– Да у меня бывает отдых. Отдохнула вот уже. Видишь, что получается, когда я, блин, начинаю отдыхать. Черт, Миранда. Меня прямо тошнит. А что, если это правда он?

Миранда ничего не сказала.

– Я здесь постоянно чувствую, что все меня осуждают, – сказала Олуэн.

– Слушай, я вот что думаю: если ты не сходишь с ума – ну, если все это происходит на самом деле, – может, тебе сейчас лучше не оставаться там одной?

Тревога Миранды и похоронная мрачность ее голоса произвели на Олуэн прямо противоположный эффект.

– Миранда, ну, в конце концов, если это Гет, то я по крайней мере точно знаю, что он мне ничего не сделает.

Миранда произвела звук, который как будто состоял из нескольких согласных и давал понять, что Олуэн ее не убедила.

– Да я же знаю Гетина, – настаивала Олуэн. – Он хороший парень. Это просто у меня с головой беда. Знаешь, что все это такое? Это чувство вины по поводу того, что на днях произошло, и оно проявляется в виде паранойи, чтобы я могла почувствовать себя жертвой и очиститься ото всех грехов.

– Олуэн, я знаю, что ты упрямая стерва, но, если все это правда, пожалуйста, не подвергай себя опасности из одного только упрямства, иначе я своими руками наберу номер, позвоню в полицию и заявлю на этого ублюдка.

– В полицию! – воскликнула Олуэн, вспомнив про Ангарад. – Полиция здесь просто ужасная.

– О Господи. Подружка, сейчас не время корябать маркером на двери в туалетной кабинке, что все копы – мудаки. Пожалуйста, будь цела и невредима, ладно?

– Я всегда цела и невредима, – сказала Олуэн.

Она явственно представила себе, как лицо Гетина публикуют в интернете или, того хуже, полицейские являются к нему на порог, – вот только в ее воображении это был старый порог квартиры его матери в муниципальном жилье, из-за чего смотреть на это было еще больнее.

– И я тебя прошу, ради Бога, – добавила Миранда, – расскажи про это Джеймсу! Ясное дело, не про ночь любовной страсти, но про открытку, пивные бутылки, про всю эту стремную жуть. В конце концов, это ведь и его дом тоже.

Олуэн приняла решение не только больше ничего не рассказывать Миранде, но еще и сочинить что-нибудь – придумать какое-то благополучное и безмятежное разрешение ситуации, чтобы пустить подругу по ложному следу. В ту ночь она заперла замок на два оборота и задвинула засов и того первобытного ужаса больше не испытывала.

Когда наконец пришло сообщение, в нем не было вообще никаких литературных излишеств, – почти телеграмма.

В пятницу работаю у Данни, похоже, будет солнечно. Ты там?


Олуэн попалась на крючок и пригласила его.

* * *

Она ждала его в начале шестого, но, когда без четверти пять вышла на веранду с чашкой чая, обнаружила, что он сидит к ней спиной и смотрит на озеро. У нее потемнело в глазах.

– Черт, твою мать, – выдохнула она, облив руки горячим чаем.

Гет медленно обернулся.

– Извини. Я тебя напугал?

Она прижала свободную ладонь к груди – стук сердца постепенно выравнивался.

– Господи Боже, как ты незаметно подкрадываешься. Где твой грузовик?

– Оставил на ферме. Захотелось прогуляться. Мы с Даном с забором рано управились, а Нию я долго не выдерживаю – мозг выносит. Как начнет говорить, не остановишь.

Олуэн опять чертыхнулась и посмеялась над собой.

– Извини, я просто в последнее время вся на нервах.

Она хотела посмотреть, как Гет отреагирует на эту информацию, но он и бровью не повел:

– Тут, наверное, бывает жутко, если все время в одиночестве.

Олуэн продолжала вглядываться в его лицо, но оно оставалось бесстрастным.

– Так что ж, – сказал он.

– Так что ж, – отозвалась она.

– Нальешь мне тоже? – он кивнул на ее чашку.

Она сходила в дом и вернулась с заварочным чайником. Какое-то время они сидели в некомфортной тишине, которую в любой другой ситуации Олуэн считала бы своим долгом чем-нибудь заполнить. Но на этот раз она решила этого не делать – хотелось вынудить его сделать первый ход.

– Я много думал про субботу, – сказал он наконец.

– Ага. Я тоже.

Теперь, когда Гет был рядом, подозрения, которые Олуэн вынашивала последние несколько дней, представлялись ей все более и более абсурдными. Она смотрела, как он сидит, глядя на озеро: ноги – широко раскинуты, руки – на бедрах, на лице – солнце, и думала о том, что он всегда был простым и понятным. Город, как и любой другой маленький городок, вечно бурлил интригами и сплетнями, но у Гетина просто не было необходимого для этого заговорщического гена. Олуэн попыталась представить себе, как он сидит в кабине своего грузовика и пишет анонимные письма. Ну это полный бред.

– Что ты думаешь о принце Чарльзе? – спросила она.

– О принце Чарльзе?

– Ну, знаешь, сын королевы.

Он засмеялся:

– Ага. Я типа в теме, кто он такой.

– И что же ты о нем думаешь?

– Пф-ф-ф. Да ничего особенного, если честно.

– Ты знаешь песню Дэфидда Ивана о нем? «Карло»?

Гетин расхохотался.

– Iesu mawr, ну ты, я смотрю, реально решила интегрироваться! Слушаешь Дэфидда Ивана. Твоя шестнадцатилетняя версия этого не одобрила бы.

– Люди взрослеют. А подростки считают себя слишком умными, знаешь?

Он улыбнулся.

– Я в понедельник встречалась с одной женщиной, она мне рассказала, что, когда в шестидесятых проходила церемония инвеституры, тут было много протестов.

– Ну да. Наверняка.

– А ты как относишься к тому, что он стал принцем Уэльским?

Гет уставился на нее в изумлении:

– Честно говоря, мне насрать, стал он им или не стал. В моей жизни это ничего не меняет.

– Она показала мне фотографии, где они с братом маленькие, и там в окнах плакаты с надписью «УБИРАЙСЯ»… – Олуэн искоса следила за его лицом. – Как там это будет? На валлийском?

Он зевнул.

– Cer adre, – сказал как ни в чем не бывало.

– Cer adre? – переспросила она.

– Ага. Da iawn, ti[69].

Он закрыл глаза. Запрокинул голову, чтобы в полной мере насладиться ласковым сиянием солнца.

– Ты завела разговор про принца Чарльза, потому что не хочешь говорить про то, что произошло в субботу?

Она открыла рот. Снова закрыла.

– Ну а что, неплохая стратегия. А принц – ну, не могу сказать, что у меня на него стоит. – Гет опустил спинку кресла так низко, что уже почти лежал. – Черт, как же здорово опять здесь оказаться, – со вздохом произнес он. – Но ты, типа, не переживай и все такое. Я в курсе, что ты замужем. Ну, выпили лишнего, а после такого чего не бывает, правильно? Но я не хочу, чтобы ты по этому поводу нервничала. Ты же это понимаешь?

Он приподнял правое бедро, чтобы забраться в задний карман. Папиросная бумага, табак, фильтры. Олуэн бессмысленно смотрела на пачку фильтров, из которой Гет вытряхнул один белый цилиндрик на ладонь, и перед глазами снова возникла пепельница – до того, как она вытряхнула ее содержимое в мусор. Ржавые, кирпично-красные концы. Она чуть не расхохоталась над тем, насколько это было очевидно. Гетин никогда не курил сигарет без фильтра.

Теперь он выпрямился в кресле и смотрел прямо на ее лицо.

– Так, ну, я смотрю, тебя все равно что-то беспокоит. Ты же не думаешь, что я поступлю с тобой, как Шэрон Стоун в том фильме?

– Ты про фильм с Майклом Дугласом? Тогда ты имеешь в виду не Шэрон Стоун, а Гленн Клоуз[70].

Гет ухмыльнулся.

– Ну ты всегда была самой умной. – Он лизнул край бумажного листка, чтобы заклеить сигарету. – Может быть, госпожа хозяйка дома позволит мне искупаться? Или как?

В этом было что-то сверхъестественное – притворяться, будто не смотришь, как Гет раздевается, а потом видеть, как он готовится к прыжку: осанка все та же, да и вообще все совершенно такое же – от костяшек пальцев до связок ахилловых сухожилий, напрягающихся, когда он перекатывается с пяток на подушечки стоп. Видеть, как его тело разрывает бархатную поверхность воды, а звук такой, будто разбивается стекло, и вот в самом деле они – осколки жидкости – переливаются на солнце. Слышать, как его голос взмывает воем от холодного шока, видеть, как он полностью исчезает под водой, а потом возникает снова, восторженный, с волосами, сияющими, точно нефть, с зубами и глазами – такими белыми на фоне смуглого лица. Казалось, годы съеживаются, складываются гармошкой. Но еще сверхъестественнее было самой принимать участие в этом путешествии во времени, а не просто за ним наблюдать: раздеться до белья (в конце концов, чего он там не видел) и броситься в воду вслед за Гетом. Олуэн подплыла к тому месту, где он плескался, где серо-голубой цвет озера и темное золото его кожи казались перенасыщенными, слишком яркими – будто цвета пленки Kodachrome. Неприкрытая сила предвечернего солнца создавала ощущение передержки экспозиции, отчего Олуэн отчетливее прежнего казалось, будто она вплывает в фотографию, в снимок, сделанный в прошлом.

* * *

– Обожаю эту песню.

Настал вечер, еще не стемнело, но похолодало. Они выпили уже по паре бутылок пива, Олуэн чистила в кухонной раковине мидий.

– Я знаю. Помню.

В первый раз он вошел в дом неохотно, ей пришлось настоять. Когда переступал порог кухни, выглядел каким-то взъерошенным. Не поднимал глаз от пола и производил то же впечатление, какое производят все высокие мужчины в тесных помещениях: как будто одного их присутствия здесь довольно, чтобы что-нибудь опрокинуть. Его дискомфорт бросался в глаза и был почти физически ощутим. А во взгляде читалась печаль.

– Ну что, гранд-тур по дому хочешь? – спросила она, чтобы немного разрядить атмосферу.

– Давай, – голос его прозвучал хрипло. – Почему бы и нет?

Он шел за ней по комнатам, внимательно осматривался. Приговаривал:

– Ага, выглядит круто. Очень хорошо. Супер. Классно получилось.

Они шли по коридору в направлении спальни Олуэн, и она сказала:

– Ну ведь скажи, здорово увидеть дом наконец-то с мебелью и всем таким, правда?

Он нахмурился, и она не очень поняла почему, но ей вспомнилось, как они увиделись впервые после расставания, тогда, в юности. Встретились случайно на вечеринке в лесу недалеко от Конуи. Гет тогда замутил с ее лучшей подружкой, и Олуэн была абсолютно раздавлена этой новостью, но до сих пор помнила, какой ощутила триумф отмщения, когда соврала Гету и небрежно даровала им свое благословение, и как это ранило Гета: она успела это заметить прежде, чем он сумел взять себя в руки. Ее мать на следующий день сказала: «Гетин – ранимый мальчик. Он не умеет выразить того, что у него на душе, но он крайне чувствительная натура». Вот и теперь Гет тоже взял себя в руки. Улыбнулся и сказал:

– Ага. Давно пора.

Олуэн указала на дверь ванной по другую сторону коридора.

– Душ там. Мы установили душ, – добавила она, будто извиняясь.

– А от розовой ванны избавились?

– Ты что?! Это ведь почти как экспонат из «Барбикана»[71] – ни в коем случае! Полотенца на полке. Можешь пойти первым. Думаю, разберешься.

Теперь они оба были чистыми, низкое солнце за окном висело ярким фоном для синих силуэтов деревьев, небо над озером накачивалось сумеречной прозрачностью, вода была словно гладкое олово. Играла «(Don\'t Fear) The Reaper»[72], и Олуэн готовила мидии – которые Гет еще никогда не ел и на которые смотрел с недоверием. Он немного расслабился, да они оба расслабились, и она убеждала себя, что это – хорошо. Это – дружба. На его месте могла бы быть Миранда, или Тони, или Аша. Даже тот факт, что ее к нему влекло, можно было не принимать во внимание. Ее часто влекло к людям. Она – живой человек.

Гет провел указательным пальцем по тачпаду ее ноутбука.

– Что это – самодельная подборка софт-рока?

– Специально для тебя, детка.

Гет прищурившись посмотрел на экран.

– А неплохой набор, некоторые просто огонь. – Он допил вторую Stella.

– В холодильнике есть еще.

– За рулем.

– И что? Давай решать проблемы по мере поступления.

Они ели на веранде. К тому моменту, как linguine alle cozze[73] были готовы, настал час, который фотографы называют синим: все вокруг переливалось разными цветами. Показались летучие мыши. Они. Они напились. Они дружили. Они здорово умели дружить. Они были из тех друзей, которые нет-нет да и перекинутся случайно сорвавшимся наэлектризованным словом; нет-нет да и уловят в сказанном дополнительный смысл, обменяются долгим неблагоразумным взглядом, и воздух между ними затрещит и сделается сладостно плотен, и она почувствует, как напряглось и насторожилось тело, – пока одному из них не хватит сознательности отвести глаза, – но даже после этого еще секунду-другую сохранится в теле боевая готовность, а в глазах – отпечаток его взгляда, но они – дружили. И после ужина, после того как были отставлены в сторону глубокие тарелки и большая кастрюля Le Creuset (кастрюля еще ее бабушки, сама Олуэн никогда не была достаточно практичной, чтобы купить себе новую) наполнилась пустыми ракушками, липкими от вязких остатков чили, чеснока, петрушки и мутного вина, Гет свернул самокрутку, а она достала блок из двадцати пачек Camel, и они закурили, притихнув и наслаждаясь мягким шипением сигарет и тем, как вспыхивает серебром в лунном свете дым. Вдруг – шорох, и что-то хрустнуло в лесу. Какое-то движение преобразовалось в звук.

– А, – сказал Гет. – Опять Йестин.

Олуэн села выпрямившись.

– Йестин?

Он выдохнул тонкую лиловую струйку и прищурился, как актер из вестерна.

– Ты не помнишь? Йестин? Тогда – на Рождество?

– А, – она выдохнула с облегчением, сообразив, что он шутит. – Ну да. Тогда.

Он затушил окурок о пивную крышечку.

– Когда – тогда?

– Знаешь, я думаю, это та самая лиса. Ты ее когда-нибудь видел?

– Прикольно, что ты говоришь «та самая лиса», как будто она тут только одна. Их тут, может, стая. Целая семейка маленьких пушистых садистов.

– Мне ужасно хочется ее увидеть. Хочу ее снять для фильма. Я даже думала купить себе такую, знаешь, инфракрасную камеру, как в «Сельских делах», но постеснялась. Ну и вообще, в этом есть что-то нездоровое, да? Как будто у меня тут система видеонаблюдения.

– Ну, без этой штуковины тебе ее ни за что не увидеть. Это тебе не Лондон. За городом диких животных теперь не встретишь. Разве что в расплющенном виде на обочине. Хочешь, я ее для тебя собью?

– Гетин!

Он снисходительно улыбнулся:

– Да я шучу, а ты что, поверила, cariad? Считаешь меня окончательным дикарем? Ведь этих ублюдков даже есть нельзя.

Олуэн поморщилась и, переведя дух, сказала:

– Ты всегда произносишь «Лондон» так, как будто это что-то нелепое.

– В смысле?

– Ну, с той же интонацией, с какой в редакции Daily Mail наверняка произносят слово «политкорректный».

Гет пожал плечами.

– А ты считаешь, что я способен для смеха убить животное.

– Нет. Ты это сам придумал.

– Так что ты имела в виду под «тогда»?

– Гет, ты же сам знаешь, что я имела в виду.

Он ничего не ответил и спустя минуту, которая по ощущениям длилась дольше, чем на самом деле, отодвинул стул и начал убирать со стола.

Он вытряхивал ракушки из-под мидий в мусорное ведро на кухне. На контрасте с лунным сиянием на веранде здесь все казалось неестественно ярким и четким. Теплый, желтый свет ламп был почти невыносим.

– Может, я их сразу вынесу? Они же, наверное, протухнут.

– Я сама вынесу. Перестань наводить порядок.

– Нет, я должен помочь. Я вообще ни хрена не сделал. Кстати, паста была просто супер. Спасибо. – Он поставил кастрюлю обратно на одну из конфорок. Повернулся к плите спиной, привалился к ней и убрал волосы со лба тыльной стороной ладони. – Хотел попросить у тебя прощения, знаешь. Ну, по поводу того. Того, как тогда получилось.

– Гет…

– Нет, серьезно. Я повел себя как мудак. Просто… – Он посмотрел мимо нее в открытое окно над мойкой. – Просто не смог, понимаешь?

– Слушай, столько лет прошло. Я уже и забыла, – соврала она.

– А я не забыл.

Пока они были на веранде, музыкальная подборка, всеми забытая, продолжала играть сама по себе. Теперь началась новая песня: печальный синтезатор, стук перекрестной палочки по ободу малого барабана, гитарный рифф, который всегда напоминал ей звук поезда, а точнее товарняка, который мчится вперед по бескрайнему американскому простору, под бескрайним американским небом.

– Знаешь, я всегда слушал эту вещь по дороге из города в деревню. Мне казалось, что она про нас с тобой.

Олуэн улыбнулась.

– А-а-а, какая пошлость!

Она не стала ему говорить, но эта песня, пусть и ужасно избитая, ее тоже всякий раз волновала до глубины души.

– Ну, это сексуальная песня.

– Это очень сексуальная песня, – согласилась она.

Гет впервые с тех пор, как извинился, посмотрел ей прямо в глаза, и она почувствовала, как резко вошел в нее воздух на вдохе, как он распространился по всему телу. Гет отделился от плиты. Направил Олуэн спиной вперед к кухонной столешнице, и куда опаснее, чем его вновь обретенная физическая доступность (левая ладонь на бедре у Олуэн, движения в такт медленному биту песни, жесткий шов джинсов врезался ей в кожу, когда он, легко толкнувшись коленом, раздвинул ей ноги), был его взгляд – прямой, неподвижный, ясный и понятный. Он обхватил ее лицо ладонью.

– Как думаешь, еще раз что-то изменит?

Он вдавил подушечку большого пальца ей в щеку.

Она подумала: а ведь как это верно – грех уже совершен. С точки зрения морали это будет совершенно нейтральный поступок.

2017

С тех пор он стал приезжать каждый день ближе к вечеру – после того, как заканчивал работу в Брин Хендре. В первый раз они едва перекинулись несколькими фразами. Она писала, сидя за маленьким столиком на веранде, и услышала у подъездной дороги мотор, напористый и грубый – ни с одним другим не спутаешь. Олуэн старалась всем своим видом – позой, выражением лица – изображать безразличие, но на самом деле тело ее натянулось, как тетива, в предвкушении. Она услышала, как Гет окликнул ее по имени (даже звук его голоса возбуждал ее), и пошла к ступенькам, спускающимся к дорожке, – будто его появление было для нее сюрпризом. Он преодолел ступеньки в три широких шага (как будто вальс, подумала она) и тут же крепко сжал ее в объятиях.

– Я постоянно думаю о том, что тогда произошло, – сказал он, и обоим стало понятно, что это произойдет опять.

* * *

Она завела привычку звонить Джеймсу сразу, как только оставалась одна. Он каждый раз говорил что-нибудь вроде: «У меня в пять разговор с Франкфуртом, давай попозже поболтаем?» – но ей просто хотелось услышать его голос. Просто хотелось напомнить себе, что он по-прежнему здесь, что ничего не изменилось, что она не стерла свою реальную жизнь, что все происходящее – нереальный и приятный сон. Все происходящее – временно.

* * *

– Можно я тебя как-нибудь сниму?

– Ты прикалываешься?

Гет ухватился за край причала, подтянулся и выбрался из озера, отражая лучи заходящего солнца. Влажные волосы облепили голову. Снова был понедельник, значит, это длилось уже больше недели. Днем в субботу он вызвался построить жаровню для барбекю, и Олуэн наблюдала за ним из шезлонга, притворяясь, будто читает газету, и предаваясь абсурдной фантазии на семейную тему. Она запекала на гриле форель. В воздухе пахло дымом, сосновой хвоей, чесноком и фенхелем. Гетин, обвязав талию полотенцем, подскочил к ней.

– Зачем тебе понадобилось меня снимать?

Он поцеловал ее в шею, и это по-прежнему было для нее ужасно непривычно, и его поцелуи отдавались в кончиках пальцев, в подушечках ног.

– Я же тебе говорила: я собираю что-то вроде мудборда из визуальных идей для нового проекта.

– А какое я имею отношение к твоему новому проекту?

– Никакого, – соврала она.

– Я думал, фильм будет про какого-то типа, который залезает на Кадер-Идрис и проводит там ночь.

– Так и есть.

– А ты уже решила, он спускается оттуда безумцем или поэтом?

– Это строжайший секрет.

Он поднял ее руку над головой, пробежался губами по бицепсу.

– Лично я никогда туда не полез бы.

– Почему?

– Ну, во-первых, там можно отморозить себе яйца. – Он обхватил ее бедра. – А во-вторых, я, типа, суеверен.

– Ты суеверен? Ведь ты же считал, что все эти сказки – полный бред!

– Ну да. Но тут ведь как. Мне в последнее время не слишком везет. Так чего зря напрашиваться на неприятности, если в этом нет необходимости? – Он подхватил горсть чипсов из миски, стоящей рядом с жаровней. – М-м-м. Элитные чипсы. Ну а вообще, зачем тебе меня снимать? Для этого твоего мудборда.

Она не думала, что он станет задавать так много вопросов. Обычно людям нравится, когда их снимают.

– Просто чтобы сохранить твой голос. Твои выражения. Может, ты мог бы чего-нибудь наговорить – про свою жизнь, про город. Чтобы у меня был пример того, как этот парень должен разговаривать.

– То есть я для тебя что-то вроде животного в зоопарке, да?

Она почувствовала напряжение в плечах. Гет выпустил ее из объятий и отошел к столу. Сел и начал скручивать сигарету.

– И что же, ты мне за это заплатишь?

– Да, конечно. Ясное дело, мне бы и в голову не пришло просить тебя сделать это бесплатно. Обязательно заплачу.

Тут она заметила, что он смотрит на нее с усмешкой.

– Да я прикалываюсь. – Он засыпал еще одну пригоршню элитных чипсов себе в рот. – Но имей в виду, я стесняюсь камеры.

* * *

Джеймс присылал сообщения с расписанием поездов, писал, как сильно он по ней скучает. Скинул ссылку на песню «My Old Man»[74] и сказал, что кровать у них дома – слишком широкая и сковородка в самом деле чересчур большая.

* * *

Несколько раз случалось так, что тонкая пелена, разделявшая две реальности, прорывалась. Олуэн показывала Гету что-то в своем телефоне, и вдруг устройство начинало сотрясаться у нее в ладони, охваченное звонком Джеймса. Она блокировала экран, и Гет говорил (и в голосе появлялось что-то жесткое и чужое): «Если хочешь, можешь ответить. Думаешь, я с замужними никогда не встречался?» Иногда он подолгу молчал, и Олуэн страшно злилась на него за то, что весь груз разговора он вешает на нее. Иногда он вдруг необъяснимо замыкался в себе – и тогда это совсем не было похоже на времена их юности. Олуэн старалась не думать об этом слишком много (она старалась вообще ни о чем не думать слишком много), но молчание с каждым разом становилось все тяжелее. Все продолжительнее. Как-то ясным вечером они гуляли, она рассказывала смешную историю, а Гет никак не реагировал, и поэтому рассказывать было довольно мучительно. Вдруг он остановился перед деревом.

– Этот ясень надо срубить.

Олуэн не то чтобы замечала это дерево раньше, но сейчас ей вдруг стало его жаль.

– Вот этот? Почему? Он такой большой и, наверное, суперстарый?

Гет пожал плечами:

– Ага. Но судя по всему, поражен болезнью, называется суховершинность. Тебе надо от него избавиться, пока болезнь не распространилась.

Олуэн не знала, что такое суховершинность, но звучало неприятно.

– Она может распространиться? И это опасно?

– Не беспокойся, любовь моя, ты ее точно не подхватишь.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, начать с того, что ты – существо другого вида.

– Смешно.

Он указал на верхние ветви.

– Вот, посмотри туда. Листьев совсем нет. – Он подтянул к ней одну из нижних веток. – А на эти посмотри. Тут внизу еще много листьев, но они все постепенно коричневеют. Это такая разновидность грибка.

Олуэн поморщилась. В слове «грибок» было что-то физически отталкивающее. У нее возникло ощущение, будто Гет дотрагивается до чего-то заразного. Дерево с его лысеющей кроной и голое белое небо над ним вдруг резко перестали быть чем-то непримечательным и безобидным и обрели зловещую значительность, и Олуэн подумала: интересно, сколько еще деревьев – бархатных синих силуэтов, которые сейчас, после заката, размыты и кажутся нереальными, – заражено, сколько яда успело проникнуть в корневые системы, в почву, в темные подземные ходы, куда она не умела заглянуть?

– Ты можешь это сделать?

– Могу, конечно. Без проблем. Сделаю на выходных.

Морщинки у его глаз стали глубже, и Олуэн поняла, что эта мысль доставляет ему удовольствие.

– Мы тебе, конечно же, заплатим, – сказала она и тут же пожалела о множественной форме.

Гет по-прежнему не сводил глаз с тонкой и податливой юной веточки, которую держал в руке. Он пощупал умирающие листья, потер большим пальцем по гладкой новенькой ветке. Кивнул.

– Хорошо. Спасибо.

* * *

Олуэн не умела хранить секреты и примерно через неделю после того, как ей пришлось отказаться от Миранды в роли доверенного лица, она позвонила Тони и провисела на телефоне сорок пять минут, почти проговорившись. Тони был более надежным вариантом. Он не был замужем за лучшим другом Джеймса, с которым они еще в детский сад ходили вместе. Тони вообще не одобрял ни Джеймса, ни тем более моногамию: «Plutôt mourir»[75], – сказал он Олуэн в день ее свадьбы. Они долго говорили о фильме. Какое-то время обсуждали приятельницу общих знакомых, которая только что заключила шестизначный договор на публикацию романа: Тони роман читал и презрительно отзывался о нем как о «косплее рабочего класса».

– Это потому, что она ирландка, – говорил он. – Люди думают, что она из рабочего класса, но это не так, просто она ирландка!

Олуэн представляла себе, как выразит словами то, что с ней происходит. «Я встретила свою первую любовь, и мы опять трахаемся». «Я минимум пять раз в неделю сплю с парнем, в которого была влюблена в юности». «Я начинаю влюбляться в Гетина». Нет, это не влюбленность. Секс и влюбленность – не одно и то же.

– Она училась в частной школе, клянусь.

Тони все говорил, и Олуэн поняла, что не хочет ему ничего рассказывать, не хочет все опошлять, – а еще она поняла, что подобные сомнения вряд ли возникли бы в отношении человека, с которым просто спишь, поэтому она сказала себе, что молчит о происходящем просто из чувства самосохранения. Она сказала себе, сказала себе, сказала себе.

* * *

– Снимай платье, – сказал Гет.

Она засмеялась:

– Что-что?

– Снимай платье.

Его голос звучал бесцветно, и сам Гет был не похож на себя. Олуэн почувствовала, как тело отзывается на его слова. Слова были горячей жидкостью, покрывающей ее кожу. Она расстегнула пуговицы, одну за другой, повела плечами, сбрасывая платье.

– Иди к кровати. Опускайся на пол, на колени. Ну, давай. И закрой глаза.

Она услышала, как он подошел сзади. Услышала, как расстегнул молнию на джинсах. Он прижался к ней всем телом и обхватил рукой ее горло.

– Нам не следует этого делать, правда?

Она согласилась – да, не следует.

– Но тебе это нравится, да? Ты этого хочешь?

– А-га.

Он сжал ее горло чуть сильнее.

– Ты что? – проговорила она.

– Я так хочу.

Он скользнул ладонью назад, к затылку и сжал в кулаке ее волосы.

– Я делаю тебе больно?

– Немножко, – едва слышно прошептала она.

– Хочешь, чтобы я остановился?

– Не останавливайся.

Он положил руку ей на талию, сначала сбоку, потом скользнул вперед, к животу, и ниже – между ног.

– Черт, как ты намокла, – выдохнул он.

Он разжал руку, сжимавшую ее волосы, накрыл ладонью ее лицо, затолкал два пальца в раскрытый рот и издал низкий стон, когда она провела языком вверх-вниз по одному из пальцев: точно так же она делала, когда ему отсасывала, – она знала, что ему это нравится. Отдернул руку.

– Скажи, что ты хочешь меня больше.

– Больше?

– Больше, чем его.

Это ведь была игра, поэтому она сказала, что хочет его больше всех. Больше, чем кого-либо.

– Я хочу тебя больше, – сказала она.

* * *

– Сейчас лучше, чем было раньше, скажи?

– Надеюсь, – отозвалась она, упираясь подбородком ему в грудь. – Хотелось бы думать, что за эти годы я чему-нибудь да научилась.

– О да, научилась.

Она шлепнула его.

– Что? Я вообще-то и раньше не жаловался!

Она расплылась в улыбке. Казалось, все ее тело целиком состоит из эндорфинов; это наверняка было хорошим признаком, потому что доказывало: происходит нечто физическое, химическое, контролируемое.

Они пошли на кухню.

– В холодильнике пиво, – крикнула она, пока сама пошла выбирать пластинку. – А в буфете есть виски и джин.

Она не стала заморачиваться перечислением всего остального, что у них было, назвала только те вещи, которых, как она думала, ему может захотеться. На днях, когда она налила Гету порцию хвойного о-де-ви[76], который Джеймс привез из недавней поездки в Торонто, он рассмеялся ей в лицо.

Она листала стопку пластинок. Она ставила винил вместо плейлистов в Spotify, когда чувствовала, что момент требует особой торжественности. Ей хотелось выбрать что-нибудь такое, что продемонстрирует ему, насколько она стала искушенной, насколько взрослой. В идеале хорошо бы найти что-то, чего он наверняка не знает.

– Тебе нравится Элис Колтрейн? – крикнула она. – Или, может, Каэтану Велозу?

Он не ответил ни на то, ни на другое, поэтому Олуэн выбрала совершенно третье – поставила The Smiths, чтобы напомнить Гету о том времени, когда они были юными, и о том лете, когда он переписал у кого-то этот альбом на кассету и заставлял Олуэн слушать ее на бесконечном повторе, когда они катались на его стареньком «Фиате». Открывающие такты «Reel Around the Fountain»[77] тоже не вызвали у него никакой реакции, и, когда она подняла взгляд от вертушки, Гет стоял перед холодильником в явном оцепенении. Дверца была закрыта.

– Что ты там увидел? – спросила она.

Она подошла к нему сзади и обняла за талию. Гет смотрел на открытку с Вестминстерским мостом.

* * *

Цапля сидела на противоположном берегу озера. Небо в начале вечера было того же жемчужно-серого оттенка, что и ее оперение, и лучилось закатом. Они сидели на веранде, захватив с собой бутылку скотча. Озеро было неподвижным и непрозрачным, в лесу – тишина, лишь изредка хрустяще шелестела листва. Гет щелкнул зажигалкой – и щелчок посреди этого покоя прозвучал точно взрыв.

– И другие были?

– Другие что? Открытки?

– Что угодно, – сказал он, и слова сморщинились вокруг сигареты, зажатой у него между губ. Он выдул облако дыма и глотнул виски. – Больше ничего странного не происходило? С тех пор, как ты сюда приехала.

Олуэн ломала голову, стоит ли рассказать ему про пивные бутылки и пепельницу, и решила, что стоит, потому что ей хочется увидеть, как он отреагирует, проверить его.

– Было кое-что, – сказала она. – Но это так, ерунда.

– Что именно?

Виски обожгло заднюю стенку горла, и она сказала:

– Пару недель назад мне ночью не спалось, и я вбила себе в голову, что тут кто-то был.

– В доме?

– Нет. Не совсем. Ну, типа, прямо рядом с домом, вот тут.

У него непроизвольно раскрылся рот.

– Но потом я решила, что, наверное, мне это приснилось. И когда я проснулась, все было в порядке, как обычно.

– Ага. И все?

– Не совсем. Потом…

– Потом – что?

– Потом я утром вышла на веранду, и вон там на столе стояло две пустых бутылки из-под Stella.

– Чего?!

– Да, это было жутковато.

– Они точно были не твои?

– Конечно, не мои. Уж, наверное, я бы запомнила?!

Он закрыл глаза. Выругался. Откинулся на шезлонге.