– О’Нил там царь и бог, – сказал Сесил. – Они трепещут перед ним. Он диктует им свои правила.

– Никогда! – воскликнула я (как могли мои власти так низко пасть?). – Клянусь честью, этот ирландский отщепенец не возьмет надо мной верх!

– Давайте оценим, во что нам это обойдется, прежде чем делать какие-либо заявления, – предложил Сесил. – Цена, скорее всего, будет очень высока. Мы до сих пор так и не нашли способ подчинить себе Ирландию. И далеко не в последнюю очередь потому, что никто – ни солдаты, ни чиновники – не горит желанием туда ехать. Это дело неблагодарное и напрасное.

– До сих пор так и было. Но признаюсь, что я никогда не давала себе труда заняться «ирландским вопросом», как некоторые его называют, по-настоящему. – Я сузила глаза, будто готовилась вступить на арену. – Но как только я за него возьмусь, найду решение.

С этими словами я отпустила его, распорядившись сделать несколько копий депеши и с утра первым же делом созвать Тайный совет.



Хью О’Нил. Я помнила его по тем временам, когда он жил в Англии почетным заложником в семье Лестера. Мы приветствовали пребывание здесь высокородных ирландцев, полагая, что так они переймут наши обычаи. Какие же глупцы! Так они лишь лучше изучили наши слабые места.

Хью родился примерно в тот год, когда я взошла на престол. Знала я его в раннем отрочестве; когда ему было пятнадцать, он вернулся в Ирландию. Невысокого росточка, коренастый, темноволосый и большеголовый, он обладал не по возрасту непринужденными манерами. Происходил он из одного из самых древних ирландских кланов, и со временем ему предстояло стать следующим вождем О’Нилов, хотя ирландцы, в отличие от нас, не придерживались строгого принципа первородства. В вопросах наследования престола у них всегда царила некоторая неразбериха, оставляя место интриге, которая нередко разрешалась при помощи весьма своевременного убийства или мятежа.

Он в совершенстве изучил как наш язык, так и наши обычаи; говорил, как уроженец Лондона, а по возвращении в Ирландию помог подавить – сражаясь бок о бок с английскими войсками – восстание в Манстере, поднятое одним из кланов. За это я пожаловала ему титул графа Тайрона. Однако никогда не было до конца ясно, на чьей он стороне. Он вступил в сношения с испанцами и попросил у них помощи. А теперь еще эта победа у Желтого Брода. Такого разгрома английская армия не знала с тех времен, когда почти сорок лет назад потеряла Кале. Моя сестра Мария тогда сказала: «Если вы вскроете мое сердце, то найдете выбитое на нем „Кале“». Я не могла допустить, чтобы на моем было выбито «Ирландия»!

Мне вспомнилось, как Лестер обнял юного О’Нила за плечи со словами: «Он славный парнишка» – и взъерошил ему волосы. Хью тогда вскинул на него глаза (с его небольшим росточком он почти на всех смотрел снизу вверх) и бесхитростно улыбнулся. Змееныш, пригретый на нашей груди! Кажется, примерно таким же жестом он обнимал за плечи и юного Эссекса. Еще один славный парнишка, выросший и ставший опасным. Тень этих двоих омрачала память Лестера, как будто их имена были чем-то вроде яда.



Утром собрался спешно созванный Тайный совет, и я сообщила им о катастрофе. Все были ошарашены, как и я.

– Мы получили новые сведения, – сказал Сесил, раздавая бумаги. – Тридцать офицеров были убиты при Желтом Броде, это не считая потерь лошадей и пушек. Окрыленные победой, ирландцы восстали и в других провинциях и захватили английские поселения. Наши люди ищут спасения в Дублине, но тамошний гарнизон численностью всего в пятьсот человек едва ли сможет их защитить. Они садятся на первые подвернувшиеся корабли и плывут сюда, бросая свои поселения. Судя по всему, мы потеряем всю Ирландию. А если им на подмогу придут испанцы, мы никогда ее не вернем.

– Где они сейчас? – спросил Джордж Кэри.

– Повстанцы поджигали и грабили все в трех милях от стен Дублина; они могут взять его со дня на день.

– Расскажите им, как наши храбрые власти пытались решить проблему, – велела я.

Пока я ночью лежала без сна, мысли об этом довели меня до белого каления.

– Они послали О’Нилу предложение заключить перемирие, – доложил Сесил.

– Какая изящная формулировка!. Вы хотите сказать, что они умоляли его. – Я обвела взглядом собравшихся. – Да, мы умоляли этого человека! Мои собственные ставленники, мои наместники, лорд-судьи умоляли! Клянусь, я не допущу, чтобы о королеве Англии, которая не дрогнула перед мощью Испании, говорили, что она склонила колени перед этим неотесанным выскочкой, этим ирландским смутьяном! Я не потерплю такого позора и Англию тоже позорить не позволю!

– И как же нам тогда быть? – уныло спросил лорд Кобэм, лорд-смотритель Пяти портов.

Я ушам своим не могла поверить:

– Мы должны завоевать их. Мы должны в конце-то концов послать в Ирландию достаточно войск.

– Но… где мы возьмем деньги? Парламент уже и так проголосовал за двойную субсидию. Этого хватит только на то, чтобы покрыть прошлые долги, – сказал Бакхерст.

– А армия? – воскликнул Кобэм. – Туда же никто не хочет. Там нет ни одного способного военачальника. Наши войска не могут действовать там, на этих болотах и диких пустошах. Ирландцы не сражаются в открытую, как настоящие армии, они нападают исподтишка и снова растворяются в тумане. Из-за дождей гниет все – провиант, боеприпасы, оружие, даже документы и обмундирование! Людей косит болотная лихорадка. Ирландцы питаются тем, что дает им земля, – или даже вообще ничего не едят! Нам же приходится везти весь провиант с собой. А где нам его брать? Четыре неурожайных года поставили нашу страну на грань голода. Нам уже и так приходится импортировать хлеб из Дании и Данцига.

– Вы еще не выдохлись, Кобэм? – осведомилась я.

Я была расстроена. Он говорил правду. Но это не отменяло того факта, что нам нужно сражаться в Ирландии.

– Будь на месте Ноя вы, ковчег никогда бы не построили. – Я обвела взглядом охваченные паникой лица. – Завтра мы соберемся снова. Составьте предварительную смету, а также опишите стратегию набора рекрутов и снабжения армии провиантом. Никакие отговорки не принимаются.

Я развернулась и вышла из зала.

Где граф Эссекс? Хватит с меня его дутья и притворных болезней. Я потребую, чтобы он явился ко мне, и лучше бы ему не задерживаться. Я натравлю выкормышей Лестера друг на друга, и посмотрим, кто кого!



Весь месяц, что прошел с его попытки замахнуться на меня шпагой, я ждала, что он попытается как-то объясниться. Он должен быть мне благодарен, что гуляет на свободе, а не сидит в Тауэре. Вместо этого он писал мне возмущенные письма, как будто я должна была перед ним извиниться.

Невыносимое зло, каковое Вы причинили и мне, и себе, не только нарушило все законы приязни, но и было совершено противу чести Вашего пола. Я не могу думать, что Ваши мысли настолько низки, но Вы наказываете себя за то, сколь мало я для Вас значу. Но я желаю, что бы ни случилось в будущем, чтобы не было Вашему Величеству прощения, чтобы Вы знали, что лишь Вы тому причиной, а весь мир поражался последствиями. Я никогда не был гордецом, покуда Ваше Величество не вознамерились меня унизить.
А теперь отчаяние мое будет таким же, какой была моя любовь, без раскаяния. Желаю Вашему Величеству всех благ и радостей мира, и да не постигнет Вас никакого иного наказания за то зло, что Вы причинили мне, нежели верность того, кого Вы оттолкнули, и низость тех, кто по-прежнему приближен к Вам.


Он вел себя как дитя, и это его послание было бы смехотворным, не будь он так опасен. Сама его способность переиначивать события, придумывая им такое толкование, которое никогда не могло бы прийти в голову ни одному здравомыслящему человеку, казалась пугающей. В сочетании с подлинной властью эта способность была убийственной. Властью он пока не обладал, однако его умение выдумывать и открещиваться от любой ответственности было поистине впечатляющим. Я больше не могла относиться к нему без настороженности. А эта настороженность, приправленная ноткой страха, требовала держать ухо востро.

58

Не зря все же говорят, что утро вечера мудренее. Заседание совета, назначенное на вторую половину дня, обещало быть невеселым, но до него оставалось всего несколько часов. Я была удивлена, когда сэр Томас Эджертон, лорд – хранитель Большой печати, попросил у меня аудиенции. Он должен был присутствовать на этом заседании. Неужели его дело не могло ждать?

Он был славным и честным служакой, и если попросил принять его, то уж точно не ради каких-нибудь пустяков. Я пригласила его проходить. Он вошел в зал, и в это мгновение в окно потянуло сеном, словно его соломенно-желтые волосы принесли запах с собой. Он был одним из тех немногочисленных взрослых, кто, несмотря на почтенный возраст, оставался светловолосым, как дитя.

– Граф Эссекс вам не писал? – спросил он, опускаясь на колени.

– Нет, ни слова. А что? Я вызвала его на заседание совета и рассчитываю увидеть там.

– Я так и думал, – сказал он. – Я получил от него меморандум касательно ирландского кризиса. Я в недвусмысленных выражениях сообщил ему, что он должен присутствовать на заседании. В ответ он прислал мне вот это.

Он протянул мне лист бумаги с длинным перечнем пунктов.

– Я не просила список, я просила, чтобы он явился лично. – Я бросила листок на стол.

– Он не приедет, – сказал Эджертон. – Он считает, что вы сперва должны обдумать его идеи, изложенные в этом списке, и только тогда он явится.

– Боже правый! – воскликнула я. – Он смеет не подчиняться моим приказам?

– Он считает себя обиженным.

Эджертон вскинул руки, как будто защищаясь от удара. Он что, подумал, что я и ему дам оплеуху?

– Да он не в своем уме! – закричала я.

– Если хотите понять, что делается у него в голове, прочтите это письмо. Оно адресовано мне. Думаю, показать его вам не будет предательством нашей дружбы. Если человек пишет что-то черным по белому, он должен быть готов к тому, что его слова прочитают и другие. Утаи я его содержание от вас, это было бы предательством по отношению к вам.

Он достал еще одно письмо, куда более длинное.

Снедаемая дурным предчувствием, я взяла его и принялась читать.

Будь у моей страны нужда во мне, Ее Величество не принудила бы меня вести частную жизнь. Я никогда не смогу служить ей как злодей или как раб. Когда мне причиняют жесточайшую несправедливость, разве религия велит мне подавать в суд? Я не могу признать ни себя виновным, ни обвинение, брошенное мне в лицо, справедливым.
Что, разве не могут правители ошибаться? Разве не могут подданные быть неправедно обвинены? Нет уж, нет уж, никогда я не подпишусь под такими принципами. Со мной обошлись дурно, и я это чувствую.


Сначала шпага, теперь это. Он отказывался мне подчиняться. Что это, если не измена?

– Мне нужно подумать, – произнесла я, тщательно подбирая слова. – Спасибо, что показали письмо.

Возвращаясь в личные покои, я чувствовала себя одержимой. Марджори с Кэтрин встретили меня встревоженными взглядами.

– Кто-то умер? – спросила Кэтрин.

Ее мягкий голос казался еще более успокоительным, чем обычно.

– Да, – отозвалась я.

– Ох, кто? – всполошилась Марджори, которой не раз доводилось получать вести о внезапной смерти близких.

«Моя безопасность, – хотелось мне ответить. – Безоговорочная любовь моих близких».

– В Ирландии множество жертв, – пробормотала я, не желая открывать свое сердце даже ей.

Мне нужно было дать чувствам улечься. Никогда не стоит сгоряча говорить то, о чем потом можешь пожалеть.

Марджори склонила голову набок и устремила на меня проницательный взгляд.

– Это не новость, – произнесла она. – Едва ли лорд-хранитель примчался сюда в спешке, чтобы рассказать вам то, что вы и так знаете.

– Это все Эссекс, – догадалась Кэтрин. – Этот несносный мальчишка снова что-то натворил.

– Почему вы так решили?

– Только он способен до такой степени вывести вас из себя, – пожала она плечами. – Как меня мои дети.

– О, дело далеко не только в этом, – возразила я. – Он ведь не мой ребенок.

Он был кем-то существенно большим и в то же самое время существенно меньшим.

– Вы ведете себя с ним весьма непоследовательно, как и всегда, – сказала Кэтрин. – Как мать, я знаю, что это сбивает детей с толку. Они должны понимать, чего ожидать.

– Кэтрин права, – кивнула Марджори. – Воспитание куда больше похоже на натаскивание легавых, чем нам хотелось бы это признавать. Свисток или хлопок должны всегда означать что-то одно, и ничего более. Вы же подавали Эссексу уйму противоречивых сигналов. Неудивительно, что он вертится, как флюгер.

– Я осыпала его признанием и подарками. Если кто-то и был непоследователен, то это он. Он постоянно хотел большего и чувствовал себя недооцененным.

Ее наблюдения не соответствовали действительности.

– Что легко достается, то и ценится недорого, – пожала плечами Марджори. – Вы же знаете эту поговорку. Ему никогда не приходилось добывать награды, вот он и не видит никакой связи между ними и своими усилиями или заслугами.

Я ушам своим не верила:

– Если вы это видели, то почему молчали? Я поручила Бёрли доносить до меня правду, и он ее до меня доносил. А вы видели, но ничего не говорили?

– Дела государственные – совсем не то, что дела сердечные. И потом, вы королева. Мы ваши подруги, близкие подруги, но между нами пропасть. «Между нами и вами утверждена великая пропасть»[33], как сказано в Библии.

– Там так сказано про рай и ад! Это совсем не то же самое, что между королевой и ее подругой или подданным.

– Вам с ваших высот, возможно, так кажется. Нам же, тем, кто находится внизу, порой очень сложно преодолеть эту пропасть.

Я, разумеется, это знала, но считала, что эти две во многом исключение из общего правила. Теперь же я видела, что это не так. Ох, чего же еще я все это время не замечала?

– Екклесиаст говорит: «Где слово царя, там и власть; и кто скажет ему: „Что ты делаешь?“», – процитировала Кэтрин. – Простите меня, дорогой друг, но вы также и моя королева. Друг всегда высказывает свое мнение, подданному же в этом отказано. Я в первую очередь ваша подданная и лишь во вторую – подруга. Иного вы не потерпели бы.

Истинно так, но это было жестокое правило.

– Так скажите же мне сейчас, и скажите как подруга: что вы думаете о ситуации с Эссексом? Прошлого уже не вернешь. Если ваши легавые не были должным образом обучены, однако все равно остаются хорошими собаками, как вы поступаете? Вы же не можете снова сделать их щенками.

– Вы должны немедленно призвать их к ноге. Вопреки тому, что утверждает пословица, – сказала Марджори.

«Боже мой, какая же это уже по счету за сегодняшний день?»

– Старую собаку можно научить новым трюкам. Поверьте мне, понимая, что выбора нет, она распрекрасно меняет свое поведение.

– Встретьтесь с ним, – подхватила Кэтрин. – Говорите исключительно о насущных делах. Обращайтесь с ним как с государственным мужем, и, возможно, он поведет себя как таковой.

– Прекратите обращаться с ним как с комнатной собачонкой, которую то ласкают, то скидывают на пол, – поддержала Марджори. – Это унизительно.

– Когда он начинает кусаться, я спихиваю его с коленей.

– Так не надо его вообще туда сажать, – сказала Марджори. – Нечего ему там делать.

Я перевела взгляд с невыразительного, с крупными чертами лица Марджори на круглое, почти детское личико Кэтрин, испытывая невыразимую благодарность судьбе за этих двух друзей.

– Что ж, вы высказались прямо и откровенно и донесли до меня кое-какие вещи, которые следовало бы донести давным-давно. Теперь я понимаю, что принципы обучения щенков можно прекрасно применять и ко двору. – Я сменила шутливый тон на серьезный. – Мои дорогие подруги, не лишайте меня больше вашей мудрости.



Советники стояли вокруг стола, очень прямые, словно облаченные в доспехи. Я предложила им садиться, и они уселись, все так же скованно. Мне казалось, я слышу, как скрипят у них суставы. Присутствовали все, кто был в состоянии, – за исключением Эссекса. Явился даже его дядя сэр Уильям Ноллис, только что прибывший с мятежного острова.

– Прежде чем мы все перегрыземся, точно свора гончих псов, я хотела бы услышать сводку о состоянии дел в Ирландии. Сэр Уильям, вы только что оттуда. Расскажите нам все без утайки. Можете начать издалека, если считаете, что это необходимо для полноты картины.

Об отсутствии Эссекса я говорить вслух не собиралась.

Ноллис, обыкновенно веселый и жизнерадостный, сегодня выглядел бледным и осунувшимся. На фоне бледных щек его странная трехцветная борода – белая у корней, рыжая в середине и каштановая внизу – бросалась в глаза еще сильнее.

– Для начала позвольте сказать, что я сделал все от меня зависящее, но ситуация неуправляемая. Эти бешеные ирландцы разбушевались, точно поток, вышедший из берегов. – Он издал нервный смешок. – Разумеется, в дождливой Ирландии ручьи вечно норовят переполниться.

– Мы знаем, что Ольстер восстал, а что остальные области? – спросил Бакхерст, усаживаясь еще прямее.

– Все бурлит, – сказал Ноллис. – Наши наместники в Манстере и Лейнстере не могут защитить поселенцев. Там сейчас полное безвластие. На западе Коннахт, как всегда, доставляет нам неприятности. О’Мэлли и Бёрк разве что не плясали от радости при виде нашего поражения.

Грейс О’Мэлли. Как это ни странно, я бы сейчас обрадовалась возможности с ней поговорить. Интересно, какую роль она играла в этом восстании, если вообще играла? Впрочем, она заявила бы, что это никакое не восстание, а борьба за права коренных жителей.

– Ирландия задешево не сдастся, но чего она стоит? – спросил молодой лорд Кобэм, почесывая голову.

– До сих пор она стоила не слишком многого, – сказал адмирал Говард. – Она была так далека от главных проблем Европы, что с тем же успехом могла находиться в Африке. Но когда в восьмидесятых туда хлынули иезуиты, все изменилось. Внезапно она встала на сторону католиков и продалась Испании.

– В таком случае мы принимаем как данность, что наша политика управления поселениями с минимальным военным присутствием провалилась, – произнесла я. – Вторая данность – возрождение католицизма в Ирландии означает, что теперь мы имеем католическое присутствие в области, которая была оплотом протестантизма на севере, и союзника нашего величайшего врага, Испании. Возможно, как бы ни было ужасно это восстание, оно вынуждает нас принять меры до того, как Испания нанесет удар.

– Откуда мы возьмем войско, способное сделать то, что требуется? – спросил Ноллис.

– Мы прекратили рейды на заморские территории, – отвечала я. – Нам не придется больше на них тратиться.

Политика Эссекса закончилась столь же катастрофическим провалом, что и политика в отношении Ирландии.

– Да и в Нидерландах наши обязательства подходят к концу, – добавила я.

– Кроме прямых военных расходов, у нас есть и иные проблемы: ужасное качество вербовки и нечистоплотные чиновники, которые за нее отвечают, – вставил Эджертон, лорд – хранитель Большой печати. – Они обкрадывают ваше величество, прикарманивают средства, выделенные на экипировку и вооружение, набирают непригодных к службе людей, половина из которых потом не объявляется.

– Если хотите увидеть подобных людей в действии, Фальстаф даст вам представление.

– Фальстаф хотя бы является на службу, – заметил Эджертон. – В реальной жизни фальстафы даже близко не подходят к полю боя.

– Минуло четыре неурожайных года подряд, – подал голос архиепископ Уитгифт. – В соответствии с указаниями вашего величества я велел священникам сообщать о тех, кто утаивает зерно и потом перепродает его втридорога, а в своих проповедях говорить, что лучше добровольно соблюдать пост, а сэкономленные деньги отдавать бедным. До меня доходят сведения, что на севере людям приходится ездить за двадцать миль, чтобы купить хлеба. Где мы возьмем провиант, чтобы прокормить большую армию? Нам ведь придется снабжать ее. В Ирландии ничего нет.

– Ирландцы сами питаются мхом и камышами, – сказал Кобэм.

За столом послышались смешки.

– И кто возглавит эту армию? – вставил Кэри. – Никому не удалось добиться успеха. Тут нужен великий воин, благородный человек, способный повести людей за собой и наводить на ирландцев трепет, а не какой-нибудь прощелыга вроде Фальстафа.

– Где нам взять такого человека? – вопросил Эджертон.

Пустое кресло Эссекса сердито смотрело на нас.

59. Летиция

Сентябрь 1598 года

Из комнаты Роберта послышался дикий смех. Он разнесся по галерее, похожий на гвалт стаи взбудораженных попугаев. Он уже который день не вставал с постели, задернув полог и отказываясь от любой еды. От предложений позвать врача тоже отказывался, утверждая, что это лихорадка, посланная ему Господом, и ничто ее не излечит. Его жена топталась под дверью, но, если не считать робких попыток время от времени постучаться, войти не отваживалась.

Утром гонец привез ему какую-то депешу – просунул под дверь и уехал. А теперь вот это. Чудовищный смех безумца. Я должна была увидеть, что там происходит. Если дверь окажется заперта, я прикажу ее взломать.

Однако дверь открылась без малейших усилий с моей стороны. Смех был таким громким, что у меня заболели уши. Полуденное солнце било в окно, заливая комнату слепящим светом.

Где он, в постели? Щурясь, я подошла к кровати и отдернула полог, но за ним никого не оказалось. Смех вдруг оборвался так же внезапно, как и начался, как будто в комнату пробрался вурдалак, а потом сбежал. Я обернулась, давая глазам привыкнуть к разнице между слепящим светом и полутемными альковами. Потом я увидела вытянутые ноги, длинные и белые, похожие на корни, выдернутые из земли. Ступни оставались на солнце, в то время как все остальное скрывалось в темноте.

– Что, матушка, пришли навестить сына?

Голос его казался бесплотным, отстраненным, слабым – возможно, из-за хриплого смеха, который я только что слышала.

– Я встревожилась, – сказала я, щурясь, чтобы разглядеть его.

Ночная рубаха на нем была расстегнута на груди и засалена, завязки болтались. Он развалился в кресле кривобокой бесформенной кучей, словно у него не было позвоночника. Я склонилась над ним – ни пивом, ни вином от него не пахло.

– Я совершенно трезв, – усмехнулся он. – Можете не принюхиваться.

Убедившись, что он не пьян, не в истерике и не собирается умирать, я испытала неизмеримое облегчение.

– Над чем ты смеялся? – спросила я, как будто это был самый обычный разговор, как будто он не скрывался от всех много дней подряд, вне себя от злости на королеву.

– Ха-ха-ха! – снова захохотал Роберт (я испугалась, что его смех опять перейдет в вой гиены). – Он мертв. Мертв! Старый поганец мертв!

– О ком ты? – спросила я. – Кто мертв?

– Ф… Ф… Филипп! – выдавил он, брызгая слюной в попытке подавить рвущийся наружу неукротимый хохот. – Ну, помните, король Испании. Или как там Рэли его называл – король фиг и апельсинов?

Он махнул рукой на валявшееся на полу письмо:

– Столько лет он не давал нам покоя, столько лет темной тенью стоял за всеми нашими действиями, а потом – ррраз! – и нет его. – Он потянулся за кубком, стоявшим на подоконнике, и одним глотком осушил его. – Не так быстро, нет чтобы умереть, ему понадобилось пятьдесят дней. У него даже гроб стоял в комнате наготове. Его сколотили из остатков одного из кораблей армады.

Он икнул.

– Пятьдесят дней – это случилось еще до того, как я впал в немилость к королеве. Уже давно!

– От чего он умер?

Я наклонилась и, взяв письмо, быстро пробежала его глазами, но об этом там не говорилось.

– Бог его знает, но смерть его была ужасной. Говорят, он долго мучился. Какая-то дрянь в челюсти пожирала его. Забавно получилось – его съела собственная челюсть.

– Ему был семьдесят один год, – заметила я. – Один за другим они покидают нас, эти дубы, что поддерживали своды нашего мира.

Елизавета была всего на шесть лет моложе. Наступал и ее черед.

– Помню, как он прибыл в Англию, чтобы жениться на Марии Тюдор. Я видела, как он ехал со своей свитой; мальчишки забрасывали его мусором. Он даже тогда не пользовался у нас популярностью – испанец, да еще и католик. Но в свои без малого тридцать он был привлекательным мужчиной, чье сватовство льстило засидевшейся в старых девах принцессе, которая была старше его более чем на десять лет. Она влюбилась в него как кошка. Смотреть на это без смеха было невозможно.

Не потому ли Елизавета решила, что не станет делать ничего подобного? Во всяком случае, отпечаток на нее эта история наложила совершенно определенно. И научила не доверять вероломным мужчинам, когда благочестивый зять начал делать ей авансы, рассчитывая жениться на ней после смерти ее болезненной сестры, чтобы не упустить Англию.

– Ну, теперь на посмешище себя выставляет Елизавета, – фыркнул Роберт, оживляясь.

– В каком смысле?

– Одевается, как девственница, и рядится во все эти декольтированные платья, выставляя на всеобщее обозрение свою старую сморщенную грудь.

– Я думала, она и в самом деле девственница.

– Да-да, разумеется… но в том случае, когда наше положение предписывает одеваться определенным образом, однако мы давным-давно его переросли, нужно понимать, как это выглядит. Считается, что большинство девственниц молоды и, как следствие, все эти распущенные волосы и глубокие вырезы им льстят. А когда так одевается старуха, она выглядит как ведьма.

– Роберт! Следи за языком.

– Мне плевать. У меня никакого положения нет. Я никто. Могу говорить все, что мне заблагорассудится.

– Ты настоящий болван, – сказала я. – Закрой рот. Поди оденься. И веди себя, как подобает человеку твоего положения. Когда самый знаменитый дворянин во всей стране сидит в темноте в ночной рубашке, это куда смехотворнее, чем все, что делает стареющая королева. Она всегда королева. А в тебе сейчас от графа нет ровным счетом ничего.



Пристыженный, через час он вышел из комнаты – одетый как полагается, собранный и бодрый на вид. Я отправила его подкрепиться, а сама осталась сидеть, потрясенная его неосторожными словами. Он уже и так сделал непоправимый шаг, едва не переступил черту. Попытка поднять руку на королеву, опрометчивое сравнение ее с отцом – и заявление, что она не чета тому и заслуживает меньшего уважения, – а также категорический отказ извиняться поставили его карьеру, если не жизнь, под угрозу. Как Елизавета вполне справедливо ему напомнила, будь на ее месте папаша, Роберт не вышел бы из того зала свободным человеком. А теперь она ждала с его стороны какого-то жеста раскаяния. А он упорно отказывался сделать даже самый крошечный шажок ей навстречу, рассылая всем прочим возмущенные письма (которые, без сомнения, тут же оказывались у нее на столе) и не являясь на заседания совета – даже на экстренные, посвященные разгрому в Ирландии. Величайшее военное поражение, которое Англия потерпела там за всю свою историю, а он, когда пришел час принимать решения, попросту самоустранился.

Королева. Я все еще не оправилась от оскорбления, которое она мне нанесла, пренебрежительно отвергнув меня и мой подарок, когда я по ее приглашению явилась ко двору. Это была тщательно срежиссированная злонамеренная драма, призванная меня унизить. Скверная даже для нее. Что ж. Я больше никогда ее не увижу, разве что издали. Но если мой сын все еще хочет сколотить состояние, он должен ей угождать. Возможно, его враждебность питалась обидой за меня, но упорствовать было слишком опасно. Королева могла таить злобу, мы же не могли себе этого позволить. Роберту необходимо во что бы то ни стало с ней помириться.



Последующие несколько дней прошли достаточно однообразно. Роберт понемногу приходил в себя умственно и физически. После очередного такого приступа ему всегда требовалось время на восстановление. Он так и не объяснил, почему известие о смерти Филиппа так его развеселило, – не исключено, что теперь он и сам этого не помнил. Однако Энтони Бэкон поведал нам о последних днях испанского короля, и ничего смешного в них не было.

Печально было видеть, как человек, чье здоровье неуклонно ухудшалось, описывает мучения товарища по несчастью. Сам Энтони, еще более ослабевший и нервный, страдал внезапными приступами дрожи и сердцебиения. Когда они начинались, он дергался, покрывался испариной и вцеплялся в подлокотник кресла. Его брат Фрэнсис в последнее время нечасто удостаивал нас визитом; Роберт воспринимал его советы с таким нескрываемым пренебрежением, что его бывший друг предпочел отдалиться от него.

– Филипп довольно долго мучился, – сказал Энтони. – У него, судя по всему, был рак, и все его тело было покрыто язвами. По меньшей мере последние пятьдесят дней своей жизни он уже не вставал с постели и постоянно размышлял о разгроме его последней армады. Он боялся, что это конец его английского предприятия, которое одно имело для него значение. Он ощущал особую ответственность за английских католиков; это была единственная причина, по которой он женился на Марии Тюдор. А теперь он их подвел.

– Должно быть, Филипп считал, что Господь отвернулся от него, – предположила я.

– По-видимому, – согласился Энтони. – Он не сводил глаз с гроба, который приказал принести в свои покои. Вы знали, что он владел мощами более чем семисот святых? И все они ничем ему не помогли.

– Печально.

Мне представился прикованный к постели старик, с ног до головы покрытый омерзительными зловонными язвами и день за днем созерцающий собственный гроб. Под конец у него не осталось ни единого зуба, и всю еду для него приходилось перетирать в кашу.

– Прежде чем вы начнете его жалеть, позвольте мне поведать о том, что этот мерзавец сделал. – Энтони возвысил голос, собравшись с силами. – Перед смертью он надиктовал письмо О’Нилу, в котором поздравлял его с блестящей победой при Желтом Броде и предлагал поддержку. Приветствуя врага королевы, он передавал свой меч следующему поколению.

– Пусть горит в аду!

Каковы бы ни были мои чувства к Елизавете как к женщине и кузине, она была королевой моей страны, и оскорбить ее означало оскорбить Англию.

– Вместе с локтями, языками и костяшками всех своих святых, – кивнул Энтони. – Я слышал, он владел квадратным дюймом кожи освежеванного святого Варфоломея и глазом святой Люции.

– Папский вздор! Пусть гниет вместе со всем этим добром. Его небось и похоронили, закопав в эти украденные части тел.

– Его наследнику Филиппу Третьему всего двадцать, и он, кажется, далеко не так религиозен. Он, скорее всего, распродаст все эти мощи, чтобы выручить за них деньги.

– Не вздумайте ничего у него покупать! – предупредила я.

Впрочем, в Англии спрос на мощи едва ли был сколько-нибудь значительным.

– Даже и не знаю, я всегда мечтал заполучить кусочек настоящего креста. Впрочем, флакончик молока Святой Девы меня тоже вполне удовлетворил бы. – Энтони расхохотался и тут же мучительно закашлялся.

– Я советовала бы вам обратить внимание на святого Власия, – в тон ему заметила я. – Он способствует исцелению от болезней горла.

В комнату с озадаченным видом вошел Роберт.

– Над чем это вы смеетесь? – поинтересовался он.

– Да все над Филиппом, – отозвалась я. – Энтони рассказывал о его коллекции святых – вернее будет сказать, их частей.

– Кошмарное хобби, – поежился Роберт.

Его собственная набожность, время от время неожиданно находившая на него, была протестантского толка, унаследованная, скорее всего, от моего отца.

– Я получил от моих шпионов сведения о последних часах жизни Филиппа, – пояснил Энтони.

– Без сомнения, он испустил дух, как подобает истому католику, – сказал Роберт. – Наверняка дело не обошлось без видения.

– И впрямь не обошлось. Оно было в ирландском плаще, с длинными волосами и издало кровожадный клич. Филипп отправил его сражаться с нами.

– Призрака?! Он призвал на помощь призрака?

– Если бы! Это видение было вполне живое и носило имя О’Нил. Филипп дал ему свое предсмертное благословение. Сказал, что победа при Желтом Броде была великим подвигом, и напутствовал его идти и сражаться дальше – за испанский счет.

Роберт спал с лица. Теперь оно было таким же бледным, как и в те дни, когда он прятался от солнца в своей комнате.

– Он это сделал? – пробормотал он.

– Если и были сомнения в том, что ирландцы действуют не в одиночку, теперь у нас есть все доказательства, – кивнул Энтони. – Ирландия действует от имени Испании, и она одержала над нами безоговорочную победу.

Роберт сокрушенно вздохнул, как будто вспоминая все положенные там жизни, включая жизнь его отца. Впервые на моей памяти он не нашелся что сказать.



На следующее утро спозаранку принесли приказ из Гринвичского дворца. Ее величество требовала присутствия графа Эссекса при дворе под угрозой серьезного наказания, если тот не повинуется.

60. Елизавета

Сентябрь 1598 года

Огоньки свечей мерцали в унисон. Едва стоило одной вспыхнуть ярче, как другая тотчас же следовала ее примеру, точно соревнуясь, кто лучше озарит лицо Филиппа. Ему бы это понравилось. Он счел бы это знаком свыше. На этом миниатюрном портрете, который он послал моей сестре в подарок в честь их помолвки, он выглядел юным и миловидным. Я видела, как она жадно смотрела на него, прежде чем смогла увидеть нареченного лично. На портрете губы у него, казалось, готовы были вот-вот дрогнуть в улыбке, намекая на пылкую натуру, однако намек этот так и не оправдался. После ее смерти я оставила портрет у себя; он напоминал мне о том, что злокозненный враг, плетущий интриги против меня и желающий мне смерти, когда-то был в Англии моим другом и что никто из нас не чудовище целиком и полностью.

А теперь он был мертв. Без сомнения, свечи сейчас горели по всей Испании – и в крохотных церквушках, и в величественном дворце Эскориал, где Филипп провел свои последние годы. В Перу и Панаме о его смерти пока не знают, но в следующем году поминальные мессы по нему будут служить и там. Эти погребальные службы будут идти и идти, эхом разносясь по всему миру.

Я должна была испытывать ликование или хотя бы облегчение. Вместо этого я чувствовала себя обнаженной. Потеря заклятого врага, как ни странно, оказалась чем-то сродни потере верного друга: и тот и другой определяли меня. Сперва Бёрли, теперь Филипп. Оба оставили после себя сыновей, продолжателей своего дела, но отец – не сын.

Разведка донесла о предсмертном письме Филиппа О’Нилу. Болезненно было расставаться с иллюзией о том, что в свои последние минуты мы становимся лучше и выше, чем были при жизни, и что даже самый ничтожный человек на краткий миг может вознестись на вершины великодушия и благородства. Филипп ненавидел меня и Англию до последнего вздоха.

«А ведь когда-то и ты был юным, – подумала я, снова устремляя взгляд на портрет. – Но единственным, что до последнего напоминало о юношеском пыле, стала твоя жгучая ненависть: злоба, которой дышало твое старое сморщенное лицо.

Наша дуэль продолжается, мой старый брат. Она продолжается, потому что так захотел ты».



На заседание, хвала Господу, явились все до единого, включая Эссекса. Я отправила этому своенравному щенку такой приказ, который даже он не осмелился проигнорировать. Они мрачно сидели вокруг полированного стола – весь Тайный совет, начиная с дряхлого Уитгифта и заканчивая новоиспеченным лордом Кобэмом. После поражения при Желтом Броде из Ирландии хлынул не только поток плохих новостей, но и поток поселенцев, спасавшихся бегством. Эдмунду Спенсеру едва удалось выбраться из пылающего дома; он вернулся в Англию, радуясь, что уцелел, и теперь один за другим слагал стихи, воссоздающие ужасы – пожары, грабежи, резню, – свидетелем которых стал в Ирландии.



Сегодня мы сделаем решительный шаг вперед и возьмем на себя командование кораблем. Мы не будем больше плыть по воле волн, в противном случае обречем себя разбиться о скалы Ирландии, как разбилась армада.

Взгляды советников, сидевших за длинным, впору для монастырской трапезной, столом, были с надеждой обращены на меня. Эссекс в одиночестве сидел в дальнем торце, напротив меня, словно мой антипод. Я сделала ему знак придвинуться поближе, к остальным советникам. Он насупился, но пересел к Кэри, лишь бы не оказаться в одном ряду со своими врагами – Сесилом, адмиралом Говардом и Кобэмом.

– Джентльмены, со стороны может показаться, что мы с вами тут кого-то хороним, – сказала я. – Единственный, кто умер, – это Филипп, и я не думаю, что кто-то из присутствующих оплакивает его смерть. Ваше высокопреосвященство, полагаю, вам уместно будет предварить это судьбоносное заседание молитвой.

Кустистые черные брови архиепископа взлетели вверх, однако же он звучным голосом прочитал молитву.

– Аминь, – хором отозвались все.

– Роберт Сесил, – произнесла я, – как первый секретарь, изложите доступные нам варианты.

Он поднялся, прижимая к груди документы, которые подготовил, – не потому, что знал, что ему придется делать доклад, но с целью упорядочить свои мысли. Я побилась бы об заклад, что все башмаки в его гардеробе – натертые ваксой и безупречно подбитые – были расставлены по временам года.

– Итак, – произнес он, кивнув всем. – У нас имеется всего три возможных варианта. Первый – уйти и оставить Ирландию ирландцам. Второй – тянуть время и делать необходимый минимум для того, чтобы удержать ее. И третий – бросить туда все имеющиеся в нашем распоряжении силы и полностью подчинить себе. Первый вариант был бы соблазнительным, если бы не испанцы. Здравый смысл диктует нам избавляться от того, что причиняет нам неудобства, – если только кто-то не ждет этого, чтобы обратить против нас. Второй вариант уже был испробован и потерпел неудачу. Таким образом, остается только третий.

– К сожалению моему, я вынуждена подтвердить вашу правоту, – сказала я, – так что мы собрались здесь сегодня, чтобы решить, каким образом его осуществить, а не чтобы обсудить, нужно или не нужно это делать. Кость брошена – и брошена она испанцами, а не нами.

– Все это замечательно, но как мы это сделаем? – спросил Эджертон, лорд – хранитель Большой печати.

– Деньги, деньги. На это нужны деньги, которых у нас нет, – пожаловался Бакхерст.

– Придется просить у парламента, – сказал лорд Кобэм, – а мы только что его созывали. Следующий собирать слишком рано. Они не будут настроены раскошелиться.

– Мы пока так и не получили субсидии, за которые проголосовал последний созыв, – заметил адмирал Говард. – А в такие тревожные времена, как теперь, не грех им собраться снова.

– Времена всегда тревожные. Сколько еще я смогу перекладывать это бремя на плечи моего народа, вытягивая из него деньги на основании моей тревоги? – вслух задалась вопросом я. – Но все это чистая правда, а не мои выдумки.

– При отсутствии человека, способного возглавить поход, не помогут даже все деньги мира, – заметил Джон Герберт, второй секретарь (он редко присутствовал на заседаниях совета, но хранил у себя все протоколы). – Нам нужен военачальник. Гений военного дела.

– Возможно, нам удастся уговорить колдунью из Аэндора вызвать дух Цезаря? – пошутил Уитгифт. – Все наши талантливые полководцы мертвы.

– Должен же кто-то возглавить наши войска. Призрак не может вести их в бой.

– Ирландия обеспечила нас десятками призраков военачальников, – воскликнул Эссекс. – Включая моего отца!

– На сей раз все должно быть по-иному, – сказал сидевший рядом Кэри. – На сей раз командовать должен человек, который не позволит Ирландии себя сломить, но сам сломит Ирландию. Человек, который сможет набрать и повести за собой людей. Кто-то, чье назначение само по себе будет заявлением.

– Но где же нам взять такого человека? – спросил Герберт за всех.

Каждый знал, что во всем королевстве всего один человек подходил под это описание. Всего один человек одновременно имел достаточно высокое происхождение и был военачальником. Всего один человек, чье назначение с восторгом поддержал бы весь народ. Выбора не было.

Эссекс вскочил на ноги. Голос его прерывался, как будто доносился из-под воды.

– «И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? И кто пойдет для нас? И я сказал: вот я, пошли меня»[34]. Пошлите меня! – Он бросился ко мне и упал ниц. – Я призван! Я призван!

Несколько секунд никто не произносил ни звука и даже не шевелился.

– Вы уверены? – спросила я наконец.

– «И услышал я голос Господа, говорящего…»

– Вы и впрямь его слышали или просто цитируете Библию?

Эссекс вскинул голову, точно капризный ребенок, глядя из-под челки, которая упала ему на глаза.

– Господь говорит с нами словами Священного Писания, – сказал он.

– Это слова доброго пуританина. Но католики правы, когда предостерегают, что Священное Писание можно истолковать разными способами, и дьявол пользуется нашими слабостями, чтобы обманом склонить нас к ложному толкованию. Поднимитесь. Не нужно цитировать пророка Исаию, чтобы доказать, что вы годитесь на эту роль. То, что вы участвовали в заморских военных операциях, куда более убедительно.

Он встал на четвереньки, потом выпрямился, не сводя с меня глаз. Лицо его было непроницаемо.

– Кажется, эта должность ваша, – произнесла я. – Смилуйся над вами Господь. И над Англией!



Я сидела в темноте. Не то чтобы по собственному желанию, просто, пока я неподвижно сидела в кресле в моих личных покоях, наступили сперва сумерки, а потом и полная темнота. Мне принесли ужин, но я отослала его обратно: есть мне совершенно не хотелось.

Мне пришлось назначить его на эту должность. Другого выбора не было. Англия была слаба на суше на протяжении многих лет, но так слаба, как сейчас, не бывала никогда. Наш запас военачальников истощился. Однако же у Эссекса было то, чего не было у тех неудавшихся военачальников: личная причина желать отомстить ирландцам. Ирландия лишила его отца, сошедшего в могилу до срока. Мне оставалось лишь молиться, чтобы в этом горниле безвыходности он каким-то образом превратил свой дремлющий потенциал в достойное действие.

Я ничем не лучше испанцев – мне не на что больше полагаться, кроме молитв. Как там, по слухам, сказал Филипп, спуская на воду первую армаду? «В твердой надежде на чудо?» Моя надежда даже твердой не была. Как бы то ни было, для них никакого чуда не случилось. Совсем безрассудно было считать, что нам повезет больше?



Назавтра был день моего рождения. Мне исполнялось шестьдесят пять. Было ли тут чему радоваться? Испытывать благодарность – да, но уж точно не трубить об этом во всеуслышание. Я не собиралась устраивать никаких официальных торжеств, приуроченных к этой дате, понимая, что напоминать всем о своем возрасте не слишком мудро с политической точки зрения. Тем не менее Марджори с Кэтрин припасли для меня подарочки, выбранные с их всегдашней продуманностью. Марджори преподнесла мне настойку на луговых травах из Райкота. Всего один глоток перенес меня на летние поля этого очаровательного края. Кэтрин же втайне вышила игольницу, символизирующую нашу с ней родственную связь. Мы с ней были двумя цветками на очень зеленом и очень вьющемся стебле. Ее цветок располагался под моим, ступенью ниже на генеалогической лестнице, но узор был настолько затейливым, что асимметрия радовала глаз.

– Я – третье поколение вниз от Томаса и Элизабет Болейн, а вы – всего лишь второе, – сказала она.

– Я помню их совсем смутно, – вздохнула я. – Они умерли, когда мне было пять или шесть. Почти сразу же после… после моей матери. Ваша бабка Мария пережила их всех, но все равно прожила недостаточно долго, чтобы вы ее застали.

– У нас в семье долго не живут, – сказала Кэтрин.

– Какая глупость! Мне сейчас шестьдесят пять. Моя мать умерла не своей смертью. Томас дожил до шестидесяти двух, а Элизабет до пятидесяти восьми.

Надо же, как хорошо я знала все эти подробности.

– И все равно получается, что вы уже старше их всех.

– Тихо! – рассмеялась я, потом мой смех затих. – Вы правы. Я благодарна за каждый новый день.

– По сравнению со мной вы обе сущие девчонки, – фыркнула Марджори. – Мне-то уже без малого восемьдесят. Я хорошо помню чету Болейн и короля Генриха видела еще молодым мужчиной. Такое не забывается. Он был ослепителен, сиял, как солнце…

Марджори умолкла на полуслове.

– Я не чувствую себя старой, – сказала она. – Но тело ежедневно напоминает мне о возрасте.

Видя ее, как я, каждый день, сложно было заметить изменения, к тому же я помнила ее такой, какой она была много лет назад, и тот давнишний образ затмевал нынешний. Однако невозможно было отрицать, что она постарела, пусть даже ей и удавалось сохранять силу и бодрость.

– Может, вы хотели бы уйти на покой? – неожиданно для себя спросила я. – Я слишком долго не отпускала моего дорогого Бёрли и поклялась, что не повторю такой ошибки. Требовать от человека службы, когда он не хочет больше служить, неуважительно и не по-дружески.

– Когда я буду готова, я скажу вам об этом без утайки, – пообещала она. – Мы с Генри в ближайшее время, возможно, будем перебираться в Райкот.

Вскоре, несмотря на мое нежелание привлекать внимание к этой дате, в присутственный зал начали приносить подарки. Все тайные советники что-нибудь прислали, и каждый подарок причудливым образом отражал характер дарителя. Сесил прислал небольшой портрет своего отца, Уитгифт – Псалтырь четырнадцатого века, Бакхерст – книгу своих юношеских стихов, лорд Кобэм – карту Пяти портов, как и подобало их хранителю. Эти подарочки были куда более милыми, чем формальные подношения, которые я получила к Новому году. Потом, к изумлению моему, принесли шкатулку от Эдмунда Спенсера. В ней оказался длинный свиток с родословной короля Артура и моего происхождения от него.

– Неужели он вытащил ее из своего горящего замка в Ирландии? – поразилась я.

Забавные все-таки люди эти поэты. Впрочем, настоящий поэт первым делом бросился бы спасать из огня свои стихи, ведь написать что-то в точности так же по новой невозможно.

– Он тут недалеко, – сказал мой церемониймейстер. – Принес эту шкатулку рано утром.

Спенсер наверняка понимал, что в силу его глубокого знания Ирландии – он прожил там большую часть своей взрослой жизни – ему придется выступить перед советом. Я решила пригласить его к себе, чтобы поблагодарить за подарок и расспросить с глазу на глаз, прежде чем он выступит перед всеми.

Эссекс никакого подарка не прислал, как и его мать. Впрочем, после приема, какой я оказала ей в нашу последнюю встречу, это было бы чистым безумием с ее стороны. Однако самый неожиданный подарок пришел из Уэльса, от моей крестницы, нареченной мною Елизаветой. Это был ящичек с медом и печеньем, к которому прилагалось письмо. В нем она желала мне всего наилучшего и спрашивала, нельзя ли ей приехать ко двору, чтобы получше выучить английский. «А также повидаться с Вами, моя прекраснейшая крестная», – писала она.

Ее подарок необыкновенно меня порадовал. Здесь, в этом зале старения и политики, милое дитя было бы проблеском невинности, которую мы все утратили. И я была тронута, что она не забыла меня и нашла в себе достаточно храбрости, чтобы испытать меня и посмотреть, может ли вырасти что-то из того, что зародилось между нами в Уэльсе.



Мой свеженазначенный капитан Королевской гвардии Рэли гордо провел ко мне своего друга Эдмунда Спенсера. За ними, хотя его я не приглашала, шествовал индеец Персиваль, в придворных одеждах и с высоко поднятой головой. Между двумя столь высокими и крепкими спутниками Спенсер казался хилым и каким-то ссохшимся. Впрочем, едва ли это было удивительно, учитывая все то, что ему довелось пережить. Хотя ему было всего-то сорок пять или сорок шесть, двигался он нерешительно, как пожилой человек.

– Прошу, садитесь, – велела я.

Держать его на ногах больше необходимого я не собиралась. Сама я опустилась в кресло рядом и сделала знак принести закуски и напитки на случай, если он захочет подкрепиться.

– Вы ужасно настрадались, – сказала я. – И ваша страна скорбит вместе с вами.

Его взгляд заметался по всей комнате, точно пугливый зверек, которому страшно остановиться.

– Благодарю вас, – произнес он слабым голосом.

– Можете поведать мне о том, что вы видели в Ирландии?

– Осмелюсь сказать, лучше не надо, ваше величество, – горячо замотал головой Рэли. – Избавьте его от тягостной необходимости переживать все это снова.

Спенсер благодарно кивнул.

– Его замок в Килколмане, в графстве Корк, подожгли мятежники; его маленький сын и жена погибли в огне, – взял слово Рэли. – Сам едва успел выскочить, когда на нем уже загорелись волосы. Ему пришлось бродить по полям, кишевшим повстанцами, чтобы отыскать своего коня, а потом мчаться куда глаза глядят в темноте. Лишь когда рассвело и дорога стала различима, он смог направиться в безопасное место. За спиной дымились руины его дома.

– Я оглянулся всего один раз и больше не смог себя заставить, – произнес Спенсер. – Но эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами.