Я помахала в ответ и вспомнила Чарли в его удалом шарфе и водительских очках, подъезжающего к обочине возле кафе «Дё Маго», Чарли, предвкушающего день со своей сестрой и девушкой, Аней. Я пожалела, что не запечатлела этот момент в янтаре.

Мой брат исчез в пекле войны, и каждый раз, когда я думала о нем, я прикасалась к чему-нибудь железному, на счастье, как делала Скиап. Мне снились кошмары, в которых Чарли и Отто сражаются друг против друга на поле боя, каждый из них пытается убить другого, не зная, что для меня они являются двумя самыми важными людьми в мире. Но он врач, повторяла я себе снова и снова. Он будет в безопасности, он там, чтобы лечить, а не убивать. С ним все будет в порядке, он же обещал мне.

Муж Гого тоже вступил в армию, и она, только что вышедшая замуж, не могла вынести скуки ожидания, бессонных беспокойных ночей, нервотрепки и хождения взад-вперед.

– Я вступаю в Американский Красный Крест, – сказала она мне во время одного из наших субботних обедов в «Хорн энд Хардарт». – Поеду в Индию, чтобы организовать там клуб для военнослужащих и ставить небольшие любительские спектакли. Вообще-то это мама предложила. Она подумала, что это может быть весело. И безопасно. Я думаю, она боится, что следующим будут бомбить Нью-Йорк.

Скиап безостановочно путешествовала по Соединенным Штатам и крупным городам Южной Америки, читая лекции о том, как женщины должны одеваться во время войны, о важности поддержания нравственности лучшей одеждой. Она по-прежнему оставалась деловой женщиной и рекламировала моду.

«Хорн энд Хардарт» в тот день был полон женщин и детей, как и большинство районов Нью-Йорка и большая часть страны. Когда солдаты и моряки, находящиеся в увольнении, все-таки появлялись, все взгляды обращались в их сторону, глаза, полные надежды, терпеливые глаза, глаза, полные страха. А потом мы сразу же переключались на свои тарелки, слегка стыдясь того, что проявляем такое внимание к чьему-то брату, к чужому мужу.

– Думаю, мама обрадуется, что я буду чем-то занята. Я не выношу этого ожидания, этой неопределенности.

Через две недели она покинула Нью-Йорк.

Складывать и упаковывать. Складывать и упаковывать, вязать. Мои носки так и не стали выглядеть лучше, поэтому я ограничилась шарфами и шерстяными кашне. Рабочие дни, темные ночи одиночества и мрака наедине с радио. Работая весь день, я проводила вечера, разливая кофе и чай в клубе солдатам и матросам, делая что угодно, лишь бы себя занять. Война казалась огромным черным волком, преследующим меня от страны к стране. Я делала то, что делали все в те дни: работала и ждала. Отложила все дела. Я не брала в руки кисть с тех пор, как уехала из Парижа. Пальцы болели от упаковки коробок и вязания, постоянной упаковки коробок и вязания.



Гого вернулась спустя два месяца. Женщин Красного Креста отправили в джунгли в Бенгалии, где Гого тут же заболела дизентерией. Крошечная Гого вернулась худой, как жердь, ее красивые длинные каштановые волосы были обрезаны и теперь росли как попало и вились.

Она вернулась больная, но главное, что она вернулась, и это казалось мне предзнаменованием. Если вернулась Гого, то вернется и Чарли. И Отто тоже. Если вернулась дочь Скиап, то вернутся и мои близкие.

Но этого не произошло.

В августе я сидела в темноте, обмахиваясь веером и слушая радио, выступление Джека Бенни, когда в дверь позвонили. Там стоял мальчик, слишком маленький, чтобы сражаться, застенчивый, согнувшийся под тяжестью своего портфеля. Его зеленая униформа была выглажена, но лодыжки обмотаны резинками, чтобы брюки не цеплялись за велосипедную цепь.

– Вам телеграмма, мэм, – сказал он голосом, еще не утратившим высоких детских нот.

Я чуть было не сказала: «Нет, не нужно. Заберите». Но, конечно, этого нельзя было делать. Ты должен протянуть руку и взять у мальчика конверт. Я чуть не забыла дать ему пять центов на чай.

Я долго сидела в темноте, бережно сжимая конверт в руках, думая, что, если я подожду достаточно долго, новость внутри изменится. Но, конечно, никто не посылал телеграмм с хорошими новостями.

Я сидела в оцепенении, уставившись на серо-желтые обои в углу гостиной, на которых Чарли, маленький Чарли, когда-то нарисовал лошадку маминым лаком для ногтей. Большая часть рисунка была соскоблена, но контур все еще оставался – красная неуклюжая лошадка, вставшая на дыбы. Я вскрыла телеграмму лишь через час после того, как получила ее, откладывая это действие так долго, как только могла, потому что знала, что, когда я ее открою, я стану еще более одинокой, чем после смерти Аллена, потому что рядом не будет никого, чтобы помочь мне пережить эту потерю.

Битва за хребет Эдсона. Гуадалканал. Тихоокеанский театр военных действий. Слова. Просто слова. Все, что я поняла, это то, что Чарли убит.

Чарли с голубыми глазами, которые в зависимости от настроения меняли цвет с темно-сапфирового на бледно-аквамариновый, со светлыми волосами, напоминающими нимб. Чарли, мой младший брат, подтрунивавший надо мной, издевающийся. Чарли, который прислал мне телеграмму: Приезжай в Париж. Кафе «Дё Маго». Чарли с листьями, приколотыми к одежде на балу де ла Форе, Чарли, садящийся в нежно-голубую «Изотту» рядом с Аней. Они целуются, поднимают руки в воздух, смеются и машут на прощание.

Мне казалось, что земля ушла из-под ног, ничто не держало меня, кроме упрямого нежелания тела сдаваться.

В течение нескольких недель после получения телеграммы мне снился один и тот же сон. Мне сказали, что он мертв, но вот я иду по Вандомской площади, а Чарли сидит в нежно-голубой «Изотте» рядом с Аней, отъезжает от тротуара и машет рукой.

И когда ты больше не можешь отрицать реальность телеграммы, начинается торг. Это была ошибка, говоришь ты себе. Они неправильно идентифицировали тело. Ты ждешь следующей телеграммы, которая сообщит об ошибке. Но она не приходит. Тем не менее ты продолжаешь торговаться. Я не буду плакать, потому что это сделает все реальным. Когда я расскажу об этом подруге из Красного Креста, Сюзан, я, конечно, скажу, что это всего лишь ошибка.

Но это не было ошибкой. Чарли погиб.

И вот что я узнала несколько месяцев спустя из статьи в «Нью-Йорк Таймс» об облаве в Вель д’Ив в Париже, когда все евреи, еще остававшиеся там, были арестованы и депортированы в лагеря: Чарли был убит в том же месяце, в котором Аню арестовали и отправили в лагерь.

Горе становится гипсом на холсте, поверх которого в конечном итоге должны быть нанесены другие цвета. Я начала рисовать, находя в знакомых движениях и запахах погружение и высвобождение, которых не приносило никакое другое занятие. Когда я рисовала, я чувствовала, что, возможно, Чарли где-то рядом. Отто рядом и Аня тоже, мы вчетвером были в безопасности, пока я рисовала, а когда я выдыхалась и откладывала кисти, слезы снова сдавливали мне горло.

Однажды в музее Метрополитен, куда я пришла посмотреть на картину святого Петра работы Корреджо, удивляясь, как художник мог использовать столько желтого цвета, при этом сохранив приглушенное свечение, мужчина подошел ко мне сзади и прокашлялся.

Я раздраженно повернулась, но раздражение от того, что меня потревожили, тут же сменилось удовольствием. Это был Пол Розенберг.

– Думаю, это не совсем твой стиль, – заметил он. – Мне помнится, ты увлекалась абстракцией.

– Я изучаю цвета. У старых мастеров есть синий, красный и желтый, не так ли? Главные цвета. Мистер Розенберг, как я рада вас видеть!

Я бы обняла его, если бы не формальность его костюма-тройки и эти устрашающие черные брови. Вместо этого мы вежливо, несколько чопорно, пожали друг другу руки. Казалось, с жизни в Париже прошла целая вечность, но, посмотрев на него, я почувствовала запах круассанов из пекарни на углу и жареных каштанов, услышала зажигательный джаз из «Бриктопа».

Он выглядел старше, его худощавость проявилась еще больше, лицо избороздили глубокие морщины.

– Вы перевезли свою коллекцию в безопасное место? – спросила я.

– Большинство, но не все. А ты перевезла свои картины в безопасное место?

– Они все еще в Париже. – Я пожала плечами.

Он вздохнул и сложил руки на животе, как это делают скорбящие.

– Очень жаль. Мне особенно нравилась синяя. Ты сейчас рисуешь?

– Пытаюсь. Но это дается тяжело.

Он изучал меня, всматриваясь из-под своих густых черных бровей.

– Я сожалею, – сказал он, понимая, что я имею в виду не только трудности с поиском художественных принадлежностей и времени. – Что ж, оставлю тебя наедине с мыслями о Корреджо. Когда будешь готова, приходи. Я открыл галерею на Мэдисон. – Когда мы снова пожали друг другу руки на прощание, он слегка похлопал меня по плечу.

– Это было тяжело, не так ли? – сказал он. – Уезжать из Парижа. Бедный Париж.



Так я переживала войну. Горевала. Рисовала. Упаковывала бесконечные коробки для Красного Креста, надеясь, вопреки всему, что одна из них может оказаться там, где сейчас была Аня, что она все еще жива и Отто тоже.

Мы с Гого встречались все реже; у нее появился свой круг друзей, более модных людей, которые упоминались на страницах светской хроники, других молодых жен, которые ждали возвращения своих мужей с войны.

Когда тебе не остается ничего, кроме как ждать, горевать и бояться, цвета преображаются. Желтый превращается в насмешку, надоедливое карканье птицы с верхушки дерева, фальшивое солнце, которое не дает ни тепла, ни света.

А потом все закончилось. В апреле 1945 года Гитлер покончил с собой в бункере, и немецкая армия капитулировала.

Всю ту неделю повсюду проходили парады, официальные и спонтанные, из громкоговорителей гремела музыка, из окон бросали конфетти, а люди обнимались, целовались и танцевали. Таймс-сквер превратилась в одно большое объятие, которое длилось несколько дней, полное воссоединяющихся влюбленных, незнакомцев, натыкающихся друг на друга, весь город танцевал, праздновал. Война в Европе закончилась.

Молодой человек Сюзан вскоре вернулся домой. Мы все еще упаковывали коробки для Красного Креста, потому что пройдет еще год или около того, прежде чем все заключенные вернутся домой, прежде чем лагеря освободят и найдут там тех, кто каким-то образом остался в живых. Сюзан вся дрожала от страха вперемешку с радостью, задаваясь вопросом, изменился ли он, изменилась ли она, ждет ли их все еще то будущее, которое они обещали друг другу.

– Пойдем со мной, – умоляла она. – Я не думаю, что смогу справиться с этим одна. Пойдем!

– Конечно! – Я стояла перед треснутым зеркалом в дамской комнате, поправляя шляпку, одну из маленьких летних шляпок, которую Коко подарила мне несколько лет назад. Я надвинула ее на один глаз, думая о том, что сказала Коко, что молодым женщинам не нужна таинственность, их лица должны быть открытыми. Но это было тогда… Ты уже не так молода, сказала я себе. Тебе скоро тридцать. Вряд ли это молодость? Я надвинула шляпу еще сильнее, как советовала Скиап.

– Выглядишь шикарно, – сказала Сюзан, натягивая один из своих чулок. Они были из шелка, она хранила их исключительно для этого дня, когда она собиралась быть при полном параде, вместо того чтобы рисовать линии чулок карандашом для бровей, как мы делали во время войны, когда шелк и даже дешевый нейлон расходовался на материалы для войны, а не на чулки.

Я надела бежевый жакет от Коко и черную юбку от Скиап, соединив их так, что они обе пришли бы в ярость. Взгляд Сюзан метался между моей роскошной шляпой с вуалью и ее собственной потрепанной фетровой шляпкой. Поддавшись импульсу, я сняла шляпу и надела ее на вьющиеся волосы Сюзан.

– Нет. Я не могу… – запротестовала она, уже протягивая руку, чтобы дотронуться до нее, признавая право собственности.

– Конечно, можешь, – сказала я, и это были те же самые слова, которые однажды произнесла Коко, подарив мне пару перчаток из лайковой кожи. Я не получала от нее никаких вестей и даже не слышала о ней за годы войны, за исключением того, что рассказала мне Скиап о том, что она скрывается в отеле «Ритц» со своим любовником-немцем фон Динклаге. «Это невозможно, – подумала я. – Я действительно скучаю по Коко».

Надеюсь, что мы друзья, сказала она в конце.

Я еще раз легонько поправила шляпу, надвинув на правый глаз Сюзан.

– Вот так. Пониже, обольстительно. Немного загадки.

Мы вышли на улицу, из-за влажности одежда прилипла к спине после пяти минут езды в метро. Вагон был полон, и я пыталась прочитать по выражениям на лицах людей, получили ли они хорошие новости или плохие. Некоторые улыбались, охваченные восторгом предстоящего воссоединения. Другие либо не поднимали глаз от газеты, либо смотрели прямо перед собой с застывшим выражением скорби на лицах.

Мы прибыли на причал через несколько минут после того, как «Королева Елизавета», которая была переоборудована в военный транспортный корабль, отплыла обратно в пролив с пятью другими кораблями для транспортировки, последовавшими за ней. На пирсе было еще более многолюдно, чем в метро, и мы толкались туда-сюда, как человеческая волна.

– Боже, Лили, я так волнуюсь, что, кажется, сейчас описаюсь. – Сюзан привстала на цыпочки, смотря во все глаза. – Ох, Лили. Я забыла про Чарли. Вот как я распереживалась. Хотелось бы, чтобы он тоже возвращался домой.

– Да, мне тоже, – сказала я. – Но это твой день. Будь счастлива.

Молодой человек Сюзан одним из последних сошел с корабля, и Сюзан была уже почти готова сдаться. Она была в ужасе, что что-то пошло не так, что он пропустил отправку, был ранен в самую последнюю минуту. Но вот он наконец подошел к нам, высокий и долговязый, с улыбкой от уха до уха. Когда он заключил Сюзан в объятия, подняв ее с земли, я растворилась в толпе. Когда-то Отто точно также подхватил меня. И поднял в воздух. Отто, живой или мертвый. Где же ты?



Вскоре после я снова увиделась со Скиап на улице Ист 55, перед отелем «Сент-Реджис». Если немцы захватили «Ритц» в Париже, то французы, оказавшиеся в изгнании, захватили «Реджис» в Нью-Йорке, и я иногда приходила туда и сидела в одиночестве в баре, лишь бы послушать французскую речь.

Скиап расхаживала взад-вперед, сердито куря сигарету, ее каблуки стучали по тротуару, шляпа-тюрбан съехала набок. Она была одета необычайно просто: серый льняной костюм с очень скромным количеством украшений.

Я застыла, разрываясь между удивлением, радостью и неверием.

– Скиап?

– Лили? Это ты! Дружеское лицо как раз в тот момент, когда это необходимо. Но что на тебе надето?

Она одарила меня тем самым старым парижским взглядом, который говорил: «Это совсем не дело». На мне было старое пальто с потрепанным воротником поверх рабочего халата, который я не удосужилась снять перед прогулкой, необходимой, чтобы проветрить голову от паров скипидара.

Скиап постарела более чем на годы. Ее лицо покрыли морщины, уголки рта опустились в грустном выражении разочарования, вокруг глаз виднелись огромные синюшные круги, которые усугублялись слегка размазанной тушью.

– Ты сдалась, – процедила она. – Выглядишь ужасно. Женщины не должны сдаваться, не должны позволять себе опускать руки независимо от обстоятельств. Есть время выпить?

Она казалась нервной, постоянно оглядывалась через плечо, а затем опускала взгляд вниз, как ребенок, который боится, что его найдут разгневанные родители. Исходя из этого, я поняла, что что-то не так, потому что Скиап никогда не боялась.

Мы зашли в «Бар короля Коль»[6] при отеле и сели за столик рядом с картиной веселой старой души Максфилда Пэрриша, но ни одна из нас не чувствовала себя веселой. Было начало дня, бар был практически пуст. Скиап выпила рюмку виски. Скиап никогда не пила виски.

– Что случилось? – Я боялась, что она скажет, что у нее рак или что что-то случилось с Гого.

Она со стуком поставила стакан на столик.

– Французский синдикат моды хочет допросить меня. Они хотят знать, чем я занималась во время войны. Может, еще выпить? Это не к добру, Лили. Совсем не к добру. Думаю, они хотят внести меня в черный список. И если они внесут меня в черный список, я не смогу представить свою новую коллекцию.

– Кофе, – сказала я ожидавшему бармену.

Руки Скиап дрожали, и, пока она пила кофе, я протерла уголки ее глаз салфеткой, стирая несколько темных пятен.

– Так. Давай. Скажи мне, чем ты занималась во время войны? – Я не была удивлена, что они решили допросить Скиап. ФБР годами сидело у нее на хвосте из-за ее коммунистических взглядов. После войны многие показывали на окружающих пальцем, было много обвинений. Кто что сделал. Кто чего не сделал.

– Моя «деятельность». Это слово они использовали. Они хотят знать о моей деятельности. Знаешь, я училась на медсестру. Я училась ассистировать во время операций. Я год не ела мяса. Я кормила беженцев в Париже и чемоданами таскала витамины для детей, пока путешествовала. Вот какая у меня была деятельность! А теперь они подсылают шпионов, чтобы те рылись в моей почте, ставят за мной слежку. Они стоят среди толпы в конце зала и пялятся, пока я читаю лекции.

– В наши дни никто не выглядит абсолютно невинным, – сказала я, пытаясь ее успокоить. Но Скиап каким-то образом свободно путешествовала из страны в страну, через океан, пока другие люди не могли даже доехать на автобусе до рынка. У нее были хорошие связи, и она ими пользовалась. У нее также было несколько сомнительных друзей, и в Нью-Йорке она определенно дружила с левыми, поддерживавшими режим Виши.

Мы сидели и разговаривали, я пыталась успокоить ее, рассказывая о новых стилях, которые зарождались, о коротких юбках, обтягивающих жакетах и обуви на толстой подошве.

– Это все, конечно, из-за войны. Люди все еще придерживаются разумной нормы. Это пройдет. Я этому поспособствую. Дай-ка я кое-что тебе покажу. – Она открыла свою сумку и достала конверт с фотографиями. – Элси прислала мне. Ты же помнишь Элси де Вулф? Именно так одевались парижанки во время войны, чтобы утереть немцам нос.

Одежда была причудливой, с юбками с десятками рядов ткани, несмотря на недостаток текстиля, в цветах ярче, чем в арлекинской коллекции Скиап.

– В этом видно мое влияние, не так ли? Я позволяла женщинам развлекаться, смеяться, не относиться ко всему серьезно. Это помогло парижанкам пережить войну. – Она гордилась этим, как мне казалось, по праву. Однако я была рада, что мне не пришлось носить подобные шляпы. Они выглядели чертовски тяжелыми, и ходить в них было так же трудно, как в головном уборе танцовщицы.

– Знаешь… – Ее глаза заблестели, и она наклонилась ко мне поближе. – Когда я была маленькой девочкой, я нашла на чердаке сундук с одеждой, прекрасными старинными вещами с кружевом и вышивками, так много вышивки, что под ней не было видно ткани, рюши, корсеты, превращающие женщин в песочные часы. Ты только представь: тело, сотканное из времени.

Ее пальцы дернулись, будто она хотела зарисовать то, что вспомнила.

– Я использовала эту форму, превратив одежду бабушки в вечерние платья. А сейчас… – Уголки ее губ опустились.

Два часа. Время.

– Ты подождешь меня? – Скиап схватила меня за руку.

– В лобби, – согласилась я.

Я прождала почти три часа. Когда Скиап вернулась, ее лицо было бледным, но торжествующим.

– Они хотели узнать о Беттине! – пожаловалась она. – Они сказали, что у меня были большевистские наклонности. Я сказала им, что нет ничего противозаконного в том, чтобы поддерживать права трудящихся или иметь друзей в правительстве Виши. Или продавать что-то военным. Если бы это было так, то большей части Франции грозила бы тюрьма. Они едва не обвинили меня в шпионаже. Меня, которая отказала в обеде Муссолини, которая так упорно боролась за то, чтобы французская мода не была перенесена в Берлин! И все потому, что я не свернула свой бизнес и продала его немцам, хорошенькой жене Геринга, Эмми, чтобы избежать потери работы для еще большего количества людей.

Она закурила сигарету, ее руки дрожали от негодования.

– Мужчины воюют на поле боя, но женщины, которые не имеют права голоса, мы же тоже страдаем, – сказала она. – Я плакала в тот день, когда Муссолини встал на сторону Гитлера и объявил войну Франции. И вот чем они мне отплатили.

– Но ты свободна?

– Да. Свободна. Однако мне не позволят принимать участие ни в одной из вечеринок, посвященных модным коллекциям.

Это было важно. Мода зависела от публичности, а публичность – от того, чтобы быть на виду. Синдикат переводил Скиап в разряд невидимок.

– Полагаю, могло быть и хуже, – сказала она. – Одна из моих подруг из Парижа отказалась сидеть рядом с женой немецкого офицера на одном из показов. И эта женщина погибла в Равенсбрюке лишь потому, что поменялась местами, оскорбив таким образом нацистского офицера. Не пойти на несколько вечеринок? Ерунда.

В вестибюль зашла пара, и женщина присела на диван, а мужчина подошел к стойке регистрации, чтобы заселиться. Скиап пробежалась глазами по одежде женщины, отметив неудобную узкую талию, слегка раздутые плечи жакета, слишком высокие каблуки.

– Неправильный крой, – прошептала она мне. – Юбка должна быть с уклоном, чтобы лучше драпироваться. Я покажу им, что такое мужество, – сказала она, и ее глаза загорелись. – Как только я получу свои проездные документы, тут же вернусь в Париж. Я буду там до возвращения синдиката, и к осени у меня на руках будет новая коллекция. Красивая. Платья от Скиапарелли. Коллекция, которая навсегда покажет Шанель, кто лучший дизайнер в Париже. Я заставлю людей забыть о ней… Хотя, думаю, они уже забыли.

Итак, старое соперничество все еще продолжалось.

– Она собирается открываться? – спросила я. – Я давно уже ничего не слышала о Коко.

– Она в Швейцарии, переезжает из отеля в отель. Сбежала из Парижа, как только начали арестовывать коллаборационистов. Они хотели арестовать ее, потому что она скрывалась в отеле «Ритц» со своим нацистом во время войны. – Скиап наклонилась ближе. – Люди судачат, что она шпионила для немецкой стороны. Но ее парфюмерный магазин работает, и они раздают флаконы «Шанель № 5» быстрее, чем фабрика успевает их производить. Каждый солдат, который заходит в магазин, получает бесплатный флакон. Так она покупает друзей в наши дни, так она покупает американскую поддержку. – Скиап нахмурилась. – Ей повезет, если ее не отправят в тюрьму. Коллаборационистка.

В тот приятный летний день, сидя в вестибюле отеля «Сент-Реджис», мы со Скиап погрузились в молчание, которое иногда бывает между старыми друзьями, которые прошли через многое и в то же время так много упустили в жизнях друг друга.

– У меня все еще осталось то сине-белое платье, которое ты подарила мне в мой первый день в Париже. Которое выбирал Чарли. Знаешь, он же умер. Во время войны.

Скиап взяла мою руку и крепко сжала ее, выражая сочувствие.

– Ты надевала его на бал Дерста, – кивнула она. – Тебе очень шло, даже несмотря на эти дурацкие крылья. И Аня… какой она была красивой в ту ночь. Они с твоим братом выглядели такими счастливыми, пока…

Пока не появился фон Динклаге. Он приехал с Коко, и Коко закружила Скиап в сторону горящего канделябра. Скиап в огне, кружится в панике, пока все смеются над этой шуткой, кроме Коко, которая сама испугалась, и Чарли, который знал, как потушить пламя, и меня, которая в ужасе наблюдала за происходящим, вспоминая смерть Аллена.

– Скиап, Аню арестовали? Ты что-то знаешь?

– Я слышала, что она попала под массовые аресты в Вель д’Ив. Такая красивая женщина. Невыносимо думать об этом. Они с твоим братом были чудесной парой. Все оборачивались, когда они проходили мимо. – Скиап вздохнула и еще раз сжала мою руку, прежде чем отпустить. – Нельзя сдаваться. Вот. Возможно, тебе будет интересно. Там есть статья обо мне. – Она сделала паузу, задумавшись с тем же выражением, которое обычно появлялось на ее лице в парижском офисе, когда приходилось выбирать что-то из лотков с чудесными пуговицами ручной работы. Она собралась с мыслями и протянула мне номер журнала «Женщина сегодня». – И еще кое-что интересное для ознакомления.

Когда она ушла, я заказала еще выпить и начала листать журнал. Вот и она, на странице 26, в причудливом костюме, напоминающем гигантскую птичью клетку. Это был хороший рекламный снимок, но я не была уверена, что этот костюм заставит многих людей заинтересоваться ее особым стилем в одежде.

Я продолжала листать, потягивая свой напиток. Предпоследняя страница была загнута и помята. Это была страница с фотографиями, новостями со всей страны, и там был снимок немецких военнопленных, содержащихся в лагере в Массачусетсе, в правом верхнем углу.

Британцы взяли так много пленных, что не смогли интернировать их всех в Англию, поэтому тысячи были отправлены в Соединенные Штаты. Теперь, после окончания войны, заключенных в конечном счете предстояло репатриировать. «Тем временем, – писал журналист, – жизнь продолжается, и для некоторых из них она стала намного лучше, чем в Германии. Взгляните на эту группу немцев (фото выше), наслаждающихся концертом в комнате отдыха».

За клавишами сидел Отто.

Я поставила бокал и поднесла журнал поближе, не веря своим глазам. Это был Отто. Я дотронулась указательным пальцем до его лица, вспоминая мальчишескую мягкость его кожи. Отто, живой, в Штатах.

По классической технике масляной живописи влажная краска наносится поверх сухой. Каждый слой должен созреть, прежде чем будет нанесен следующий. Все слои моей жизни до этого момента были готовы к следующему.

Но оставался еще один невысохший слой, другого цвета, все еще в ожидании.

Ждал ли меня Отто? Или война уничтожила нас вместе со многим другим?

20

– Сперва несколько вопросов, – сказал охранник. – Документы, пожалуйста. Кем приходитесь заключенному? Доступ только членам семьи.

– В этом нет никакого смысла. Он немец, поэтому, если у него бы и была здесь семья, они были бы интернированы, не так ли? Как они могли бы попросить о встрече с ним?

– Как вы вообще узнали, что он здесь? – Он с недоверием взглянул на меня и перевернул папку на своем столе чистой стороной вверх, просто на случай, если я шпионка и особенно хорошо разбираюсь в чтении вверх ногами.

– Увидела фотографию в журнале. В женском журнале.

Он слегка ухмыльнулся.

– Теперь это уже не так секретно, не так ли, после того как война закончилась? Все же…

Лагерь для военнопленных в Форт Девенсе в Массачусетсе был окружен ровными сельскохозяйственными угодьями, прерываемыми официальными зданиями из красного кирпича для офисов и офицерских помещений, а за ними тянулись ряды деревянных бараков, сотен бараков, которые были видны, насколько хватало глаз. Во время войны там был тренировочный лагерь наших солдат. Теперь здесь содержались тысячи военнопленных.

– Я его друг, – сказала я. – Я познакомилась с ним в Париже. До войны.

– Париж. Должно быть, там хорошо.

– Да. Могу я его увидеть?

Он постучал карандашом по столу.

– Могу записать как двоюродную сестру, – признался он. – Вы кажетесь милой леди, и он – один из наших самых примерных заключенных. Никаких проблем. Он давал уроки игры на фортепиано некоторым охранникам. Рэгтайм. Ему пришлось нелегко.

– Как это? – спросила я, снова заволновавшись.

– Ну он же антинацист, не так ли? В этом лагере для таких специальное подразделение, для немцев, выступавших против собственного правительства во время войны. Некоторые из них дезертировали и пришли прямиком к американцам, чтобы сдаться. Он отказался отдать нацистское приветствие во время переклички. Таких считают предателями. А американцы их недолюбливают, потому что они немцы. Антинацисты, как правило, держатся особняком.

– Могу я его увидеть? Пожалуйста?

– Посидите там. Я посмотрю, что можно сделать. – Он указал на кабинет поменьше, комнату с толстой дверью и единственным окном посередине. Вентилятора тоже не было, поэтому я села на жесткий деревянный стул рядом с пустым столом и стала обмахиваться расписанием автобуса, которое взяла с собой.

Десять минут спустя, десять очень долгих минут, я услышала, как снова открывается дверь, позади меня шаркают ноги.

Отто сел по другую сторону стола. Он бросил на меня быстрый взгляд, после чего уставился на свои руки, лежащие на столе.

Конечно, он похудел. Постарел. На щеках была щетина, и он был очень бледен, как будто долгое время не выходил на улицу. Форт Девенс, как мне сказали, был одним из лучших лагерей для военнопленных: заключенным не приходилось подолгу работать в полях, как это бывало в некоторых южных лагерях, и охранники делали все возможное, чтобы отделить нацистов от антинацистов, чтобы сдержать насилие. Тем не менее на щеке Отто был рваный шрам, который выглядел свежим.

Однако его руки выглядели так же: тонкие длинные пальцы с явно выраженными фалангами. Пальцы пианиста.

Мы не виделись почти шесть лет. Я старалась забыть его, планировала забыть. Но, сидя там, напротив него, я чувствовала, как тоска и нежность вновь вспыхнули внутри, как бы я ни пыталась похоронить их за время войны. Это было больше, чем любовь. Это была история. Наша история, наши короткие часы, проведенные вместе в Париже, ночь в Ла Паузе, встречи в Лувре. Он был вынужден оказаться на неправильной стороне этой истории и заплатил свою цену.

– Отто, – произнесла я.

Он поднял глаза.

– Лили. – В его интонации не было никаких эмоций. – Тебе не следовало приходить.

– Нет, следовало. Я сделала бы это раньше, если бы знала. Вот как я нашла тебя. – Я достала из сумочки журнал и протянула ему фотографию. Охранник постучал по окошку. «Никакого обмена предметами», – произнес он одними губами. Я положила журнал на свою сторону стола и открыла на нужной фотографии.

Отто наклонился, не прикасаясь.

– У меня село зрение. Мне нужны очки. – Он не смотрел на меня.

– Мы достанем их. Как только ты выйдешь.

– Как только я выйду, меня репатриируют обратно в Германию. Представь, как меня там встретят. Я же записан как дезертир. Трус.

Об этом я не подумала. Я считала, что для нас война закончилась, что мы можем вернуться в прошлое, к тому моменту, на котором мы остановились. Я думала, что приеду сюда, в Форт Девенс, заключу Отто в объятия, и это станет началом остальной части нашей истории. Вот так просто. Как только я увидела, как он садится за стол, я поняла, что это должно было стать нашим концом, разрешением всего, что привело нас к этому моменту. Но это не было так просто. Парадокс Зенона. Если все возможно, то может быть верно и обратное. Невозможно ничего.

– Отто, – спросила я его, – ты меня любишь?

Он по-прежнему не смотрел на меня. Но придвинул свои руки на несколько дюймов ближе к моим, и я подумала о Чарли и Ане, сидящих в бутике Скиап, держась за руки под столом, где их никто не мог видеть. Я сунула руки под стол. Отто тоже. Его пальцы были теплыми и сильными, и они цеплялись за мои.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещала я.

– Фон Динклаге перевел меня в штрафной батальон, – сказал он. – 999-й немецкий североафриканский корпус. Штрафной корпус. Худшее, что могла предложить армия.

– Он узнал, что ты предупредил меня, не так ли?

Отто ничего не ответил, и этого было достаточно.

– Если я нужна тебе, я найду способ, – пообещала я. – Вернись ко мне. Пожалуйста. Вернись ко мне.

Мы все еще держались за руки под столом, наклонившись друг к другу. Охранник наблюдал снаружи. Но когда он развернулся спиной к двери, мы придвинулись чуть ближе. Еще ближе. Отто посмотрел на меня, и я увидела в его глазах отражение моих собственных чувств. Глухая пустота в выражении его лица сменилась воспоминанием о том времени, которое мы провели вместе в Париже, каким бы коротким оно ни было.

Мы склонились еще ближе и прижались лбами друг к другу для утешения, как обещание, переплели пальцы, и это было сродни нанесению краски на холст, в тот момент, когда ты уверен, что это именно тот недостающий элемент, что это то, что где-то существовало, пусть и только в твоем воображении.

Ты воплотил это в богатство бытия. Слой за слоем, и когда нанесен уже последний слой, золото вспыхивает на тыльной стороне закрытых век.

Быстрое прикосновение губ, после чего за дверью раздалось тук, тук. Охранник ухмыльнулся, погрозив нам пальцем через стекло.

– Время вышло, – сказал он.

Мы с Отто еще крепче сжали руки друг друга, после чего отпустили. Но только на мгновение. И когда я развернулась, чтобы уйти, бросая на него взгляд через плечо, он улыбнулся. Я знала, что в этой улыбке мое будущее. Он вернется в Германию, потому что должен. Потом я верну его обратно. Себе.

21

Париж, 1954



Встретимся в кафе «Дё Маго». 9 июня. Два часа дня.

Чарли.



Из всех хрупких вещей в жизни, которые способны выжить, клочок бумаги, возможно, один из самых наименее вероятных. Будучи даже более нежной, чем плоть, бумага рвется, стирается, горит, крошится. Все же этот клочок бумаги от Чарли выжил.

Вернувшись домой из галереи, я показала телеграмму от Скиап Отто. Отто подошел к старому бюро, которое мы использовали в качестве стола, и достал телеграмму от Чарли, которая хранилась там все эти годы. Я старалась сохранить о нем столько, сколько могла.

– Тебе стоит поехать, – посоветовал Отто. – Тебе нужен отдых. И Чарли, я думаю, тоже хотел бы этого. – Его рукава были закатаны, а руки, эти прекрасные музыкальные руки, были покрыты мыльной пеной из кухонной раковины.

К тому времени мы были женаты уже шесть лет. Документы Отто были оформлены, и ему снова разрешили путешествовать. Я усердно работала, готовясь к своей первой персональной выставке в галерее Розенберга. Отто подолгу задерживался, давая уроки игре на фортепиано, а по вечерам выступал в джазовых клубах. Я продала свой просторный дом, и мы с Отто переехали в даунтаун, в маленькую квартирку на Бликер-стрит, где нашими соседями стали художники, музыканты, поэты и люди, которые, если и задумывались о немецком акценте Отто, держали свои мысли при себе.

Наше строение было невысоким и приземистым, и когда мы стояли перед окном и голова Отто касалась моей головы, а руки обнимали сзади, не было того ощущения полета, как на Монмартре. Вместо этого чувствовалась укорененность, как будто наши ноги могли погрузиться в пол и оттуда выросли бы ветки и листья всех основных цветов, образуя радугу.

В те послевоенные годы мы были заняты строительством новых жизней на месте старых разрушений. Время от времени, в редкую свободную минутку, я читала модные журналы, выискивая упоминания о Скиап. Но это случалось редко. Иногда встречалось имя Коко, но в основном в моде были Кристиан Диор и «Новый образ» с длинными пышными юбками, завышенной талией и такими обтягивающими жакетами, что женщины едва могли пошевелить в них руками. Я вспоминала платья Скиап, женственные, но причудливые, облегающие, но в то же время удобные для ходьбы.

Скиап, сопротивляясь новым веяниям, уступив потребности в менее дорогой одежде после войны, открыла филиал своей компании на Седьмой авеню в Нью-Йорке, где продавались костюмы и платья для массового потребителя. Короткие жакеты с карманами, похожими на футляры для фотокамер; меховые подкладки и отделка ярких цветов; пальто в форме палаток, нарочито розовое нижнее белье.

Фасоны были слишком причудливыми для поколения женщин, переживших войну, потери и лишения. Шляпа «под профиль» из черного фетра, вырезанная по форме профиля владельца и надеваемая, как маска, на половину лица, теперь считалась посмешищем, а не произведением искусства. Над солнечными очками из соломы и платьями с дырками для рук, доходящими до талии, открыто смеялись. Причуды были допустимы до войны; теперь же мы все стали более серьезными.

Времена менялись. Скиап же не изменилась, по крайней мере, недостаточно.

– Поезжай, – сказал Отто. – Я не хочу обратно в Европу. Я останусь здесь с Чарли. – Мы назвали нашего сына в честь моего брата. Чарли, маленькому Чарли, было пять, и как бы сильно я ни любила Отто, я не знала всей силы любви, всего ее спектра, пока не взяла его на руки.

– Всего на неделю, – кивнула я. – Ты будешь в порядке без меня?

– Мы будем есть мороженое каждый вечер, – заверил Отто.

– Может, кто-то что-нибудь знает об Ане. – За все эти годы я не получила ни весточки от Ани или каких-то новостей о ней после ареста. Так много людей были потеряны за время войны. Аня, как и Чарли, была одной из тех, о ком я вспоминала поздно ночью, когда все, кроме меня, уже спали.



Я впервые летела через океан, потратив на это всего несколько часов, а не дней, как это было во времена путешествий на кораблях. В парижском аэропорту, как и в Нью-Йорке, все модницы были одеты в новом стиле: необъятные юбки, занимающие весь тротуар, крошечные шляпки с полями, вуалями и цветами. Белые перчатки. Высокие каблуки.

Пройдя таможню в Орли, я взяла такси прямиком до Сен-Жермена к кафе «Дё Маго».

Стоял холодный декабрьский день, не похожий на тот прекрасный июньский, в котором я встретилась с Чарли в Париже и была единственным посетителем, сидевшим на улице. Я быстренько заглянула внутрь, чтобы убедиться, что две китайские фигурки все еще там, на страже – и они действительно остались на месте, – после чего решила сесть снаружи, вспоминая тот день, когда Чарли подъехал к обочине на голубой «Изотте» Ани.

Я заказала «Перно» и закрыла глаза, представляя себя много лет назад, молодой вдовой, не знающей, как жить дальше, испытывавшей одновременно чувство вины и восторга от того, что нахожусь в Париже и жду приезда Чарли. За закрытыми веками я видела своего брата, нежно-голубой автомобиль и красавицу Аню.

– Еще «Перно», мадам?

Мог ли это быть тот же официант, только старше, толще, но с тем же понимающим видом?

Я все еще не допила. Неужели я выпила тогда три штуки, пока ждала Чарли?

– Нет, спасибо, – сказала я. Мне нужно было собраться с мыслями, и моя голова уже, казалось, отделялась от тела; мир кружился. Отто, прилетевший из Германии шесть лет назад, предупреждал меня о синдроме смены часового пояса, вызываемом слишком быстрым перемещением с запада на восток или наоборот, этот термин изобрели после того, как люди начали летать вместо использования пароходов. Мое тело думало, что оно все еще в Нью-Йорке, все еще крепко спит посреди ночи.

Несмотря на то что у меня кружилась голова, несмотря на перемены, вызванные войной, Париж оставался Парижем, городом света и цвета. Здесь стало больше машин, новых моделей, и темп казался быстрее и шумнее, прямо как в Нью-Йорке. Никаких больше ослов с овощными тележками.

Я оставила свой напиток, наполовину недопитый, и пошла прогуляться вдоль оловянного цвета Сены, пытаясь проветриться, прежде чем отправиться в отель. По предложению Отто я потратилась на номер в отеле «Ритц» вместо маленького отеля на левом берегу, любимого места Оскара Уайльда.

Пока шла, я пыталась представить солдат вермахта, марширующих по Елисейским Полям, свастику, развевающуюся на площади Согласия, танки, ведущие бои в Люксембургском саду, все то, чего я не увидела вживую. Осталось много артефактов, говоривших об оккупации Парижа, которые даже не нужно было представлять: отверстия от пуль, испещряющие здания вдоль бульвара Сен-Мишель, пятна краски, перекрывающие антинацистские граффити на дверях.

Париж все еще восстанавливался после войны, и это был долгий процесс. Освещение было более тусклым, порции в ресторанах стали меньше. Но это все еще был Париж, и он всегда будет Парижем, с голыми каштанами и платанами, растущими вдоль бульваров, с воркующими на мостовой голубями, запахом свежевыпеченного хлеба и кофе, доносящимся из кафе и пекарен, с Эйфелевой башней, маячившей вдалеке.

Пересекая Вандомскую площадь, я чуть не закрыла глаза от стремительно нахлынувших воспоминаний. Едва смотря перед собой, я прошла через маленький вестибюль отеля и быстро зарегистрировалась, думая, что мне нужно поскорее добраться до кровати, пока я не упала в обморок.

– Этот? – спросил портье, отпирая передо мной дверь. – Этот номер вас устраивает?

– Отлично, – сказала я. – Даже более чем отлично. Великолепно. – Я дала ему на чай, расстегнула пальто и упала на кровать.



Я проснулась четыре часа спустя, отдохнувшей, но все еще чувствуя, что голова словно набита ватой. Пора, сказала я себе. Пора встретиться со Скиап.

Я аккуратно надела новый костюм, купленный для поездки, темно-синего цвета шерстяная свободная юбка и приталенный жакет. Черные туфли, черные перчатки и черную шляпу. Как же скучно, подумала я, изучая себя в зеркале, мечтая о длинных бирюзовых перчатках, сапогах на высоком каблуке в серо-розовую полоску, жакетах с огромной вышивкой из блесток, которые Скиап демонстрировала перед войной. «И крикнул ворон…» – подумала я. Мир стал более серьезен.

В бутике на Вандомской площади дела шли совсем неважно. Двери и подоконники были заново покрашены, магазин сиял, но покупательницы, женщины в огромных юбках и приталенных жакетах, с ошеломленными мужчинами, следовавшими за ними по пятам, бродили от витрины к витрине, от манекена к манекену, нахмурясь.

– Разве это не выглядит слишком странно? – услышала я язвительную реплику одной женщины, пока она со своей подругой рассматривала жакет шокирующего розового цвета с черным бисером.

– Это разве турнюр? – с недоверием спросила ее подруга.

Я поднялась по лестнице, проигнорировав продавщицу, которая предложила мне свою помощь.

– Я знаю дорогу, – сказала я. – Я бывала здесь раньше.

– Моя дорогая. – Скиап поднялась из-за стола, чтобы поприветствовать меня, после того как я постучала в знакомую деревянную дверь ее кабинета.

Мы долго стояли и смотрели друг на друга, вспоминая былое.

При первой встрече я пришла с Чарли, а Скиап ворвалась в бутик с образцами тканей в руках. Все продавщицы вытянулись по стойке смирно, но Скиап проигнорировала других покупателей и направилась прямиком к Ане. К Ане, чей муж оперативно оплачивал все ее счета, к Ане, мечте всех кутюрье.

Скиап, которой исполнилось шестьдесят четыре, казалась еще миниатюрнее, чем в тот день, несмотря на туфли на высоком каблуке. Она не сгорбилась – ни одна законодательница моды не могла позволить своей осанке обрести округлые плечи или изогнутый позвоночник, – но выглядела так, словно само время изнашивало ее, дни и годы становились волнами, размывающими берега наших тел. В ее темных волосах блестело серебро; черные глаза с нависшими веками уже не горели так ярко. Она носила жемчуг на шее, а не на запястье, как когда-то. Как и я, она была одета во все темное.

– Ты хотела меня видеть? – спросила я.

Скиап рассмеялась, будто я уезжала на выходные, а не на годы.

– Да, моя дорогая. Ты ведь слышала, что я ухожу из бизнеса. Банкрот. Выхожу на пенсию.

Сначала я подумала, что это одна из ее шуток. Но она перестала смеяться.

– Нет, – удивилась я. – Не слышала. Я больше не слежу за новостями моды. Но к чему тогда телеграмма? Я думала, случилось что-то ужасное. Ты же могла позвонить!

– Ты знаешь, что я ненавижу телефоны. И если бы я позвонила, у тебя был бы выбор. Ты бы не приехала, не так ли?

– Нет, – призналась я. – Я занята. Готовлюсь к выставке. Моей первой персональной выставке.

– Насколько я помню, ты собиралась участвовать в выставке, когда уезжала из Парижа. Поздравляю. Но проходи. У тебя должен быть выбор, прежде чем стервятники прилетят за добычей.

– Не могу поверить, что ты закрываешься, – вздохнула я. – Это невозможно.

– Более чем возможно. И необходимо. У меня заканчиваются деньги, так что нужно сворачиваться. Я подумала, что, возможно, ты захочешь взять что-нибудь себе. – Великая Эльза Скиапарелли, самая главная соперница Коко Шанель, объявляла об уходе.

Я подошла к окну и взглянула на Вандомскую площадь, на огромную колонну, на вершине которой стоял Наполеон. Он был для нее чем-то вроде святого покровителя. А теперь она разделяла его судьбу. Изгнанница, но не из Франции или Парижа, а из центра моды, с Вандомской площади.

– Он выглядит лучше без этих мешков с песком вокруг, не так ли? – спросила Скиап.

– Намного. Как Гого? – спросила я. – И ее малыши?

К тому времени у Гого родилось уже две дочери, Мариса и Берри. Мы теперь нечасто виделись в Нью-Йорке… дистанция, возникшая между нами во время войны, продолжала расти. У нее была своя жизнь, у меня – своя, и мы встречались всего лишь три раза в год, на рождественский бранч и на наши дни рождения.

– Хорошо. И дети, конечно, потрясающие. А ты замужем, и у тебя есть собственный ребенок, как она мне рассказала.

– Да, очень удачно. За хорошим человеком, – добавила я. – Ты его знаешь. Отто, водитель.

– Этот немец. Должно быть, было нелегко. Здесь бы тебя окрестили коллаборационисткой и обрили голову, если бы ты имела с ним какие-то связи.

– Он был тем, кто помог нам с Гого вовремя уехать из Парижа.

– Что ж, передавай ему привет.

– Знаешь, Эльза… – И зачем только я это сделала, перешла от Скиап к Эльзе? Просто чтобы напомнить себе, насколько все стало по-другому, как будто бы я без этого не ощущала разницы, не видела перемены с каждым новым вздохом. – Эльза, я все жду, что Беттина ворвется и накричит на меня за то, что я опоздала представить новую экспозицию для витрины.

Эльза засмеялась.

– Она все еще здесь. Мы встречаемся время от времени. Ты знала, что ее муж был послом Виши в Советском Союзе? После войны его судили как коллаборациониста, но затем оправдали. – Эльза вздохнула и закурила. – Так много людей было отдано под суд.

Тишина нависла над нами, когда мы обе до конца осознали и попытались привыкнуть к тому факту, что прямо сейчас она закрывает свой бизнес. Париж без Скиапарелли. Невероятно. Но банкротство есть банкротство.

– Мне нравится этот шкафчик. – Я указала на встроенное хранилище, которое Скиап использовала под пуговицы и обрезки, с десятками маленьких ящичков, скрупулезно подписанных. – Похож на сундук с сокровищами.

– Почти такой же ценный, как сундук на чердаке, – согласилась Эльза. – Пойдем, я покажу тебе последнюю коллекцию Эльзы Скиапарелли.

– Действительно последнюю?

Скиап усмехнулась.

– Я построила дом в Тунисе с самым удобным гамаком и видом на море, – сказала она. – Хочу заняться чтением. И проводить время с Гого и внучками.

Скиап провела меня через салон, как будто я была здесь в первый раз, бутик на первом этаже, где продавались перчатки, свитера и сумки, демонстрационный зал и примерочные на втором. Последняя коллекция называлась «Тягучие линии», и выглядела она именно так… крой и материалы струились, как вода, это были элегантные изделия, которые легко было носить, соблазнительные для взгляда и всегда с ноткой юмора.

Она подарила мне одно из платьев, тонкое, оранжевое, с турнюром.

– Нет времени подогнать его под тебя здесь, – вздохнула она. – Возьми домой и отнеси своей портнихе.

– Конечно, – кивнула я, не признаваясь в том, что в Нью-Йорке у меня не было своей портнихи и я носила только готовую одежду. Но я бы нашла портниху, пусть и для одного этого платья.

– Слышно что-нибудь об Ане? – спросила я с надеждой.

– Нет. Я не видела ее со времен войны, с тех пор как ее арестовали.

– Интересно, освободили ли ее или… – Я не смогла закончить предложение.

Когда мы шли по магазину, Скиап касалась каждой детали кончиками пальцев, словно прощаясь. Так и было.

– Ты заметила, – спросила она, – что все новые дизайнеры – мужчины? Думаю, к концу подходит целая эпоха.

Ее взгляд стал более ожесточенным.

– Я заплачу долг кредиторам до последнего пенни, – сказала она. – Духи все еще продаются. Я уйду с достоинством. Чем еще ты занимаешься там, в Нью-Йорке? Должно быть, у тебя очень насыщенная жизнь, но она не может крутиться только вокруг работы и смены подгузников.

– Я работаю волонтером в новой организации под названием «Марш десятицентовиков». Мы собираем деньги для детей с детским параличом и на исследования. Нашим весенним мероприятием по сбору средств станет показ мод. Все топ-модели подтвердили участие, и многие дизайнеры… – Мой голос дрогнул.

– Не я. Я буду в своем гамаке. Но ты делаешь доброе дело. Когда я вспоминаю о том, как страдала маленькая Гого… – Она замолчала. Мы стояли у окна, глядя на Вандомскую площадь и колонну Наполеона, снова преследуемого голубями, но в этот раз без мешков с песком у основания. – Когда я буду в Нью-Йорке, я позвоню, – пообещала Скиап. Но я знала, что этого не случится.

– Заходи на ужин, – сказала я, подхватывая эту игру. – Я приготовлю спагетти. Я помню твой рецепт.

Она взяла меня за руку и крепко сжала ее.

– Смелее, – сказала она одновременно и мне, и себе. – Наполеон…

– И его маленькие солдатики. – Это был лучший способ сказать ей, что я никогда ее не забуду. Она была мне другом, хорошим другом, и в какие-то моменты помогла заполнить пустоту после смерти матери.

Выходя за дверь, она обернулась и как бы невзначай бросила:

– Зайди поздороваться с Коко. Она вернулась в Париж. Наконец-то приехала из Швейцарии. Полагаю, ей слегка одиноко. Покажи ей вечернее платье, которое я подарила. Она умрет от зависти. Ах да, кое-что еще. Подожди минутку.

Она скрылась в своем кабинете и вышла, держа в руках пальто. Тот самый дождевик, который был на мне в нашу последнюю встречу с Аней. Он до сих пор был у нее.

– Помнишь, ты спрашивала о нем, когда уезжала? Я думала, что его отдали, но оно висело в шкафу. Тебе оно еще нужно? Не понимаю зачем, оно же старое и совсем вышло из моды.

Я взяла его из рук Эльзы и проверила карман. Оторванный клочок бумаги все еще был там. Адрес, по которому я могла найти ее. Чернила спустя время выцвели, и когда я развернула бумагу, она была сильно помята в месте сгиба, но надпись все еще можно было прочитать.



От бутика Скиап до вновь открывшегося магазинчика Коко на улице Камбон было всего несколько шагов. Уже темнело, как это бывает зимним вечером, небо из жемчужно-серого превращалось в синее, усыпанное звездами. Свет ламп струился из окон дома 31 по улице Камбон, где все еще трудились швеи и подмастерья. Коко тоже должна быть там. Я помнила, что она работает дольше, чем кто-либо из них. Когда я сообщила свое имя, одна из продавщиц проводила меня на знаменитую и знакомую мне зеркальную лестницу, ведущую в личные апартаменты Коко.

– Посмотри, как сидит это пальто! – первое, что она сказала мне. – Я же говорила тебе, что одежда должна идеально сидеть на плечах, иначе это ни на что не годится.

Коко Шанель в ту зиму исполнился семьдесят один год. Она только что вышла после четырнадцатилетнего перерыва; она пережила обвинения в госизмене, смерть друзей и любимых, войну, изгнание. Это было видно по ее лицу, но не по осанке и жестам. Коко двигалась как юная леди, с высоко поднятой головой, и встала прямо, спеша подняться со своего бежевого дивана, чтобы расцеловать меня в обе щеки.

– У тебя сумка от Скиапарелли, – второе, что сказала Коко.

– Да. Я только что была у нее.

Мы сели на бежевый диван, и Коко позвонила в колокольчик, чтобы горничная принесла нам коктейли. Знаменитые коромандельские ширмы Коко вернулись на свое место; полки были уставлены книгами. Казалось, что это все происходит до войны, комнаты выглядели практически так же. Но это было не так. Хотя эти апартаменты не были заселены или разграблены за время войны, в них все равно чувствовалось запустение: царапина от ботинка на двери, которую кто-то пнул, потускневшие неотполированные серебряные подставки для свеч.

– Как дела у Скиапарелли? Я слышала, она выходит из бизнеса.

Я внимательно вслушивалась, ожидая злорадства и радости, но Коко приучила свой голос к ровной нейтральности.

– У нее все хорошо. На самом деле она счастлива и с нетерпением ждет времени, когда она сможет нянчиться с внуками и отдыхать в гамаке.