Антонио поднял глаза и молча уставился на нее. Анна смутилась и отвела взгляд.

В этот момент к ним присоединился запыхавшийся Карло. Как всегда, от него пахло ментоловым лосьоном после бритья.

– А вот и я, братишка! – воскликнул он с улыбкой.

Карло сел в машину, Антонио уложил чемодан в багажник. Анна наблюдала за ними от дверей с непроницаемым выражением лица. Напоследок она сказала лишь одно:

– Счастливого пути.

И ушла в дом, не дав Антонио возможности ответить.

9

Июль–октябрь 1936 года

Свадьбу Томмазо сыграли в одно из июльских воскресений в церкви Сан-Лоренцо. Церемония была простой и скромной – так пожелал сам жених. Следовало соблюдать осторожность: у его милой Джулии и без того слабое сердце. Но общее любопытство – всем хотелось взглянуть на платье невесты – было непреодолимым, поэтому у выхода из церкви в ожидании молодоженов толпились кумушки, жаждущие зрелищ. Анна заметила среди них Джузеппину, которая, увидев ее, приветливо помахала рукой и одарила широкой улыбкой. «Она всегда так рада меня видеть», – с теплотой подумала Анна. В следующее мгновение ее взгляд выхватил из толпы двух сквадристов[20], поздравлявших родителей Томмазо, с которыми они, судя по всему, были довольно близки. Анна нахмурилась и с недовольством уставилась на них: даже на свадьбу они приперлись в своих проклятых черных рубашках!

Платье Джулии, сшитое Кармелой, было романтичным и струящимся, с длинными рукавами и драпированным декольте, отделанным жемчугом – таким же, как и на свадебном чепце, украшавшем ее светлые волосы. В руках невеста держала букет калл. По площади тут же пополз шепот: «Какая элегантность, прямо настоящая принцесса!», «Она всегда была такой изящной…», «Эх, жаль, что здоровьем слаба, бедняжка…»

Глаза Томмазо сияли ясно и чисто, словно морская вода у берега погожим летним утром, а щедро набриолиненные иссиня-черные кудри напоминали корону. Никому даже в голову не пришло усомниться, что молодые искренне счастливы и влюблены, – хотя глазевшие на торжество уже спорили, сколько продлится это счастье.

На следующий день Томмазо и Джулия отправились в свадебное путешествие на Амальфитанское побережье. Медовый месяц, впрочем, должен был продлиться всего неделю. Замещать директора на время его отсутствия поручили Кармине – не только в силу его солидного стажа, но и потому, что он оказался единственным мужчиной в конторе.

С наступлением летней жары Анна сменила зимнюю форму на легкую, из синего хлопка, с короткими рукавами. А еще, к величайшему своему облегчению, перестала носить плотные черные чулки, на что Кармине тут же ей указал.

– Ты представляешь Королевскую почту, нельзя разгуливать в чем мать родила, с голыми ногами! – отчитал он Анну.

– Давай договоримся, – парировала она, набивая сумку корреспонденцией. – Обещаю снова их надеть, если с завтрашнего дня ты тоже будешь носить чулки.

Кьяра прыснула со смеху и прикрыла рот ладонью. Элена, напротив, уперла руки в бока и грозно насупила брови, наивно полагая, что эта поза послужит для Анны предостережением. Но та даже не удостоила ее взглядом.

Тем утром она узнала, что вскоре предстоит еще одна свадьба – Анджелы и ее верного плотника. Когда Анна постучалась к невесте, чтобы вручить не привычную посылку, а белый конверт без обратного адреса, она не могла не заметить у той на пальце золотое колечко с маленьким бриллиантом.

– Знаете, вы тоже часть истории нашей любви, – неожиданно проговорила Анджела, и глаза ее заблестели от слез. – Когда я буду рассказывать о ней детям, непременно упомяну прекрасную почтальоншу, которая каждый вторник приносила мне подарки от их отца.

Анджела добавила, что сразу после свадьбы переедет в Лечче, в дом, который будущий муж купил специально для их семьи, в двух шагах от своей мастерской.

– Мне будет так горько сознавать, что я больше вас не увижу, – призналась девушка.

Анна смущенно улыбнулась в ответ. Потом достала из кармана жакета свои визитки и протянула одну из них Анджеле.

– Вот, покажешь детям.

* * *

Занятия с Джованной продолжались: за исключением воскресений, Анна приходила в Ла-Пьетру почти каждый день, с четырех до шести вечера. Как Анна и надеялась, пылкая натура Джованны сразу откликнулась на роман, и она трепетала всякий раз, когда на страницах встречались Элизабет и обаятельный мистер Дарси. Любопытство, поженятся они или нет, придало ей сил: в последнее время все чаще случалось, что, завершив урок, Джованна продолжала читать самостоятельно. Поначалу она осиливала лишь несколько строк, но через два месяца уже могла прочесть целую страницу.

А вот с письмом было куда сложнее. Анна начала учить ее писать открытки для священника дона Джулио: садилась рядом и диктовала по слогам каждое слово. Если послание выходило слишком длинным, на него могло уйти несколько дней.

В последней открытке дон Джулио сообщал, что во второй половине августа приедет навестить родственников и будет очень рад снова увидеть Джованну. Если, конечно, она тоже этого хочет, добавлял он.

* * *

А первое письмо от Антонио пришло лишь накануне ночи святого Лоренцо, вместе с первым звездопадом[21]. Прочитав имя адресата – Лоренца Греко, улица Паладини, 43, Лиццанелло, Лечче, Италия, – Анна на миг почувствовала, как перехватило дыхание. Трясущимися руками она перевернула конверт и взглянула на обратный адрес. Да, Антонио наконец написал, после стольких недель молчания!

Анна подумала, не вскрыть ли конверт и не прочитать ли письмо раньше всех: она прекрасно знала, как аккуратно отклеить край и потом запечатать письмо снова так, что никто ничего не заметит. С минуту она мучилась сомнениями, застыв у большого стола и не отрывая глаз от изящного, аккуратного почерка Антонио.

Бой часов на городской ратуше – пробило девять – вырвал ее из раздумий. Анна тряхнула головой, словно отвешивая себе мысленную пощечину, устыдилась: «Господи, о чем я только думаю?» – и тут же спрятала конверт обратно в сумку.

Агата распечатала письмо, нетерпеливо разорвав край, и достала два листка: один, совсем коротенький, адресованный ей, и второй, исписанный с обеих сторон, – для Лоренцы. Жадно пробежав глазами несколько строк, Агата без сил рухнула на стул, словно чтение вконец ее измотало.

– Ну хоть жив, паршивец, – процедила она.

Долгое отсутствие вестей от Антонио истрепало нервы Агаты до предела. На людях она жаловалась, что муж наверняка уже умер или утонул в Красном море, и принимала скорбный вид безутешной вдовы. Дома же срывалась по любому пустяку, и ее мишенью неизменно оказывалась Лоренца. Какую бы ошибку ни допустила дочь – не заправила вовремя постель, опоздала на пару минут, забыла убрать после завтрака чашку, – все вызывало у матери приступы слепой ярости. В такие моменты глаза Лоренцы наполнялись слезами, но девочка, понурив голову, лишь крепко сжимала губы, чтобы сдержаться.

– Что он пишет? У него все хорошо? – спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Агата сложила письма и сунула их в карман передника.

– У него-то все прекрасно, – язвительно фыркнула она. – Это мы, я и его дочь, – она сделала особое ударение на этих словах, – маемся из-за него, словно в аду. Но кого это волнует?!

Она встала и, тяжело вздохнув, подытожила:

– Всем на нас наплевать.

Анна неодобрительно поморщилась.

– Послушай, – попыталась она возразить, – у вас всегда есть мы. Вы же не одни.

– Хорошенькое утешение, – буркнула Агата и, отвернувшись, пошла прочь.

Анна покачала головой и тоже направилась к двери.

– Да, кстати, – добавила вдруг Агата не оборачиваясь. – Он вам привет передает. Тебе и Карло.

В тот день сразу после обеда запыхавшаяся Лоренца примчалась к дяде и тете, сжимая в руке письмо.

– Тетя, оно пришло! – закричала девочка, подбежав к Анне и ненароком разбудив задремавшего на диване Роберто.

– Я знаю, – улыбнулась ей Анна. – Ведь это я передала письмо твоей маме.

– Давай, читай, – подбодрил племянницу Карло, присаживаясь на диван рядом с сыном, который тут же перевернулся на другой бок и снова уснул.

Лоренца устроилась подле дяди, а Анна осталась стоять, скрестив руки на груди. Девочка открыла конверт – осторожно, держа его кончиками пальцев, словно боясь повредить хрупкую драгоценность, – и звонким голоском начала читать:

Милая, дорогая моя Лоренца!
Наконец-то я смог тебе написать. Знаю, мое молчание непростительно, но, уверяю, у меня были очень веские причины задержаться с письмом. Мне жаль, если ты думала, будто я не хотел тебе писать, мне больно от мысли, что ты чувствовала себя забытой.
Но больше всего я корю себя за то, что не сдержал обещание отправлять весточку каждую неделю. Это было очень легкомысленно с моей стороны – ведь я не представлял толком, что ждет меня на новом месте. Поэтому я прошу у тебя прощения от всего сердца, доченька. Ты меня простишь?
С твоим папой все в порядке. Я устроился в очаровательном семейном пансионе под названием «Итальянский дом». Из окна моей комнаты виден оперный театр – настоящее чудо архитектуры! Тебе бы он очень понравился. При входе – фонтан в форме огромной раковины, а по обе стороны от него – широкие лестницы, ведущие к портику. На прошлой неделе я смотрел пьесу Пиранделло «Неизвестно как». Она произвела на меня огромное впечатление, несколько дней потом я только о ней и думал… Когда вернусь, обязательно сводим тебя в театр – ты уже достаточно взрослая.
Асмара – стремительно растущий город, он постоянно расширяется и развивается. Я уже завязал несколько полезных знакомств с владельцами местных ресторанов и гостиниц – обхожу их ежедневно, предлагая попробовать мое масло. Два ресторана на корсо Италия, главной городской улице, уже сделали у меня заказ на ближайшие несколько месяцев. Правда, отличная новость? Надеюсь, ты рада не меньше моего.
Пока не знаю, когда вернусь, – здесь еще много работы.
Постараюсь писать чаще, а ты тем временем расскажи, как проводишь лето. Купалась в море? Какие книжки читаешь?
Слушайся маму и не огорчай ее.
Люблю тебя.
Папа

– Ну, похоже, у него все хорошо, – прокомментировал Карло, разводя руками и поднимаясь с дивана.

А Лоренца так и осталась сидеть, низко склонив голову над письмом, которое продолжала сжимать в руках.

– Что-то не так, ma petite? – участливо спросила Анна, подходя ближе.

– Что значит – «пока не знаю, когда вернусь»? – тихо переспросила девочка.

– Это значит, что дела налаживаются, – успокаивающе произнес Карло. – Не волнуйся, он обязательно вернется к началу учебного года. И привезет тебе замечательный подарок, вот увидишь!

Анна присела рядом с племянницей, обняла ее за плечи и прошептала:

– Все будет хорошо… Знаешь что? Оставайся-ка сегодня у нас на ужин. Приготовим вместе песто – мне как раз нужна моя лучшая помощница, – подмигнула она девочке.

Лоренца вскинула голову и просияла, но тут же снова помрачнела.

– А маму мы ведь тоже позовем? – спросила она почти испуганно.

– Разумеется, – встрял Карло. – Сегодня вечером все вместе отпразднуем первую сделку твоего папы! – весело добавил он.

* * *

Наутро Анна вышла из дома раньше обычного – в этот час даже соседка еще не принялась подметать тротуар – и решительным шагом направилась в городскую библиотеку. Площадь пустовала, лишь Микеле разгружал с тележки крупные арбузы. Анна ускорила шаг и скользнула в приоткрытую дверь библиотеки. Она спросила у любезного синьора за стойкой, нет ли у них случайно пьесы «Неизвестно как». Тот в замешательстве переспросил, кто автор.

– Луиджи Пиранделло, – ответила Анна.

Библиотекарь поднялся и отправился в секцию, посвященную театру. Анна ждала добрых минут десять, прежде чем он вернулся, держа в руках тоненький томик. Весь день, переходя от дома к дому с постепенно пустевшей сумкой, она только и думала что об этой пьесе и о том, почему она произвела на Антонио такое впечатление. Настолько сильное, что он никак не мог выбросить ее из головы. Анне не терпелось усесться на скамейку в своем jardin secret и погрузиться в чтение.

Она читала взахлеб, пока не спустились летние сумерки, окутав сад волшебным светом. В пьесе Пиранделло рассказывалось о человеке, который, поддавшись нахлынувшему чувству, переспал с женой лучшего друга, а после терзался чудовищными угрызениями совести. Раскаяние в этом низком поступке, совершённом в порыве страсти, стало таким всепоглощающим, что герою во что бы то ни стало хотелось понести наказание.

И лишь перевернув последнюю страницу, Анна поняла истинную, глубинную причину, по которой Антонио уехал. Подобно герою пьесы, он и сам искал себе наказания – и нашел его, сбежав как можно дальше от нее и от Карло.

* * *

Школа открылась в конце сентября, но, вопреки оптимистичным прогнозам Карло, Антонио к этому времени домой не вернулся. Он послал Лоренце коротенькую записку с пожеланиями удачного начала учебного года, напутствиями хорошо учиться и стать лучшей ученицей в классе. Однако о своем возвращении не обмолвился ни словом. Лоренца как раз пошла в первый класс гимназии – впереди ее ждали пять лет упорной учебы, а затем, если повезет, классический лицей и университет. Об этом Антонио мечтал для дочери с самого ее рождения. Пока Карло в первый учебный день вез племянницу на своем верном «Фиате-508» в Лечче, та уныло глядела в окно. Если уж папа не вернулся к такому важному событию, значит, мечты о ее будущем ровным счетом ничего для него не значат, с горечью думала девочка.

Лоренца стала все свободное время проводить у дяди с тетей. Казалось, сам воздух вокруг Агаты был отравлен, и она жадно впитывала этот яд, чтобы потом изливать его на дочь. Теперь мать бесило буквально все, вплоть до того, как Лоренца жует за обедом.

– Ты когда-нибудь перестанешь чавкать? Ешь как воспитанный человек, а не как животное! – раздраженно повторяла Агата.

И Лоренца, с колотящимся сердцем, старалась жевать как можно тише, почти не раскрывая рта.

Много хлопот доставляла и учеба – гимназические задания оказались на редкость сложными. Агата не могла помочь дочери, но беда была в том, что у нее и желания такого не возникало.

– Я бы вообще отправила тебя работать, – фыркала она. – Идея с гимназией – отцовская блажь. А теперь твоего отца нет, и еще неизвестно, когда он вернется. Так что выкручивайся сама!

Естественно, помогать девочке пришлось Анне. К счастью, у нее почти все дни после обеда были свободны: Джованна наконец начала сносно читать самостоятельно. До чего же она растрогалась, когда Элизабет приняла предложение руки и сердца от мистера Дарси!

Дни, проведенные вместе с тетей, были для Лоренцы настоящим праздником. Анна помогала ей с уроками и проверяла домашние задания, готовила полдник – хлеб, джем, свежевыжатый гранатовый сок. А по вечерам мыла девочку марсельским мылом и подолгу расчесывала ей волосы.

Одно лишь неизменно портило Анне настроение и приводило ее в ярость – восхваление фашизма, которое то и дело проскальзывало в школьных сочинениях, особенно по итальянскому языку.

– Это возмутительно! – не сдержалась Анна, просматривая темы, на одну из которых Лоренце предстояло написать сочинение. Потом она зачитала вслух нараспев: – «Почему я горжусь тем, что я Маленькая итальянка[22]», «Какие свершения фашизма вызывают у меня наибольшее восхищение», «От Витторио-Венето[23] до \"Похода на Рим\"[24]», «Мученик и герой недавней итало-эфиопской войны»… – Она умолкла и спросила племянницу: – Ты ведь понимаешь, что фашизм – это плохо, правда?

Лоренца потупилась.

– М-м-м, – промычала она неуверенно.

– Твой папа, будь он здесь, сказал бы тебе то же самое.

– Но моей учительнице нравится дуче… – попыталась возразить Лоренца.

– Значит, твоя учительница – круглая дура, – отрезала Анна.

Девочка растерянно посмотрела на нее.

– Но в школе дуче нравится всем…

– Если что-то нравится всем, это еще не значит, что это правильно. – Вздохнув, Анна попыталась говорить сдержанно: – Разумеется, тебе не стоит рассказывать об этом учительнице. Да и вообще никому, ясно?

– Слушай, тетя… – вдруг замялась девочка. – А папа не возвращается, потому что больше не хочет жить с мамой?

Анна сглотнула. Она долго не решалась ответить, но наконец произнесла, поглаживая племянницу по щеке:

– Да что ты такое говоришь! Твой папа уехал работать, ты же знаешь. И делает это ради тебя. Вернее, в первую очередь ради тебя.

– Но я его об этом не просила…

– Он скоро вернется, не волнуйся, ma petite.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю твоего отца.

Но, говоря это, Анна невольно спрашивала себя: а так ли хорошо она его знает?

* * *

В один из дней в конце октября Джованна вышла из дверей городской библиотеки, прижимая к себе томик «Воспитания чувств» Флобера. Подумать только, сколько всего она упустила за эти годы, будучи уверенной, что не способна читать! Но стоило Анне немного понастойчивее с ней позаниматься – и Джованна поняла, как сильно ошибалась. Теперь ей хотелось наверстать упущенное и глотать книги одну за другой, пока не начнет мутить. Конечно, она по-прежнему делала много ошибок на письме, но картонное окошко, придуманное для нее Анной, уже осталось в прошлом.

Джованна прошла мимо мальчишки-газетчика, и ее взгляд выхватил заголовок на первой полосе La Gazzetta del Mezzogiorno: «Чиано и фон Риббентроп вчера подписали договор о союзе между Италией и Германией».

Она мало что смыслила в политике и всегда находила ее невыносимо скучной. И все же интуитивно почувствовала, что эта новость не сулит ничего хорошего.

– Привет, подруга!

Анна выросла у Джованны за спиной, безупречная в своей синей зимней форме.

– Что там у тебя? Дай-ка взглянуть!

Джованна прикусила губу и протянула ей книгу. Анна пришла в восторг:

– О, ты послушалась моего совета! Вот увидишь, это шедевр! Никто не сумел лучше рассказать о несбывшихся надеждах на любовь.

Взгляд, брошенный на подругу, был полон затаенной грусти.

Джованна потупилась и забрала книгу.

– Этим летом он приедет, я чувствую, – пробормотала она. – Знаю, ты больше в это не веришь, но вот увидишь – приедет.

Анна кивнула с некоторой неловкостью.

– Ладно, мне пора. Жду тебя вечером. Принесешь гранаты?

– Конечно, – кивнула Анна.

Подруга удалилась, а Анна невольно прислушалась к голосам двух женщин, шушукавшихся на лавочке у нее за спиной.

– Разве она не была слабоумной? С чего это она читать начала?

– Да прекрати! Притворяется небось. Дуру не исправишь.

Анна глубоко вздохнула, повернулась и решительно направилась к сплетницам.

– А, здрасьте, синьора почтальонша, – кивнула одна из них.

– Кроме вас я здесь дур не вижу, – процедила Анна.

И, не обращая внимания на их вытянувшиеся физиономии, резко развернулась и пошла прочь.

– Вот ведь стерва какая, эта чужачка, – пробормотала вторая кумушка, неодобрительно качая головой.

* * *

Время шло своим чередом, месяц за месяцем, и, вероятно, ничего бы не менялось еще очень долго, если бы в последний день октября Агата не отправила мужу телеграмму.

ЛОРЕНЦА БОЛЬНА ТЧК НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ ТЧК


Он тут же собрал чемодан, отбил в ответ телеграмму, извещая о скором приезде, и в тот же день отбыл в Италию. Когда пароход отчалил из асмарского порта, Антонио стоял на палубе, провожая взглядом постепенно уменьшающийся город. Все, что произошло с ним за эти месяцы, вдруг показалось частью чьей-то чужой жизни. Будто здесь жил и лгал вовсе не он, а какой-то другой человек. Позже, когда судно шло через воды Красного моря, Антонио вдруг с пронзительной ясностью осознал, что в Африку он больше не вернется. И что чувство вины, терзавшее его, никуда не делось. Оно поджидало его дома – неумолимое, неизбывное, как и прежде.

У Лоренцы была пустяковая простуда. Девочка пошла на поправку задолго до того, как Антонио ступил на родную землю.

– Ну и что с того, что я соврала? – говорила Агата. – Во благо же! По крайней мере, хоть какой-то прок – вернула его домой.

10

Лето 1937 года

В тот год казалось, будто все незамужние девицы города сговорились пойти под венец одновременно. С ранней весны и до конца лета паперть церкви Сан-Лоренцо была усыпана рисом – никто даже не пытался подмести его между венчаниями.

Работы у Кармелы стало втрое больше. Свадебное платье, сшитое ею для Джулии в прошлом году, имело такой успех, что новые заказы посыпались как из рога изобилия. В ателье зачастили будущие невесты, грезящие о платье своей мечты – «чтобы точь-в-точь как у дочки патруну». Начались жаркие деньки: Кармела вставала в четыре утра, заваривала кофе в большой кофеварке на шесть чашек и потихоньку потягивала его, чтобы хватило до самого обеда. А пока за дверью, отделявшей жилую часть дома от ателье, беспробудным сном спали Никола и Даниэле, она, закутавшись в ночную рубашку, часами просиживала над эскизами. На столе перед ней неизменно лежал раскрытый номер La Moda Illustrata – журнала, из которого Кармела черпала вдохновение для своих моделей.

Иногда совсем рано, когда только-только начинало светать, она слышала шаги сына. Он спускался по лестнице, пересекал кухню и останавливался у двери в ателье. Даниэле просовывал голову в щель – взлохмаченный со сна, в одних трусах и майке. Тихонько садился рядом с матерью, подперев руками подбородок, и подолгу смотрел, как карандаш Кармелы порхает по бумаге, создавая узоры вышивки на лифах, воздушные шлейфы и прозрачные рукава.

– Мама, я больше не хочу ходить в школу, – ни с того ни с сего заявил однажды утром Даниэле. – Хочу делать то же, что и ты.

Кармела застыла с занесенным над бумагой карандашом, потом медленно положила его на стол.

– Это еще что значит – не хочешь ходить в школу?

Даниэле потупился.

– Лучше буду работать с тобой, – тихо ответил он.

– Нет, так не пойдет.

Сын на миг заколебался.

– Почему?

– И ты еще спрашиваешь? Ты же мужчина. Хочешь бросить школу и начать работать – пожалуйста. Но найди себе подходящее мужское занятие.

Даниэле посмотрел на мать с разочарованием.

– Дай хоть попробовать. Я ведь тоже рисую платья, в своем альбоме. Хочешь взглянуть?

– Нет, – отрезала Кармела. – И видеть ничего не желаю. Ателье – не место для мужчин. Я сама подыщу тебе работу. И чтобы я больше не слышала об этой ерунде! А теперь иди, у меня дела.

* * *

Неожиданная просьба сына не на шутку встревожила Кармелу и не выходила у нее из головы весь день. Господи, что за блажь? Мужчина за швейной машинкой? Да еще и платья рисовать удумал! Вырос таким неженкой… И ведь даже не родной сын Николы – а смотри ты, весь в своего папашу-тюфяка. Надо принимать срочные меры, а не то и сам юбку напялит.

Кармела пошла к отцу и потребовала, чтобы тот как можно скорее подыскал внуку работу.

– Ему необходим тяжелый физический труд! – с надрывом заявила она. – Иначе так и будет бабьими делами заниматься.

– Вот и попроси его отца, пусть заставит парня работать, – невозмутимо предложил дон Чиччо.

Кармела ядовито хмыкнула:

– Никола со своими-то делами едва управляется.

– Я не о нем. Я про настоящего отца.

Кармела уставилась на дона Чиччо в полнейшем недоумении.

– При всем уважении, папа, ты тоже, что ли, умом тронулся?

Дон Чиччо передернул плечами.

– А что такого? Знаешь, сколько людей мечтает работать на «Винодельне Греко»?

– Ну и что он там будет делать? – вскинулась Кармела. – В батраки наймется? Да я скорее сдохну, чем позволю сыну руки марать у этого Греко!

– Руки и замарать можно, и отмыть, – парировал дон Чиччо. – У него там деньжищ крутится… – «У него» он подчеркнул голосом и раскинул руки, показывая, сколько именно. – Неужели не хочешь, чтобы и сыну твоему перепало?

– А с чего бы ему перепадать? – спросила Кармела, внезапно ощутив любопытство. – «Он» ведь ему ничего не должен.

Дон Чиччо встал со стула, снял с каминной полки трубку и не спеша раскурил. Глубоко затянулся, помедлил несколько секунд и наконец изрек:

– Эх, дочка, недооцениваешь ты силу кровных уз.

– Какие еще кровные узы?! – вспылила Кармела. – Даниэле ему до лампочки! Только вид делает, будто ему не все равно. А сам при первой возможности сбежит и думать о нем забудет. Знаем мы этот фирменный стиль Карло Греко!

– Зря ты ему про мальчишку рассказала. Сглупила, поддалась порыву, как все бабы, – пожурил дочь дон Чиччо. – Но раз уж проболталась, так используй это с умом. Пусть Карло почаще видит пацана у себя перед глазами. А то ведь он сейчас толком и не знает, как его родной сын выглядит. Пускай парень с простого работника начнет, он ведь еще совсем мал, ни волоска на подбородке. А там, глядишь, со временем…

Кармела недоверчиво прищурилась:

– Ну и куда мне глядеть? Думаешь, он возьмет и завещает Даниэле компанию?

Она горько рассмеялась, но дон Чиччо и бровью не повел.

– Нет, – серьезно ответил он, выпуская колечко дыма. – Компанию он ему не отпишет, это ясно. Но хоть что-то да перепадет мальчишке. И кусок будет ой какой немаленький, уж поверь мне. Я-то знаю, как такие дела делаются. Кровь свое всегда возьмет.

Кармела нахмурилась.

– Тогда сам его и проси, чтобы взял Даниэле на работу, – отрезала она. – А я унижаться не стану.

* * *

Зажав в зубах сигару, Карло обходил виноградники, приглядывая за работниками. Сейчас, летом, они как раз занимались «зеленой обрезкой». А в сентябре – этого момента Карло ждал целых три года, мучаясь нетерпением, – наконец-то можно будет собирать урожай. Этикетку для своего вина «Донна Анна» он уже заказал. Из всех вариантов, предложенных художником, Карло выбрал тот, где красовалась распустившаяся алая роза.

Он как раз потягивался, разминая затекшую спину, когда краем глаза заметил приближающегося дона Чиччо. Удивившись, Карло помахал ему рукой.

– Дон Чиччо, вот так сюрприз! И как это вы в такую жару пешком до нас добрались? Не стоило так утруждаться.

Тон был дружелюбный, но с легким оттенком недоумения.

Дон Чиччо отмахнулся: «Я, сынок, еще не настолько одряхлел». И тут же предложил пройтись между рядов виноградника – интересно поглядеть, как идут дела.

Они не спеша побрели вдоль лоз. Дон Чиччо зорко осматривался по сторонам, то и дело останавливаясь, чтобы сделать замечание работникам.

– Режь аккуратнее, не задевай самые крупные почки. Оставь хотя бы пару сантиметров… – наставлял он. – Эти листья убери, они загораживают гроздья от солнца.

И лишь когда они добрались до дальнего края виноградника, где лозы еще не подвергались обрезке, дон Чиччо решился завести разговор.

Карло закурил сигару и, неловко переминаясь с ноги на ногу, приготовился слушать – со смесью опасения и некоторого недовольства…

– Парню просто нужно набраться опыта, прочувствовать, что такое тяжелый труд. Закалить характер, повзрослеть. Сам понимаешь, его отец Никола, – многозначительно добавил дон Чиччо, – мальчишку такому не научит…

У Карло похолодело внутри.

– Но почему именно здесь? Вокруг столько виноградников… – попытался возразить он.

Дон Чиччо прошел несколько шагов вперед, сунул руки в карманы брюк и отвернулся.

– Мой покойный отец, Царствие ему Небесное, всегда говорил, что нет ничего хуже неблагодарности, – веско обронил он.

– Помилуйте, дон Чиччо, вы же знаете, как я благодарен вам за помощь! – торопливо воскликнул Карло.

Дон Чиччо обернулся и в упор посмотрел на собеседника.

– Вот за это все, – он широким жестом обвел рукой виноградники, – я и прошу ответную услугу. Неужто откажешь?

Карло провел ладонью по мокрым от пота волосам. Он стиснул кулаки, нахмурился и уставился куда-то вдаль.

– Что ж, если вы так ставите вопрос… – обреченно пробормотал он.

– Вот и славно, – усмехнулся дон Чиччо. – Пришлю парня к тебе завтра с утра.

Он уже развернулся, чтобы уходить, но Карло вдруг решительно шагнул ему наперерез.

– Позвольте напоследок сказать, – произнес он на удивление твердым голосом. – Надеюсь, вы не настолько меня недооцениваете, чтобы считать полным кретином. Имейте в виду, в моих глазах ваш внук будет таким же работником, как и все остальные. Его фамилия Карла.

Дон Чиччо бросил на него насмешливый взгляд.

– Он носит фамилию своего отца. А чью же еще?

* * *

Тем летом Лоренца стала девушкой. Стоило ей увидеть тоненькие струйки крови, стекающие по ногам, как она в ужасе завопила. Прибежавшая на крик Агата застала дочь в ванной.

– Ты чего разоралась? Это просто месячные. Поздравляю, теперь ты взрослая, – только и сказала она.

Мать сунула Лоренце в руки стопку тряпичных прокладок, нарезанных из старой простыни, и показала, как ими пользоваться.

– Менять не реже, чем раз в два часа, – строго наказала Агата. – А то провоняешь вся, люди от тебя шарахаться будут.

И принялась перечислять все, чего Лоренце следовало избегать в «красные дни», словно чумы: не трогать цветы или растения – засохнут, не приближаться к тесту – опадет, не подходить к вину – скиснет.

Пересказав все это тете, Лоренца услышала в ответ раскатистый хохот. Анна смеялась так, что на глазах у нее выступили слезы.

– Ты чего надо мной потешаешься? – насупилась племянница.

– Да я не над тобой, глупышка! Неужели твоя мать на самом деле несла весь этот бред?

– Ага, – опустила голову Лоренца.

– Чушь собачья, не верь ей!

– А почему она так говорит?

– Это просто древние суеверия. Абсолютно беспочвенные. Пойдем, я тебе докажу.

Анна потянула племянницу за руку в сад.

– А ну-ка потрогай мой базилик, – велела она.

Лоренца попятилась.

– Ой, тетя, не надо…

– Не волнуйся, просто прикоснись к нему. Иди сюда!

Лоренца неуверенно приблизилась к кустику.

– Давай, смелее, трогай! – повторила Анна. – Вот увидишь, ничего ему не сделается. Больше того, – лукаво улыбнулась она, – как закончим тут, спустимся вниз, в кладовку. Помнишь, где дядя вино держит? И перещупаем там все бутылки.

В такие же «красные дни» в конце учебного года Лоренца узнала, что в гимназии ее оставили на осень и по латыни, и по греческому.

– Вот видишь! – торжествующе объявила Агата, тыча ее табелем под нос Антонио. – А по остальным предметам ей едва натянули удовлетворительные оценки. Я же говорила: нечего ей в гимназии делать, в училище надо было отдавать. Да разве меня кто-то слушает!

Лоренца сидела, мрачно уткнувшись взглядом в сцепленные на коленях руки. Слова матери ее явно расстраивали.

– Найму ей репетитора на лето, подтянет хвосты, – невозмутимо ответил Антонио. И, улыбнувшись дочери, добавил: – Справимся!

Но его улыбка словно повисла в воздухе.

С того самого дня, как Антонио вернулся из Африки, он чувствовал себя в собственном доме незваным гостем. Никто не встретил его с распростертыми объятиями, разве что Карло был искренне рад. Агата же с порога отправила мужа спать на диван.

– Ты меня оставил в постели одну на долгие месяцы. Вот и дальше буду одна спать, – отрезала она, даже не взглянув на него.

Антонио безропотно смирился. Достал из сундука чистые простыни и плоскую подушку, на которой спал раньше. И терпел ядовитые шпильки жены изо дня в день.

– Не обессудь, придется тебе довольствоваться нашей едой, – цедила она, выставляя на стол тарелки.

Если Антонио задерживался на маслодельне и приходил к ужину позже обычного, Агата язвительно приветствовала его:

– Думает, что все еще в отеле живет!

Когда он сказал, что хочет сводить Лоренцу в театр Политеама в Лечче, жена ехидно поинтересовалась:

– Это ты там к театрам пристрастился?

«Там» – так она называла Африку и всякий раз кривилась при ее упоминании. Антонио всегда отвечал ей спокойно и вежливо, но подобная кротость лишь сильнее бесила Агату.

Однако больнее всего Антонио ранила перемена в Лоренце. Встречаясь с ним взглядом, она тут же отворачивалась. Больше не бежала радостно навстречу, когда он возвращался с работы. В разговоре тщательно подбирала каждое слово, словно боялась сказать что-нибудь не то. А особенно Антонио мучило то, что он больше не слышал от нее восторженных восклицаний типа «красиво-прекрасиво». Казалось, Лоренца вообще разучилась радоваться.

С тяжелым сердцем Антонио осознал, насколько губительно сказалось его отсутствие на жизни жены и дочери. Между ними пролегла бездонная пропасть, и все попытки наладить отношения разбивались вдребезги.

Торговля маслом с Асмарой продлилась всего несколько месяцев. В один из дней в конце зимы весь товар вернулся обратно в сопровождении пространного письма, которое Анна вручила Антонио прямо в конторе.

Она встала прямо напротив, глядя на него в упор и безмолвно побуждая вскрыть конверт. Антонио вдруг осознал, что впервые с момента его возвращения они остались наедине. Раньше при их встречах непременно присутствовал кто-то из домочадцев, так что они лишь обменивались ничего не значащими любезностями, но поговорить по душам им не доводилось. Однако, едва взглянув в зеленые глаза Анны, Антонио с пронзительной ясностью понял: нет на земле места, достаточно далекого, чтобы убежать от нее и от себя самого.

– Я прочла имя отправителя. Кто такая Лидия? – без обиняков спросила Анна.

Антонио отвел глаза.

– Владелица одного из ресторанов, с которыми я сотрудничал, – пробормотал он.

– Врешь.

– К чему этот враждебный тон? – опешил Антонио.

Анна продолжила:

– Из-за этой женщины ты так долго не возвращался и бросил родную дочь? Ты хоть представляешь, как страдала Лоренца?

– Я никого не бросал! – вскинулся он.

– Будь честен, Антонио.

Он тяжело вздохнул, опустился в кресло у окна и отрешенно уставился на улицу сквозь опущенные ресницы.

Анна устроилась в кресле напротив и скрестила руки на груди.

– Я слушаю, – бросила она.

– Между нами ничего не было, – тихо произнес Антонио.

Но женщина действительно была. Да, ее звали Лидия. Он познакомился с ней в день прибытия в Асмару. Терзаемый голодом, забрел в первый попавшийся ресторанчик на корсо Италия – и увидел ее. Молодая женщина, дочь двух венецианских поселенцев, перебравшихся в столицу Эритреи в 1930-м и открывших ресторан-театр «Маленькая Венеция». Заведение пользовалось популярностью преимущественно у итальянских эмигрантов. Лидия работала там официанткой. Ей едва исполнилось двадцать два – и она была неописуемо хороша собой. Длинные светлые волосы, веснушчатый носик, лучезарная искренняя улыбка.

– Ты в нее влюбился? – взволнованно перебила Анна.

Антонио в замешательстве воззрился на нее.

– Влюбился? Господь с тобой… Уж точно не я в нее, – пробормотал он, поднимаясь с кресла. – Говорю же: между нами ничего не было.

Разумеется, он не сказал Анне правды. Как не собирался рассказывать ее никому, даже родному брату. С этой девушкой Антонио повел себя отвратительно – и теперь его грыз стыд. Вечер за вечером он обольщал ее, декламируя строки поэтов, чьих имен Лидия сроду не слыхала. Одурманил возвышенными речами – и набросился, как одичавший от голода хищник, безжалостно поглотив все, что она по неопытности готова была ему отдать: и тело с гладкой кожей, не познавшей еще прикосновений мужчины, и душу, всю без остатка, вместе с безоглядной первой любовью. Обожание этой девочки, к которой сам он питал лишь смутную нежность, на время приглушило боль, терзавшую Антонио после случайного поцелуя с Анной.

Там, вдали от дома, он ощутил на краткий миг, что может стать кем угодно – без метаний и терзаний. Он очень скоро свыкся с новой ролью и в глазах окружающих сделался официальным женихом Лидии. В этой реальности у него не было ни жены, ни ребенка, ни брата, чья супруга лишила его сна и покоя… Он превратился в обычного неженатого мужчину, который приехал в Асмару в погоне за деньгами. И уличить его во лжи было некому. Поэтому Антонио щедро давал Лидии пустые обещания и брал на себя обязательства, которые и не думал выполнять. Он выстроил целый замок из лжи, чтобы продлить передышку, на время избавившись от чувства вины. И знал, что, внезапно уехав, разбил девушке сердце.

– Надеюсь, это хотя бы того стоило, – холодно процедила Анна.

– А если и так? Тебе-то что за печаль? – огрызнулся Антонио.

Анна промолчала.

Наступила долгая пауза. Потом он вдруг спросил, застав Анну врасплох:

– Почему ты перестала носить косу?

Обернувшись, она непонимающе на него покосилась. Длинные смоляные пряди волной рассыпались по плечам.

– Мне так больше нравится.

– Мне тоже, – улыбнулся Антонио. – Ты… не заплетай их больше.

* * *

– Доброе утро, синьор Карло. До свидания, синьор Карло.

Эти слова Карло слышал от Даниэле каждый раз, когда тот приходил с утра и уходил вечером. Карло отвечал ему легким, почти смущенным кивком и тут же отворачивался, заводя разговор с кем-нибудь другим.

По правде сказать, первое время он втайне надеялся, что парень даст ему повод – хоть малейший повод! – для увольнения. Даже дон Чиччо не посмел бы возразить, окажись внук никудышным работником. И тогда Карло сбросил бы этот тяжкий груз со своих плеч. Каждый божий день видеть перед собой этого мальчика с чистым, открытым лицом и мягкими бездонными глазами становилось почти невыносимо. Все труднее было сопротивляться странному чувству, зарождавшемуся в душе.

Но Даниэле оказался на редкость толковым работником, которого вскоре все полюбили. То и дело во время короткого перерыва на перекус кто-нибудь окликал парня: «Эй, малой, иди-ка сюда!» – и протягивал ему половину своего панини. Даниэле все схватывал на лету и трудился с усердием, редким для такого возраста. Что бы там ни ворчал дон Чиччо, а этот мальчик уже вел себя как взрослый мужчина, со смутной затаенной гордостью думал Карло.

9 августа на почту прибыл сезонный помощник, который должен был подменять Анну следующие две недели.

– Ты слышал, Кармине? Наша почтальонша едет в Галлиполи. Эх, везет же некоторым! – с натянутой улыбкой на раскрасневшемся лице проводила ее Элена.

Перед возвращением домой Анна заглянула в библиотеку – выбрать роман, который возьмет с собой в отпуск. Поблуждав меж стеллажей и бегло проглядев аннотации, она остановила выбор на «Избирательном сродстве» Гёте. Ее заинтриговал ключевой вопрос книги: что происходит с парой элементов, когда в игру вступает третий?

Назавтра вся семья Греко отправилась к морю, погрузив багаж на крышу верного «Фиата-508». Карло снял очаровательную виллу в нескольких шагах от пляжа. К услугам постояльцев были просторная веранда и три спальни: одна предназначалась для самого Карло с Анной, вторая – для Антонио и Агаты, третью отвели детям. Уговорить Агату оказалось непросто. Она опасалась, как бы Лоренца не сочла эту поездку наградой. Девчонку ведь оставили на осень сразу по двум предметам, так что она, по мнению матери, должна была в наказание все лето сидеть дома. Антонио до последнего пытался найти компромисс. Наконец жена милостиво согласилась, но при условии, что Лоренца возьмет с собой учебники и станет проводить на пляже не больше двух часов утром и двух – после обеда. Все остальное время ей надлежало корпеть над латынью и греческим, запершись в четырех стенах. Агата не удержалась, чтобы не оставить за собой последнее слово:

– Имей в виду, Антонио, если в сентябре твою дочь выгонят из школы, больше я ее туда не отправлю!

С Джованной же ничего не вышло. Анна отчаянно пыталась ее убедить, расписывая закатные купания, когда солнце погружается в Ионическое море, прогулки по прохладному утреннему песку, долгие беседы на веранде до поздней ночи. Но тщетно. Джованна вежливо, но твердо отклонила приглашение. Этим летом ее непременно навестит дон Джулио, она была в этом уверена.

Дни в Галлиполи текли безмятежно и неспешно. Анна, Карло и остальные подолгу плескались в море, валялись на горячем песке, обедали прямо на пляже персиками и дыней. По вечерам все гуляли по узким улочкам города, а после, уже затемно, собирались на веранде, слушая шелест легкого бриза и глядя на лодки, при свете луны возвращающиеся в порт.