секунд меня ослепила паника, а потом одолела смертельная усталость. Чего проще перестать бороться и отдаться на волю океана. Позволить себе заснуть, забыться вечным сном.

А потом чья-то рука потянула меня наверх, из воды.

Глава 28

– Где ты был? – спросила я сдавленным от волнения голосом.

– Опоздал на пять минут, – ответил Джесси, подушечками больших пальцев вытирая мои слезы. – Может, на десять. Приятель с задержкой прибыл в гавань.

– Я чуть не утонула.

– Слава богу, ты жива. – Он привлек меня к себе, поцеловал в макушку. – Только та женщина все испортила.

Мы находились в его квартире, где придумали план побега. Я положила голову ему на грудь, свернулась калачиком на его темно-сером диване.

– Можно еще раз попытаться.

Джесси промолчал.

– Кто она такая? – наконец спросил он. – Что ей известно?

– Никто. Бездомная, живет в своей машине. – Но в моем голосе слышались пронзительные нотки. Неужели Бенджамин что-то заподозрил? Неужели это он велел той женщине караулить возле берега, чтобы помешать мне осуществить свой план? Я тогда прибежала домой, разорвала предсмертную записку на мелкие клочки, которые смыла в унитаз. Потом сунула мокрую одежду в стиралку и встала под душ. Выйдя из ванной, как обычно, приготовила мужу завтрак. И после как ни в чем не бывало встретилась с Джесси в тренажерном зале. Но я давно усвоила, что Бенджамина нельзя недооценивать.

– Я не хочу повторять попытку, пока мы не выясним, кто эта стерва. – Джесси, судя по его тону, злился, и имел на то полное право. Если бы не та женщина, теперь мы были бы в Беллингхеме, ехали в аэропорт. И все же я внутренне поморщилась, услышав оскорбительное слово в ее адрес. – Итак, что ты ей рассказала? – допытывался Джесси. – О чем вы говорили?