Крошечная, почти кокетливая, мушка на дуле.
Спусковой крючок, на который так хотелось положить палец.
И небольшой хвост внизу рукоятки. Хвостик. Хвостец.
Скорее повинуясь непреодолимому желанию дернуть за этот хвост, чем преследуя какие-то цели, Лена нажала на него. И — прямо на колени ей упала обойма. Самая настоящая обойма с самыми настоящими патронами. В ней не хватало только одного патрона.
Только одного.
Все остальные были на месте: отливающие красноватой медью, с тонким узорчатым рисунком, в миниатюре повторяющим вязь на рукоятке.
Или это ей только показалось?
В любом случае никакая это не зажигалка. А вполне боеспособное оружие. Конечно, можно пойти до конца, сунуть обойму обратно и все-таки положить палец на курок, но… Испытывать судьбу Лене не хотелось. Как не хотелось думать о судьбе недостающего патрона. Хорошо, если его выпустили в стоящую на каком-нибудь пне пустую банку из-под джин-тоника. Или сбили им бейсболку, заброшенную на верхотуру чахлой дачной сосны. Или отправили его в белый свет, как в копеечку — под вопросительные взгляды ворон.
А если нет? Что тогда?
Лучше будет, если об этом подумает кто-то другой. Не она. Не сейчас.
А сейчас — ей остается только сунуть пистолет обратно в рюкзак. И переключиться на что-нибудь более невинное. Более безопасное. Более приближенное к действительности, чем это почти инфернальное дитя песков.
Более невинное лежало в бардачке, но для этого невинного потребовалось унять бешено колотящееся сердце. Сосредоточившись на пистолете, она почти забыла об узелке с вещами Романа. А ведь они были последними, кто видел его живым, и первыми, кто увидел его мертвым. Конечно же, они сами предпочли бы другую судьбу, совсем другую, но теперь им ничего не остается, как сжимать кольцо вокруг Лены.
Серебряный перстень, серебряный браслет, серебряная цепочка с затейливым медальоном. И в обратном порядке: медальон, цепочка, браслет, перстень.
И бумажник.
В бумажнике не было ничего, кроме визиток и билета на электричку: упырь Печенкин вылизал все углы кожаного портмоне, как хорошая хозяйка вылизывает квартиру перед Новым годом. Единственное, до чего не добрались его вездесущие грабли, были визитки. Впрочем, это легко объяснить: за визитки не выручишь ни шиша, не то что за изделия из драгметалла. Странно, что Печенкин не заложил их в ближайшем к дому ломбарде, а начал с сомнительной продажи одеколона в ближайшей к дому рыгаловке. Лену не особенно интересовали побудительные мотивы пьянчуги, главное — вещи Романа, в конечном итоге, не попали в чужие руки.
В чужие, н-да…
Как будто ее, Ленины, руки были так уж близки к Валевскому.
Как будто они обвивали его, спящего; как будто они варили ему кофе по утрам и ерошили волосы на затылке вечером; как будто они стряхивали пепел забытой им сигареты себе в ладонь… Как будто они… Нет, лучше не думать об этом. Лучше не думать.
Визитки — совсем другое.
Визитки были безликими, несмотря на тиснение и вычурный дизайн, и принадлежали в основном иностранцам: у Лены даже дух захватило от этой почти всеобъемлющей географии, продублированной на английском, — азиатские иероглифы, упитанные подсвечники иврита, полуготический романский… И среди всего этого великолепия вдруг выскочила одна-единственная русская: маленькая яхта под грифом «Солинг» и прилепившаяся к «Солингу» фамилия.
Совсем уж невообразимая: неплох в, е. (директор) Но странным было не то, что визитка была на русском, нет.
Визитка была перечеркнута самым безжалостным образом, отчаянно продирающей ламинированную поверхность чернильной ручкой. Диагональная линия была жесткой — вполне в стиле жестких темных волос Нео и его жесткого, с установкой на жизненный успех подбородка. Нужно было очень не любить человека с фамилией Неплох, чтобы так яростно перечеркнуть его.
И все равно — оставить при себе.
Интересно, для чего?
Никаких более-менее приличных мыслей по этому поводу в Ленину голову не пришло, да и не стоило заморочиваться подобными пустяками. Не пустяк — пистолет, не пустяк — носильные серебряные вещи Романа, окольцевавшие Лену. Знакомство с ними оказалось короче, чем она ожидала, но от этого стало не менее болезненным.
И никуда от этого не деться, она просто перехватила потрепанное в боях за чужую собственность мародерское знамя Печенкина, самым банальным образом выхватив его из слабеющих рук. Бежать бы куда глаза глядят от этого знания, бежать бы куда глаза глядят.
Но Лена не побежала.
Совсем напротив, она аккуратно сложила вещи обратно в носовой платок и водрузила его на прежнее место. Вряд ли она оставит их при себе, нужно только придумать, как передать их тем, кому нужно передать. И вряд ли кольцо и браслет скажут ей больше, чем уже сказали… Да и сказать-то было особенно нечего, ведь ее с Романом история так и осталась непрожитой.
Во всем остальном Ленина невыполнимая миссия оказалась законченной.
До свидания, Нео.
Возвращаться домой, под плотоядную сень Гжеся, ей не хотелось. А услужливый разум подсказал: еще не все дела ты завершила, девочка, далеко не все. Оставалось только повернуть ключ в замке зажигания и отправиться на прирученной «шестерке» куда глаза глядят.
Без всякой цели.
Просто — чтобы измотать мысли о Романе и заставить их уснуть без всякой сказочки на ночь.
Так она и сделала: проехав по Шестнадцатой линии и выскочив на набережную, Лена разом промахнула мост Лейтенанта Шмидта, свернула с площади Труда на Конногвардейский и оказалась в центре. И лишь углубившись в него, порядком поплутав и намотав не один десяток километров, поняла, что выписываемые ею круги не так уж концентричны и уж тем Солее не абстрактны. И стягиваются к Лиговке. Той самой Лиговке, где жила Афа Филипаки.
Слава богу, она наконец-то нашла, чем занять, чем остудить собственную, раскалывающуюся от напряжения голову. Благо, ключи от Афиной комнаты были при ней.
Конечно же, Лена могла перенести тягостный визит за вещами покойной на завтрашнее утро, но лучше сделать это сейчас.
…Афина коммуналка, непонятно кем и когда зараженная вирусом человеколюбия, являла собой образец интеллигентской благости. Здесь никто и никогда не устраивал склок по поводу не выключенного в туалете света, не закрытого в ванной крана и не подтертых вовремя грязных следов в прихожей, Здесь всегда царила такая музейная или, скорее, филармоническая тишина, что Лена нисколько не удивилась бы, если бы ее приход был встречен арфой-соло или квинтетом струнных инструментов, наяривающих «Адажио» Альбинони.
Но на этот раз обошлось без арфы. Впрочем, как и всегда.
Квартира образцово-показательно спала, и спали все ее обитатели: от бывшего! билетера бывшего кинотеатра «Арктика»
Корытова до сотрудницы библиотечного коллектора Милены, периодически забегавшей к Афе на сигаретку. Интересно, знают ли они о гибели соседки? И к кому теперь будет ломиться Милена, чтобы выкурить свою неизменную «Золотую Яву»?..
И поведать о неизменных любителях раритетного драматурга Кукольника.
Спросить об этом было не у кого.
И, на цыпочках пройдя по коридору, Лена остановилась перед Афиной дверью.
Сколько раз она приходила сюда, господи ты боже мой! И сколько раз Афа ветре-, чала ее — иногда оторвавшись от малогабаритного телевизора «Sony», но чаще — от своего небольшого, почти бутафорского хореографического станка. Возможно, это ее последний визит на Лиговку, в комнату, все еще принадлежащую Афе. Через несколько дней сюда въедет кто-нибудь из тишайших членов коммунального сообщества и станок будет разобран и выброшен за ненадобностью. Или приспособлен под более низменные хозяйственные нужды. Такая же участь постигнет и фотографии знаменитых балерин, оккупировавшие стены комнаты на правах членов Афиной семьи,..
Впрочем, гадать об этом — дело неблагодарное.
Такое же неблагодарное, как копаться сейчас в вещах покойной. Остается утешаться тем, что делать это ее заставляет крайняя необходимость.
Открыв комнату и включив большой свет, Лена обессиленно опустилась на стоящий у двери стул: в Афиной комнате не изменилось ровным счетом ничего. Кто бы мог подумать, что вещи, такие же хрупкие, как и сама Афа, — все эти вазочки, салфеточки и накидки на подушки, — кто бы мог подумать, что все они равнодушно переживут хозяйку?
Переживут, так же как и кружевное белье из верхнего ящика комода.
Комод шел в списке под номером два — сразу же после шкафа, из которого Лена выудила платье для предстоящей церемонии погребения. Не очень-то оно и подходило, это платье — веселый белый горох на синем фоне, но все остальные вещи были еще легкомысленнее, они, так же как и Афа, меньше всего были готовы к такому досадному повороту событий, как смерть. С бельем было проще, нашлось и беспробудно с налетом эротизма, черное, — вот только зачем Афе кружевное белье? Но отказать маленькой неудавшейся балерине в белье…
Той самой, которая терпеливо выслушивала все ее жалобы на Гжеся, никогда не жаловалась сама и которая всегда одалживала ей сотенные до получки…
В самой сердцевине стопки из невесомых трусиков обнаружилась фотография, с которой Афа в свое время так демонстративно-безжалостно расправилась: теперь Лена благодаря стараниям владельца яхты «Посейдон» знала, кто был изображен на снимке.
Ее, Афин, парень.
Настолько ее, что Афа ненадолго пережила своего яхтсмена.
Лена провела рукой по фотографии, и фотография поддалась, слегка сдвинувшись, соскользнув с шелковой поверхности белья. И под ней обнаружился листок бумаги.
Вернее, несколько листков официально-делового размера.
Три, если уж быть совсем точной.
Три соединенных степлером листа, на которые она бросила взгляд просто из любопытства, оказались не чем иным, как контрактом. И не просто контрактом, а контрактом между Афиной Филипаки и театром современного балета «Лиллаби».
Театром Романа Валевского.
Несколько секунд Лена стояла как громом пораженная.
Как же она заблуждалась насчет Афины, как же она заблуждалась! «Неудавшаяся маленькая балерина» — это было вовсе не про нее: в самый последний момент Афе улыбнулась удача.
И именно на нее намекала Лене покойная подруга! Так вот о чем она не хотела говорить из чисто актерского, растворенного в крови суеверия! Перед тем как умереть, перед тем, как быть сброшенной с электрички, она подписала контракт!
А значит, она знала Романа.
Мертвая Афа знала мертвого Романа.
И не только как художественного руководителя «Лиллаби»! Афа была джусером и работала на электричках. На электричке.
Возможно, на той самой электричке, билет на которую валялся у Романа в портмоне.
И две смерти близких ей людей, поплутав немного во тьме Лениного тела, неожиданно слились воедино. А слившись и исполнив пропитанное горечью фуэте, шепнули Лене на ухо: таких совпадений не бывает…
* * *
…Вот уже несколько минут Бычье Сердце тупо стоял перед обитой войлоком дверью под номером 17. К этой двери его привел номер на визитке Владимира Евгеньевича Неплоха с интимной припиской «дом», Установить адрес по номеру телефона не составило особого труда, но абсурд ситуации заключался в том, что этот адрес оказался хорошо знаком майору. Более того, совсем недавно он посетил вышеозначенный дом. И не просто из праздного любопытства, а по делу.
По делу Романа Валевского.
Покойный Рома-балерун оказался соседом исчезнувшего В. Е. Неплоха, одно время проживавшего несколькими этажами ниже.
Это было слишком.
Это было откровенным вызовом ему, майору Сиверсу, привыкшему топтаться вокруг одной-единственной, иногда призрачной версии. И цепко держать одну-единственную, иногда готовую расползтись под руками нить. Теперь же нитей оказалось несколько. И не нитей даже, а пеньковых веревок, на которых Бычье Сердце готов был не только повеситься сам, но и вздернуть всех остальных, включая извращенца Лу Мартина, принесшего в клюве имя Неплоха.
Но для начала нужно было узнать, кто же скрывается за дверью таинственной квартиры номер 17. И почему ее обитатели не хватились Владимира Евгеньевича и даже не подали заявления в соответствующие инстанции.
А то, что за дверью кипела неведомая Бычьему Сердцу жизнь, даже догадываться не пришлось. Сквозь войлок проникали удушающе-резкие звуки скрипки. Какая-то тварь усиленно, с каким-то тупым ученическим наслаждением рвала струны. Именно тварь, именно: тех, кто пиликал на скрипулечках всякое дерьмо, начиная от гамм и заканчивая «Чардашем» Ференца Листа, Бычье Сердце априори причислял к тварям — таково было тяжелое наследие мудрого папы, признающего только баян.
Пора прекращать эту пытку для нежных милицейских ушей.
И Бычье Сердце, прокашлявшись, громыхнул в дверь кулаком: звонка на монолитной поверхности двери и в окрестностях не просматривалось. Стучать пришлось долго: сначала одним кулаком, затем двумя, затем — в ход пошли ноги.
И — о слава яйцам святых и мучеников — пытка рвущими кожу звуками прекратилась.
В наступившей тишине Бычье Сердце услышал шаги. Шаги приблизились к двери и замерли. Замер и майор.
Но то, что он услышал спустя секунду, заставило его оторопеть.
— Пошли вон! — раздался из-за двери нежный женский голос.
— Не понял, — сказал Бычье Сердце сразу же истончившимся басом. — Вы кому это?
— Вам.
— Это еще почему?
— Потому, — отрезал голос. — Играл, играет и будет играть. А кому не нравится, пусть заткнет уши и не слушает. Как же вы достали, ей-богу!.. И вообще, я сама могу на вас ментов натравить! Тоже мне!..
— Да играйте себе на здоровье, — покривил душой Бычье Сердце.
— Да? — удивился голос.
— Угу… Я совсем по другому поводу.
— По какому же?
— Нужно поговорить.
— С кем?
— С вами. Если вы хозяйка квартиры.
— А вы кто?
— Майор Сивере. Уголовный розыск.
— Только этого нам не хватало… И что же вам нужно, майор-Сиверс-уголовный-розыск?
— Да вы откройте, дамочка!
— Дамочка… Ну надо же…
Очевидно, сам того не желая, он задел лучшие чувства голоса из-за двери, и спустя несколько секунд она распахнулась настежь. И Бычье Сердце оторопел. Перед ним стояло воздушное созданье, над которым трудилось не одно поколение художников и поэтов, продукт поднаторевшего за тысячи лет естественного отбора и гордость селекционеров. И Бычье Сердце со всей очевидностью понял, что такое существо вряд ли могло произойти от душного соития примитивных, как соха, мужчины и женщины, скорее от легкого, как бриз, союза морской пены, нежнейших лепестков и пернатых птичьих следов на песке.
— Значит, дамочка, — весело произнесло созданье, снизу вверх глядя на Сиверса.
— Антон, — севшим голосом произнес Бычье Сердце совсем уж глупую фразу.
И сиверсовские флюиды, обычно нахрапистые и шустрые, впав в кататонический ступор, вдруг отказались его поддержать: они не хотели ничего — ни нового одеколона, ни новой безопасной бритвы, ни перемены носков. Разве что перемены участи. Флюиды жаждали перемены участи для своего хозяина, они молча, но вполне красноречиво намекали на алтарь, тихое «да», музыку сфер и благословенное обручальное кольцо на безымянном пальце.
— А что он еще натворил? Ну, подумаешь, взял ребенок в магазине пару дисков…
Ну, пусть не пару.., так что — и уголовный розыск нужно подключать? Вы бы лучше преступников ловили, чем на несовершеннолетних отрываться. И учтите, ни к каким психологам я его не пошлю. Через мой труп… Ясно?..
— Да нет… Вы не поняли… Это я — Антон. Антон Сивере. Старший оперуполномоченный уголовного розыска.
Несколько секунд созданье сверлило Сиверса нестерпимо яркими глазами, берущими начало из васильков, незабудок и анютиных глазок, а потом рассмеялось.
— Вот оно что! Ну надо же! А моего брата тоже зовут Антон.
— Совпадение, — прошептал Бычье Сердце в момент пересохшими губами.
И едва удержался, чтобы не добавить: «Это нужно отметить».
— Так что же вы хотите от нас, Антон Сивере, старший оперуполномоченный уголовного розыска?
Положим, именно сейчас Антон Сивере хотел только одного: надеть на шею несколько томов Уголовного кодекса — для тяжести, прибавить к ним все управленческие висяки — для верности — и… И шагнуть в омут этих васильковых глаз.
Чтоб никогда больше не всплыть.
— Эй! — Созданье самым бесцеремонным образом пощелкало пальцами перед застывшим, как соляной столп, майором. — Реагируйте… Так что вам нужно?
— П-поговорить…
— Говорите.
Интересно, зачем он пришел сюда? Ведь он зачем-то же пришел?..
— Неплох… Владимир Евгеньевич, — наконец-то выдоил из себя Бычье Сердце.
Созданье рассмеялось — смехом, берущим начало из колокольчиков, кувшинок и ослепительно белых лилий.
— Владимир Евгеньевич, может, и не плох… Спорить не буду. Вот только кто это?
— А вы не знаете?
— Понятия не имею…
После такого вердикта Бычье Сердце вдруг почувствовал странное облегчение: цветочная фея по определению не могла иметь ничего общего с фирмой «Солинг» и ее директором, от которого за версту несло перегноем нераскрытого преступления.
— Неплох — это фамилия, — пояснил Сивере.
— Что вы говорите! А мы здесь при чем?
— Кто это — мы? — В голову Сиверсу вдруг ударила волна непонятной ревности.
— Я и брат.
— Ага. Брат… Антон…
— Именно…
— Дело в том, что некоторое время назад этот господин проживал в квартире 17 по Фонтанке, 5. Ваш адрес?
— Не совсем.
— То есть что значит — не совсем?
— Видите ли… Это не наша квартира.
Мы ее снимаем. Почти год.
— Так… А предыдущий квартиросъемщик?
— Ну откуда же я могу знать о предыдущем квартиросъемщике? Вы лучше у хозяина спросите.
— Спрошу. Если вы дадите мне его координаты…
— Дам, конечно… Вы подождете?
— Подожду, куда ж я денусь…
О, как бы Бычье Сердце хотел, чтобы фея пригласила его хотя бы в прихожую…
Уж он бы знал, что делать… Уж он бы выбрал для себя место — где-нибудь возле божественных, с золотыми пряжками, туфель феи… Он бы стек в них, пробрался, просочился, проник — и остался бы навсегда…
Но фея и не подумала впустить мешковатого майора в свой грот под дивным номером семнадцать. Она просто исчезла в его недрах, а спустя минуту на пороге нарисовался мальчишка лет тринадцати с самой гнусной физиономией, которую только можно было представить. Блудливые глаза мальчишки выдавали в нем записного клептомана, готового обчистить любой мало-мальски приличный магазин «Аудио-Видео» и к тому же прихватить из него кассовый аппарат и пару плафонов с потолка. После «Аудио-Видео» наверняка последует фирменный салон «Бирюза», затем — районное отделение Сбербанка, затем — Эрмитаж с развесившей уши сигнализацией и такой же беспечной картиной «Мадонна Бенуа»: вот тут-то тебя и заметут, голубчика!.. Но пока будущее малолетнего воришки было в тумане, он без всякого почтения осмотрел тушу майора. И таким же блудливым, как и глаза, голосом ляпнул:
— Спекся.
— Не понял?
— Спекся-спекся… Все спекаются…
— Не понял?
— Только учти — шансов у тебя нет…
К ней такие мэны подкатывают.., ты бы знал… Не, тебе ловить нечего…
Впервые в жизни Бычье Сердце оставил безнаказанной уничижительную реплику, отпущенную в его адрес. Будь на месте мальчишки кто-нибудь другой, он бы давно жрал первый попавшийся крем для обуви активного черного цвета и закусывал бы его шнурками от ботинок. А потом Бычье Сердце вывернул бы его наизнанку и скормил бы рыбам-мутантам, приписанным к Большой Неве… Но, судя по всему, это был не кто-то другой, это был Антон, чумовой братец лучезарной сестры.
— Антон? — елейным голосом спросил Бычье Сердце.
— Угу.
— Я тоже — Антон…
— Бывает…
— А ее… Как зовут ее?
— Ирина.
Ирина, надо же! Восхитительное, волшебное, единственное в своем роде имя!
Кажется, именно так звали Божью Матерь!..
— А хочешь, я тебе пистолет покажу? — Опомнись, Бычье Сердце, неужели это ты?..
Мальчишка посмотрел на Бычье Сердце без всякого интереса. Почти непристойное предложение майора не произвело на него никакого впечатления.
— Не-а… Мне уже показывали… И «винчестер» тоже… И коллекционные ружья…
Из Каринхалле. Этого.., как его… Германа Геринга.., но не впирает…
— Да, — сразу же потух Бычье Сердце. — Не впирает. Ясно.
— А ты кто — бандюхай или мент?
Если бы ответ мог что-то изменить, Бычье Сердце с ходу бы признался, что состоит в преступном сообществе с пятого класса средней школы, имеет с десяток ходок, а воровскую корону надел в Ростове-папе в благословенно-дефолтовском 1998 году.
Но ответ ничего изменить не мог, и Бычье Сердце как на духу вывалил худосочную правду:
— Мент.
— Ясно… Хотя все вы на одну физию…
Но…
— Что — «но»?
— Ты мне нравишься, — неожиданно сказал мальчишка, — так что приходи в гости.., только без всяких там цветочков, шампусиков и прочей фигни… Цветочки она терпеть не может, а от шампусика у нее изжога, учти.
— Учту, — выдохнул едва не потерявший сознание Бычье Сердце.
Нет, сознание он все-таки не потерял, но самым пошлым образом потерял голову.
Это стало ясно, как только на пороге вновь возникло воздушное созданье с воздушным именем Ирина.
— Вот, возьмите, — сказала она, протягивая Бычьему Сердцу листок бумаги. — Там телефон хозяина. Свяжитесь с ним…
— А вы, стало быть, не…
— Нет… Я ничем не могу вам помочь, увы… Антон…
И фея рукой, берущей начало из жимолости, жасмина и китайской сирени, захлопнула перед несчастным Бычьим Сердцем дверь в сказку…
Сколько он простоял в подъезде, наплевав на свои профессиональные обязанности, несчастный майор вспомнить не мог.
Сначала он спустился на этаж ниже, потом поднялся на три этажа выше, выкурил пачку сигарет, но так и не смог найти себе места. И это, как ни крути, суровая реальность сегодняшнего дня, которая отныне будет преследовать его, где бы он ни находился: в обществе терпил, в обществе свидетелей, в обществе отчетов, в обществе коллег по работе, возглавляемых полковником Соловейчиком… Нигде он больше не найдет себе покоя.., разве что в тени ресниц феи с воздушным именем Ирина…
— Суровая реальность, — вслух произнес майор и только теперь сообразил, что сказал это двери под номером 24, перед которой оказался.
Что-то у него было связано с этой квартирой.., что-то было связано…
Ага.
Осиное коммунальное гнездо, безжалостно им разоренное.
А потом из толщи прошлой жизни, которая теперь не имела никакого значения, выплыло имя старикашки, ради которого и были все старания, — Пупышев Иван Трофимович. А уж Пупышев потянул за собой рыжую пейсатую дельтапланеристку, до которой у Бычьего Сердца никак не доходили руки. И всю оголтелую коммуналку, коллективно откликающуюся на фамилию Шулькисы. И что-то еще.., там было что-то еще, вишневой косточкой застрявшее в мощном сиверсовском горле.
Вернее, не что-то, а кто-то…
Бычье Сердце попытался сосредоточиться на вишневой косточке и с ужасом обнаружил, что она выпустила корешки: сначала бледные, как нитки, потом упругие, как синтетическое волокно, потом из косточки вылез ствол, от ствола взметнулась крона — только для того, чтобы покрыться мелкими цветами в предутренней легкой росе… И с каждого лепестка прямо в ноздри Бычьему Сердцу стекал волшебный запах по имени Ирина…
— Спекся, — повторил Бычье Сердце правдивые в своей безнадежности слова малолетнего скрипача-клептомана. — Спекся, мать твою… Спекся.
Кажется, он прокричал на весь подъезд это чертово «спекся» — вот только голос его потонул в лязге подъехавшего лифта.
Лифт остановился прямо перед Бычьим Сердцем, и из него выпала женщина средних лет в безнадежно застрявшем в начале восьмидесятых кримпленовом костюме, с безнадежным газовым шарфиком, тщательно маскирующим плоскую грудь. И с безнадежными диоптриями в очках.
Тогда Бычье Сердце и предположить не мог, что ангел следствия явится к нему в таком непрезентабельном виде, да еще и с хозяйственной сумкой на руке.
— Вы отсюда? — тусклым голосом спросил ангел следствия у Бычьего Сердца.
— Ммм… — Майор был так занят своими мыслями, что пропустил вопрос мимо ушей.
— Второй раз сюда приезжаю… А у меня, между прочим, подагра и варикозное расширение вен.
— Ммм, — снова отозвался Сивере.
— Так вы из этой квартиры? Из 24-й?
— Ммм. — Расплывчатое междометие Бычьего Сердца можно было принять и за «да», и за «нет», и ангел выбрал для себя наиболее подходящий вариант.
— Вот что… Мне больше сюда приходить не с руки, — сказал он. — Письмо-то возьмите…
— Какое письмо? — наконец-то пришел в себя Сивере.
— Заказное. Мельничуку Игорю Владиславовичу. Есть у вас такой?
— Мельничуку, — как эхо повторил Бычье Сердце. — Есть такой. Отпираться не буду.
— Вот. Возьмите и распишитесь.
— Давайте.
Порывшись в сумке. Ангел протянул Бычьему Сердцу узкий конверт, такую же узкую книжку, похожую на чековую, и шариковую ручку самого простецкого вида.
После того как майор поставил в книжке ничего не значащую закорючку, конверт перекочевал в его руки. А Ангел прошел в лифт и с силой захлопнул за собой дверь.
Уже потом, восстанавливая события, Бычье Сердце мог поклясться, что лифт не пошел вниз, а взмыл вверх. Но сейчас ему не было никакого дела до лифта. Как и до заказного письма неведомого ему Мельничука Игоря Владиславовича.
Просто сработал автопилот.
Будь Бычье Сердце в здравом уме и трезвой памяти, он бы и внимания на ангела не обратил и даже посторонился бы, пропуская его к двери квартиры № 24. Но в здравом уме и трезвой памяти Бычье Сердце не был, и автопилот, понукаемый интуицией, взял все в свои руки.
В том числе и заказное письмо.
Некоторое отрезвление наступило к концу второго часа. И Бычье Сердце обнаружил себя сидящим на парапете набережной — как раз напротив цирка Чинизелли.
С конвертом в руках. Странно, что он не расстался с конвертом, не сделал из него голубя или, напротив, кораблик. И вместо того чтобы плыть сейчас по мутным водам Фонтанки, конверт покоился в мощных сиверсовских пальцах. И Бычье Сердце от нечего делать стал изучать его.
В правом верхнем углу красовалась несколько вымученная блекло-голубая марка, рисунок на которой не просматривался из-за расплывчатого штемпеля, а края конверта порядком измахратились. Если бы Бычье Сердце узнал, что заказное письмо отправлено адресату из окопов Первой мировой войны, аккурат с линии Мажино, он бы нисколько не удивился. Но в обратном адресе линия Мажино не значилась, а значились малопонятные иероглифы, для убедительности подкрепленные парой цифр.
Слава богу, что хоть фамилия получателя была написана по-русски.
Мельничук Игорь Владиславович.
Мельничук И. В.
Черт возьми, Мельничук И. В.!
Где-то он уже видел это дивное, ни на что не похожее сочетание букв. И совсем недавно. Напрягшись и порывшись в памяти, Бычье Сердце наконец-то выудил из нее нечто похожее на решение простенькой задачки.
Мельничук И. В, стоял под номером 3 в ведомости по зарплате разорившейся фирмы «Солинг». Уже ради одного этого стоило сунуть нос в конверт.
Что Бычье Сердце и сделал, наплевав на тайну переписки.
И…
Не то чтобы содержимое конверта так уж сильно разочаровало его, нет. Скорее, привело в недоумение. Никакого письма, никакой почтовой карточки, ни единого слова — ни на русском, ни дурацкими иероглифами. Ничего, кроме любительской, неровно обрезанной по размеру конверта фотографии. Фотография была такой же малопонятной, как и иероглифы, чем привела Бычье Сердце в крайнюю степень замешательства. Он вертел ее то так, то этак, но от перемены мест слагаемых сумма не менялась и всеми фибрами стремилась к абсолютному нулю.
Точно таким же нулем чувствовал себя и Бычье Сердце: ясно, что изображенное на фотографии было не чем иным, как максимально крупно взятой объективом деталью какого-то механизма или соединения, вот только какого именно? И где искать более общие планы гнусной детали? Ответа на этот вопрос у майора Сиверса не было.
* * *
…Выносить это дальше было невозможно.
Любому терпению приходит конец, даже такому ангельскому, каким обладала Лена. Правда, в последнее время это терпение, взращенное еще упрямым параличом Виктории Леопольдовны, начало давать сбои. Оно подтачивалось исподволь — и экспансивным короедом Гжесем, и сборищем безмозглых личинок под феерическим названием \"Театр «Глобус», и самим руководителем «Глобуса» — Гавриилом Леонтьевичем Маслобойщиковым, название которого в реестре насекомых не значилось.
Зато оно значилось в лексиконе портовых грузчиков, солдат срочной службы, обитателей зоны и модных до поросячьего визга писателей. Этого лексикона Лена тщательно избегала, предпочитая пастись на истоптанном множеством ног выгоне нормативной лексики.
И все же, все же…
Происходящее на кладбище под категорию нормативной лексики не подпадало.
Благодаря стараниям мэтра скорбный ритуал превратился в фарс самого низкого пошиба, черную комедию, бал вампиров.
Главный вампир — он же хронь, пьянь, мразь, забулдыга Маслобойщиков начал козлить еще в машине, на пути на кладбище. Этому немало способствовала бутылка «Столбовой», которую мэтр время от времени с размаху насаживал на глотку. Как и предполагала Лена, апофеоз пьяной гнусности пришелся на саму церемонию похорон. Гнусность была столь омерзительна, что, не выдержав, Лена отошла от могилы: только бы не иметь с происходящим ничего общего. Ей было безумно стыдно перед покойной Афой — до слез, до искусанных губ, до истерики. И вдвойне стыдно, что она не в состоянии положить конец всему этому безобразию. Скрывшись за ближайшим обелиском, она горько расплакалась — впервые за долгое время.
А потом ландшафт изменил свои очертания, и мэтр, привлеченный жестяной банкой водки, наконец-то отлип от могилы Афы.
Можно было возвращаться.
И она вернулась. И тотчас же наткнулась на Светаню, вяло беседующую с каким-то милиционером. Милиционер стоял к ней спиной, и она видела лишь его слегка сутулую спину, совсем не богатырские плечи и круглую, большую, как у младенца, голову, на которой покачивалась форменная фуражка. С такими внешними данными милиционеру можно было дать максимум лейтеху, хотя Лена и поставила на старшего сержанта патрульно-постовой службы. Очевидно, блеклый мент был направлен сюда капитаном Целищевым следить за порядком. Что после финтов мэтра в ломоносовском морге совсем не удивительно. Удивительным было другое: почему капитан ограничился только одним представителем закона, а не прислал сюда все отделение в полном составе.
Впрочем, теперь это было неважно.
Над могилой Афы возвышался свежий холмик земли, и по сравнению с этим холмиком все остальное было неважно. Настолько, что ей мучительно захотелось уехать отсюда, уехать самой, оставив театральную компашку, глаза бы ее не видели. Нужно только забрать у Гжеся ключи от машины…
Повертев головой, Лена тотчас же нашла мужа у ближайшей к Афе могилы.
Гжесь как раз окорачивал мэтра, развалившегося у скромной стелы, как за ресторанным столиком. На секунду Лене показалось, что мэтр сейчас защелкает пальцами и потребует от проходящего мимо официанта графин водки, мятых малосольных огурцов вперемешку с солеными груздями, цыган с медведями и стриптизерку у шеста — для улучшения пищеварения. Нет, подходить к Гжесю не имеет никакого смысла, иначе она не выдержит…
И население кладбища увеличится еще на одного человека, а именно — на Гавриила Леонтьевича Маслобойщикова. Эта перспектива показалась Лене вполне реальной — ведь за ее плечами болтался рюкзак с пистолетом.
Избавиться от пистолета не удалось, так же как не удалось надежно его спрятать.
Полночи Лена пыталась пристроить пушку в самых разных углах квартиры — от сливного бачка в туалете до академического задника портрета академика Аристарха Шалимова кисти художника Павла Корина.
И ни одно место не показалось ей достаточно безопасным, чтобы доверить ему такую тревожную вещь, как пистолет. В результате Лена не нашла ничего лучшего, как прихватить пистолет с собой, чтобы теперь пожалеть об этом. Хотя большеголовый мент и не выглядел угрожающим, но кто знает, что придет ему в голову.
В любом случае обыскивать себя она не даст.
Укрепившись в этой здравой мысли, Лена решительно направилась к Светане.
— Слушай, возьми у Гжеся ключи от машины… — приблизившись к Светане и милиционеру на расстояние трагического полушепота, сказала она. — Не хочу подходить к этим скотам…
— Думаешь, я горю желанием? — проворчала Светаня и на секунду задумалась.
И по ее виду стало понятно, что разговор с милиционером она воспринимает с еще меньшим энтузиазмом, чем перспективу близких контактов с Гжесем и упившимся вдрабадан муженьком.
— Ладно, сейчас схожу, — наконец-то снизошла она. — А ты поговори пока с представителем власти. У него для нас имеется информация… Рекомендую, лейтенант, лучшая подруга покойной Афины. Ей будет интересно все, что вы скажете…
Выплюнув изо рта эту тираду, Светаня — едва ли не с низкого старта — сорвалась с места и прошмыгнула мимо Лены со скоростью цунами. Очевидно, цунами задел и лейтенанта: спина его мелко затряслась, а фуражка самопроизвольно съехала на затылок.
— Я вас слушаю, — обреченно воззвала к фуражке Лена: не очень-то вежливо пялиться на женщину сутулой спиной, не очень-то вежливо.
Недоделанный райцентровский лейтенантишко и сам понял это. Через секунду он повернулся и…
Даже если бы сейчас из гроба восстала Афа, Лена поразилась бы меньше.
Прямо перед ней, переминаясь с ноги на ногу, стоял недавно сбитый ею на шоссе буйнопомешанный Гурий. Но вместо смирительной рубашки на нем красовался кителек и мелкотравчатые погоны.
— Вы?! — Лена даже зажмурилась в детской надежде, что Гурий растворится в воздухе. — Это вы!.. Какого черта… Я так и знала, что добром не кончится.
— Лейтенант Ягодников, — пробубнил неудавшийся пациент психиатрической клиники.
Лена все еще не могла поверить в реальность происходящего.
— Черт! Только со мной могло это случиться…
Действительно, черт.
Достойное пополнение запасников милицейской галереи. И это пополнение вполне способно затмить все предыдущие. Она пропала, неизвестно, какая еще эксцентрическая идея придет в голову этому дауну при исполнении. Ему ничего не стоит организовать привод в отделение со всеми вытекающими, включая шмон личных вещей.
И шмон этот будет весьма красноречивым, если учесть содержимое Лениного рюкзака.
Нет, она не даст себя обыскивать, во всяком случае, не этому… Этому… Только через ее труп, только ее трупа сейчас и не хватает… Но даже если она выживет… В любом случае перспектива еще одного лобового столкновения с поклонником мумифицировавшейся эстрадной дивы была такой безрадостной, что Лена нервно рассмеялась.
— Что же вы от меня хотите? — спросила она. — Арестовать? Посадить в кутузку за наезд?
Если бы только за наезд! Если бы только за наезд, о господи!.. Но Гурий, казалось, пропустил Ленине замечание мимо ушей.
А то, что он произнес через секунду…
— Я хотел бы поговорить с вами об Афине Филипаки, — сказал он.
— Вы?! Вы-то к Афе каким боком? — не удержалась Лена.
— Как вы сказали?
— Какое вы имеете отношение к Афине?..
— Я веду ее дело, — прогнусил Гурий, слегка раздувшись от собственной значимости. И даже детские погончики на его кургузом кительке стали колом.
— Только не это!..
Только не это, господи!.. Если бы сейчас произошло невероятное и Афа все-таки восстала бы из гроба, она немедленно плюхнулась бы обратно. И умерла бы во второй раз. Потому что пережить этого клинического идиота, меланхолично жующего силос из улик и версий, невозможно. Да и не нужно обладать буйным воображением, чтобы представить качество этого силоса. Афа, Афа, видимо, твои дела и правда из рук вон, если уж тебя передали на попечение такому типу.
Святотатство. Вандализм. Надругательство.
— Я хотел бы поговорить… Тем не менее… — снова напомнил о себе осквернитель праха.
Очевидно, Ленины глаза отразились в ягодниковских зрачках: на их мутном, засиженном обломками игрушечных яхт дне явственно проступила цитатка из раннего творчества дивы: «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу».
Ей бы сейчас развернуться и уйти, но нет никаких гарантий, что дохляк Гурий не ухватится за рюкзак, как совсем недавно за него ухватился Пашка. А рюкзак, до недавнего времени служивший Лене верой и правдой, как оказалось, живет своей тайной жизнью и привечает что ни попадя.