Вода. Смена плана.

– Давай начнем с чего-нибудь простого.

Он опирается спиной о деревянный столбик причала, куда взобрался специально для видео. Улыбается ей, изображает уверенность.

– Простого вроде чего?

– Ну, не знаю. Назови свое полное имя.

Усмехается.

– Гетин Райан Томас.

– О Боже, я про Райана совсем забыла.

– Что не так с Райаном? Хелена.

– Ты помнишь про Хелену?

– Я помню все.

Тот самый его взгляд, пробирающий до глубины души. Секунду он удерживает этот взгляд, а потом пытается обезвредить его смехом.

– Расскажи, как мы познакомились, – говорит она.

– Ты серьезно?

– Только не говори, что как раз этого ты не помнишь.

Брови ползут вверх, взгляд – на нее.

– Ага. Ладно.

Он лезет в карман за табаком, чтобы собраться и сосредоточиться.

– Курить разрешается?

– Мы же не в школе.

Задирает подбородок.

– Ага. Хорошо.

Достает листочек из пачки Rizla.

– А ты помнишь?

– Конечно, помню.

– Что ты тогда обо мне подумала?

– Это я у тебя беру интервью.

Он ждет ответа.

– Ладно. Ты мне понравился. Это же понятно.

– Что, еще тогда, когда ты была такой мелкой?

– Мне было двенадцать, когда вы с Талом начали дружить.

Он качает головой, изнутри упирает язык в щеку.

– Не-е, мы с тобой познакомились до этого. Ты, видимо, не помнишь, да?



Смена плана. Возвращение на его лицо. Дым.

– Расскажи мне немного про город.

Он уже пообвыкся. Получает удовольствие. Тот самый Гет, который так классно читал вслух, когда был маленьким; которого в школе вечно выталкивали на сцену, если надо было прочитать стихи.

– Что ты хочешь узнать про город?

– Дело не в том, что я хочу узнать.

В глазах вспышка.

– Где ты родился?

– В Лланелви.

– Разве не в Сент-Асафе?

Он фыркает.

– Ну ты даешь, cariad! Лланелви – это его валлийское название. Пора бы знать.

– Ой. Ну, то есть ты тоже родился в больнице имени Генри Мортона Стэнли? Как и я.

– Угу.

– И что ты думаешь про Генри Мортона?

– Да в общем-то ничего.

– А ты знаешь, что он был, типа, жесткий империалист? «Доктор Ливингстон, я полагаю?»

– Не удивлен.

– И когда же ты родился?

– В семьдесят девятом.

Небольшая пауза перед следующим вопросом.

– Какая песня была главным хитом в год, когда ты родился?

– Слушай, погоди-ка. Опусти эту штуку…

Он наклоняется, в объективе внутренняя сторона его ладони. Протестующий писк, а дальше ужасно много пустой пленки, на которой просто доски причала и небо под ними. Хихикание. Человеческие звуки: нежность. Ни с чем не перепутаешь. Да. О Боже, да, вот так. Да. Потом он сам берет камеру в руки. Снимает ее.

Хотя его самого в кадре нет, в его голосе слышна блаженная улыбка. Олуэн тоже улыбается, как улыбаются те, кто влюблен.

– «Message in a Bottle», The Police.

– Расскажи про своих родителей, – говорит она на следующей кассете.

Уводит глаза в сторону.

– Ну, мою маму ты знала, так?

Впоследствии она пожалеет, что настояла на этой теме, хотя материал получился просто отличный. Когда он говорит о родителях, убирается какая-то защита, последний отрезок разделяющего их расстояния. Она думает о том, насколько прекрасна эта достигнутая близость, но не принимает во внимание, что подобную близость уже не отменишь.

В тот раз после первого сеанса съемки Гет трет глаза, сухие, но розовые от усилий их таковыми сохранить.

– Вот черт, – говорит он. – Не ожидал. Господи.

Он встает и тут же снова садится, опять выдавливает из себя смех.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

Она чувствует себя гипнотизером.

Он закрывает лицо руками, ей слышно его дыхание за ладонями.

– Ага. Давай.

Когда она возвращается из дома, он сидит на том же месте.

– Извини. Так стыдно. Не знаю, чего это на меня нашло.

Она садится рядом. Опускает голову ему на плечо. Он дышит через рот и выглядит смертельно усталым. Хватает ее руку, вдавливает свой большой палец ей в ладонь и говорит:

– Ты ведь знаешь, что я тебя люблю, да?

У нее такое чувство, будто в горле камень. Она отвечает:

– Знаю.

Часть третья

Безумец или поэт

2017

В течение двадцати минут она позвонила ему три раза. Когда набрала номер в четвертый раз, четыре минуты спустя, его охватила неясная паника, которую он расценил как тревогу за ее жизнь, поэтому, ненавидя себя за это, взял трубку.

– Олуэн, – сказал он.

Было без десяти двенадцать. Он высунулся из окна спальни и ощутил голой кожей прохладу. Улица была пустой и тихой, луна светила подобно прожектору: едва глаза Гетина привыкли к ночи, все вокруг стало по-лунному голубым.

Он снова произнес ее имя. На другом конце было слышно ее дыхание – рваное, неровное. Он надавил ладонью на внешний карниз. Спросил, все ли с ней в порядке.

Она назвала его по имени. Она то ли плакала, то ли пыталась не заплакать.

– Я все просрала, – сказала она. – Это была ошибка.

Он закрыл глаза. Почувствовал, как в груди что-то съежилось. Хотелось сказать ей, после долгих недель молчания, что он не сможет пройти через это снова.

– Я тебя люблю, – сказала она.

Он пошатнулся.

– Я в Италии. С Джеймсом. Я люблю его, но это другое. Теперь я это знаю. Только ты. Я все продолбала. Я все это время ошибалась. Я люблю тебя.

Он ничего не сказал. Не мог говорить.

– Гет, – она пыталась выровнять дыхание, – пожалуйста, скажи, что еще не поздно. Скажи, что ты все еще меня любишь.

Он вдавил основание сжатой в кулак ладони в лоб.

– Я вела себя как идиотка, но я думаю, что это даже хорошо, потому что это дало мне понять, что я… – Она перестала говорить и теперь уже просто плакала.

Он застонал. Произнес ее имя.

– Пожалуйста, скажи, что еще не поздно. Скажи, что тоже любишь меня.

Он посмотрел на единственный фонарь за окном и вспомнил, как она стояла там, когда все это начиналось.

– На самом деле всегда был только ты, – сказала она. Голос сорвался, но она продолжила: – Пожалуйста, не молчи.

Он хотел сказать, что ненавидит ее, но уже чувствовал, как ее слова проникают в него подобно наркотику. Пришлось приложить усилия, чтобы голос не дрожал.

– Я думал, ты уже никогда не позвонишь.

– Я знаю.

Он чувствовал, как расстояние, которое он несколько недель старательно прокладывал между ними, сокращается, чувствовал, как его притягивает к ней как магнитом.

– Ты должна пообещать мне, что это по-настоящему. Если правда хочешь на это пойти.

– Это по-настоящему. Мы летим обратно послезавтра. Только ты. Всегда был только ты.

Он рассмеялся.

– Я понимаю, это будет непросто. Ты же знаешь, что дом не мой, да?

Он помотал головой.

– Мне плевать на дом. Олуэн, если мы хотим это сделать, то пути назад нет.

Он мог поклясться, что слышит, как она улыбнулась.

– Мы хотим это сделать, – сказала она. – Хотим. Я тебя люблю.

Теперь он смеялся уже во весь голос. Теперь его руки и ноги казались невесомыми. Он еще раз спросил, правда ли это.

– Это правда, – сказала она. – Это правда.

2017

В лондонской квартире Олуэн почти не обращала внимания на бумажную почту. Счета оплачивал Джеймс, недвижимостью владел Джеймс, и, в то время как Олуэн доставлял удовольствие настоящий, физический шопинг и она остерегалась интернет-консьюмеризма, Джеймс покупал вещи онлайн, поскольку в те часы, когда большинство магазинов было открыто, он почти всегда работал. Вот почему, когда они перетащили через порог чемоданы, оба охваченные тем особым видом раздражения, которое вызывает в нас путешествие на самолете, стопку писем и свертков, скопившихся на придверном коврике за время их отсутствия, подобрал именно Джеймс.

– Тут что-то есть для тебя, – сказал он, бросая на кухонную столешницу несколько открыток. – О, и посылка!

Олуэн не могла на него смотреть. Двое суток, минувшие с тех пор, как она приняла решение, она была не в состоянии наблюдать его до боли знакомые черты; прямой нос, квадратный рот, «лицо Кеннеди-младшего, манеры старых кинозвезд», как любил говорить о нем Тони. Утром в аэропорту Кальяри она сидела на своем чемодане под стеной с объявлениями и смотрела, как он ест аномально дорогой панини с мортаделлой, и у нее было такое чувство, будто воздух, который она вдыхает, ее вот-вот задушит; она даже не смогла сделать ни одного глотка эспрессо, который он ей купил. И дело было, как всегда, не в том, что она не любит Джеймса.

Шел одиннадцатый час: он едва разложил по нужным ящикам свой багаж, упаковал в практичный рюкзак костюм, надел велосипедные шорты и помчал на работу «зачекиниться». Олуэн старалась сосредоточиться как раз на этом – на разных мелочах, которые ее раздражали: демократичная дорога на работу, корпоративный жаргон. Она не мигая смотрела на входную дверь, которая с щелчком захлопнулась за ним, и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. В дýше она впервые позволила себе расплакаться. Это не принесло того облегчения, на которое она рассчитывала. Она послала сообщение Гетину: мы должны сделать это как можно скорее. Она не стала добавлять: пока я не передумала. Ее мозг был настолько изнурен усилиями, прилагаемыми, чтобы ничего не чувствовать по поводу принятого решения, что, как только она сумела наконец подобрать себя с пола и одеться, Олуэн вышла из квартиры, не взглянув на почту, которую Джеймс оставил для нее на кухонном столе.

* * *

– Кстати, ви́на, которые у них тут по бокалам, очень приличные. Мы с Имо брали бутылку этого шенена, когда были здесь в ее день рождения, и ну реально… – Том сложил пальцы в жесте, который во всем мире понимают одинаково: «изумительно вкусно». – Вообще невероятно, что сегодня его наливают по бокалам. Наверное, какой-нибудь официант откупорил бутылку по ошибке.

С тех пор как Том, новый исполнительный продюсер Олуэн, поработал над безумным артхаусным фильмом о закулисной работе одного нью-йоркского ресторана и AnOther Magazine описал это как «\"Кухонные секреты\" в объективе горячечного бреда Феллини», он завел отвратительную привычку вести себя так, будто ему доподлинно известно, как устроена ресторанная индустрия.

– А потому нам следует заказать целую бутылку – учитывая, какой у нас потрясающий повод. – Он просиял. – Сценарная заявка просто шикарная. Ты реально отожгла.

Олуэн была как в тумане. Не надо было ей соглашаться на ланч в день прилета, но, когда Том предложил альтернативную дату, она спохватилась, что в ее распоряжении не так уж много времени.

– Правда?

– Слушай, да я в полном восторге! Ничего подобного еще не встречал. Серьезно. Так самобытно. Обычно я не большой поклонник нелинейного нарратива, но, по-моему, в данном случае все вполне доступно. И, помимо формы, это ведь такая трендовая вещь. Фольклорные хорроры сейчас в топе, к тому же ты так ненавязчиво добавляешь всю эту историю про классовые разногласия, да еще и политика у тебя там есть! Я в шоке. И что, все это прямо правда?

– Правда?

– Ну, в восьмидесятых в Уэльсе что, реально сжигали летние дома?

Она склонила голову набок.

– Да.

– Твою мать. Охренеть. Не, серьезно, я вообще про это не знал. Кто бы мог подумать, чтобы валлийцы, они ведь такие… безобидные? Ну, типа, шотландцы – те прямо топят за независимость, и у них есть эта, ну как бы идентичность национальная и все такое. Ирландцы тоже – слушай, ну понятно, мы им круто подгадили, трудно в чем-то винить бедолаг.

Официант с внешностью модели и с татуировкой в виде схематичного изображения опрокинутого бокала с вином, подлил им в стаканы корсиканской газировки. Его тщательно выглаженная рубашка с пуговицами на уголках воротника была изготовлена из такого качественного хлопка, что Олуэн захотелось протянуть руку и пощупать ткань, сжав между большим и указательным пальцами. Она позволила Тому заказать за нее – сама она едва уяснила смысл слов в написанном от руки меню. Он вроде бы на секунду смутился из-за того, что в таком случае его могут счесть плохим феминистом, но тут же с энтузиазмом послушался и заказал моллюсков с морсильей[84] в мансанилье[85] и сразу за ними – улитки по-бургундски в персияде[86].

– А свинина к вам откуда поставляется? – спросил он.

– Из Линкольншира. Средняя скороспелая белая.

– О, дружище, это просто супер. Отлично, тогда мы возьмем свиную вырезку с шотландскими лисичками и щавелем. И, может, хека? Обожаю к нему солерос[87]. Он так приятно жуется.

Официант доброжелательно улыбнулся. Когда он ушел, Олуэн сказала:

– Ну ведь если бы этого на самом деле не происходило, я вряд ли решила бы взять это в качестве контекста, правда?

– Извини?

– Восьмидесятые.

– А. Ну да, да, конечно. Послушай, ну это в любом случае просто кайф. Мне нравится, что оно там у тебя просто зловеще маячит где-то на фоне, и фильм на самом деле как бы совсем и не об этом. Думаю, это классно сработает. К тому же будет очень полезно для привлечения финансирования – ну, сама понимаешь. Может, удастся стрясти деньжат с Уэльса.

Принесли вино. Олуэн подержала его на языке, не глотая: нотки дуба, цитрусовых и персика.

– Возможно, это звездный час для валлийцев, – мечтательно произнес он.

Она прислушивалась к звукам, которые создавали фон для его пустой болтовни: к другим голосам, которых было так много, что слова теряли смысл; побрякиванию столовых приборов и фаянса; плеску воды, разливаемой по стаканам; к шагам официантов по паркету; изысканно приглушенным отголоскам подборки Джона Колтрейна, которую потихоньку, едва заметно, разбрызгивали колонки стереосистемы. Гладкие линии бара отсвечивали медью, кто-то попросил вина, которое было бы «длительной мацерации[88], но все-таки не слишком». Олуэн попыталась представить себе в этой обстановке Гетина. Интересно, как бы он себя повел – смутился бы или ощетинился?

– …и финальная сцена меня просто убила. Как он ведет за собой деревенских парней, и на них женские платья и лица выкрашены краской, и как они сжигают чучело полицейского. Получится жутковато. Такой, знаешь, оккультный ужас. Как ты вообще все это придумала?

Она проглотила вино, которое катала по языку.

– Откопала, когда собирала информацию. В основе – старинный народный обычай, который называется Ceffyl Pren. В переводе – «деревянная лошадь». Это был у них такой вид самосуда. Мужчины одевались в женскую одежду, чернили лица и вершили правосудие над теми, кто преступил моральный закон – ну, доносил, прелюбодействовал, воровал, плохо обращался с рабочими… Согрешивший подвергался ритуальному унижению на глазах у местных жителей. Типа, высшая мера позора.

Том кивнул.

– Потрясающе. И эта история с переодеванием – так круто!

Она вежливо улыбнулась.

– А лица надо будет выкрасить зеленым вместо черного – как теперь делают танцоры морриса[89].

– Хорошо, – согласилась Олуэн.

– Господи, я тебе вообще рассказывал о том, как в Оксфорде увлекался моррисом?

Олуэн выручил официант, который принес закуски. Том сдернул со стола салфетку и воскликнул:

– А какой ты аудиовизуальный ряд собрала! Для сценарной заявки необычно, но мы были в восторге.

При мысли о видеозаписях у Олуэн опять перехватило дыхание, и она забеспокоилась, что ничего не сможет съесть. Том поболтал остатками вина в бокале, в нем отразились лучики света.

– А кто этот парень в интервью?

Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы (в последнее время с ней это часто случалось) и пошире распахнула веки.

– Имо в него просто влюбилась. Так и вижу, как к нему выстраиваются очереди за автографом. Он актер?

– Ты показывал видео Имоджен?

Официант вернулся с корзинкой ароматного хлеба и спросил, как им вино. Том заказал еще два бокала «чего-нибудь похожего, но, может, немного поприкольнее», и Олуэн решила напиться.

– Где ты его нашла? Ричард Бертон поколения Х! Просто взгляд невозможно оторвать. А этот кусочек, где он начинает рассказывать о том, как умерла его мать, и у него прямо на лице отражается, насколько ему тяжело держать себя в руках. Боже. Неужели он правда не профи? – Том почесал бороду: признак, что у него появилась какая-то мысль. – А как ты смотришь на то, чтобы в фильме использовать побольше его личной истории? В сценарной заявке этого нет, но кое-что из того, что он говорит в интервью на твоих кассетах, например про отца… – Том изобразил, как бьет себя клинком в грудь, – и дальше, где он говорит про то, что его профессия постепенно исчезает… Я понимаю, что фильм в целом абстрактный, но ведь хорошая душещипательная история – это всегда беспроигрышно, согласна?

Олуэн поморщилась.

– Не знаю. Мне эта идея не очень близка. Фильм ведь вообще не об этом.

Том успешно выковырнул моллюска из раковины и сказал:

– А может, ему следует быть именно об этом? Я встречался с потенциальными спонсорами, и, честно говоря, всем интересно, чтобы ты хорошенько раскрыла этого главного героя… Конечно, нам не нужен фильм о страданиях рабочего класса, но, знаешь… может, добавить совсем немножечко страданий рабочего класса? Образность Николаса Роуга, предыстория, как у Кена Лоуча?

Она состроила гримасу.

– Я подумаю.

Протирая губы салфеткой, Том сказал:

– Да, обязательно подумай. Не хочу опережать события, пока еще нет окончательной договоренности, но при таком раскладе перед нами открываются потрясающие возможности. А финансирование нам точно понадобится.

Она старалась не думать об этом – о финансировании.

– Боже, чтоб я так жил. Улитки просто чума. И для окружающей среды какая польза.

Вообще о деньгах. О том, как они будут жить.

* * *

Когда она вернулась, Джеймс сидел за кухонным столом перед раскрытым ноутбуком. Он произнес ее имя, и Олуэн поняла: что-то не так.

– Ты сегодня рано, – проговорила она заботливо, бросая ключи на стол.

Он ничего не ответил, а когда она заставила себя встретиться с ним глазами, сказал:

– По-моему, тебе стоит присесть.

Ей показалось, она ощутила потрясение физически, – удар был невыносим. Она не хотела, чтобы он узнал об этом вот так, прежде чем она уйдет.

– Джеймс, – начала она осипшим голосом.

Он закрыл глаза.

– Послушай, не сердись на меня, но сегодня утром, когда я поднял с пола эти открытки…

– Открытки, – повторила она.

– Те, что прислали тебе, пока нас не было.

Джеймс подтолкнул карточки к ее краю стола.

– Я заметил, когда их поднимал, что на всех написано одно и то же, и мне это показалось странным.

Олуэн в оцепенении перевернула первую.

– Я подумал, что, наверное, это всё любовные записочки от твоего дровосека: они все были на валлийском.

Олуэн прочитала два слова, написанные слева от адреса.

– В общем, не сердись. Я понимаю, что это звучит безумно, ревниво и просто ужасно, но… Я вбил эти слова себе в телефон и потом на работе посмотрел на компьютере перевод.

Она перевернула следующую открытку, потом – следующую.

Джеймс понизил голос:

– Это означает «Убирайся домой».

Cer adre. Четыре раза. Рядом с ее лондонским адресом. Олуэн, не мигая и не произнося ни звука, смотрела на эти два слова. Джеймс решил, что она напугана и растеряна, и схватил ее ладони.

– Я слегка распереживался – и вернулся домой, чтобы перепроверить, действительно ли там написано именно это. А потом вспомнил, что была еще и посылка, так что, слушай, не сердись, но я ее вскрыл. Я волновался за тебя, поэтому… Понятно, это не оправдание, но…

– И что там?

Он встал из-за стола. Вздохнул.

– Знаешь, это, наверное, было бы смешно, если бы не было так охренительно жутко.

Вернувшись, он поставил перед Олуэн обувную коробку. Внутри лежала пластиковая кукла. Она была явно мужского пола: об этом свидетельствовали пластмассовые мышцы, черты лица, как у киногероя, и было что-то в холодных голубых глазах и в косом росчерке белоснежных неподвижных зубов. Глаза казались еще голубее, а зубы – белее, потому что кто-то выкрасил лицо куклы в черный цвет. Одета она была в клетчатое платье и фартук, кружевной чепчик и такую же шаль, а поверх чепчика крепился черный цилиндр. Одна из безволосых мускулистых рук была поднята в приветствии. Кукла улыбалась Олуэн. Джеймс протянул ей листок бумаги.

– Там лежало еще вот это, – сказал он.

Слова были на валлийском: Rydyn ni\'n dy wylio di.

Он покачал головой. И произнес таким мрачным голосом, как будто кто-то умер:

– Это означает «Мы следим за тобой».

2016

Забавно, что в итоге отвечать за все придется их дочери, ведь Йестин всегда винил в первую очередь Йейтсов за то, что вляпался в историю с Клайвом, потому что нисколько не сомневался: это именно они его сдали. Откуда же ему было знать, что на самом деле полицейские провели облаву в нью-эйдж-лагере рядом с Брином и кто-то из бродяжек (один из тех, кто еще совсем недавно принадлежал к среднему классу, жил в добропорядочном пригороде и пока не научился общаться с представителями закона) поклялся тем, кто руководил облавой, что все незаконное поступает от какого-то парня, живущего на ферме в Лланелгане. Надоумили Йестина на это тоже Марго и Дэвид – показали, насколько это просто. Йейтсы, при всех их грехах, были уж точно не из тех, кто стучит на своих, но Йестин-то этого не знал и поэтому много лет спустя, читая письмо от Олуэн, первым делом почувствовал отвращение, а сразу за ним – страх.

– Тут для тебя какое-то чуднóе письмо, – сказала Хав. Она как раз выходила. В кухне жарились свиные почки и стоял густой, отдающий мочой запах.

– Яйца еще минутку подержи на огне, – сказала она, – и бекон сегодня хороший, от Дава, так что смотри не сожги его на хрен.

Голос у Хав был усталым, и говорила она, глядя куда-то в плинтус. Йестин снял кепку и приложил ладонь ко лбу. Вчера, конечно, перебрал. Всего-то вышел во двор что-то доказать Данни – черт его знает, как тот вообще на ноги поднялся. Йестин подумал, терзаясь чувством вины, что теперь, когда Хав ушла на работу, можно раздобыть в холодильнике чем подзаправиться. Обычно у него действовало правило до полудня не пить, но похмелье и все такое. Он потянулся было к Хав, когда она протискивалась мимо в направлении входной двери.

– Ой, ych a fi, Йестин, не лезь ко мне, от тебя несет, как от чертова паба. Да еще эти твои вонючие почки, – сказала она и поморщилась.

Он отпустил ее руку.

– И чайник только что вскипел. Выпей чая, ради Бога. Мне пора бежать, опаздываю.

Когда их дочки выросли достаточно, чтобы о них не надо было заботиться, Хав выучилась на учительницу. Преподавала валлийский язык в профессиональном колледже. Она устраивала благотворительные встречи в пользу Макмилланского фонда поддержки раковых больных, два раза в неделю ходила на занятия зумбой, а по субботам встречалась с девочками в новомикарном кафе в городе. Еще она пела в хоре и волонтерила в школе Лланелгана – готовила группу детей к выступлению на фестивале Урдд Айстедвод. Примерно раз в месяц она ездила в Ливерпуль или Кардифф навестить одну из дочерей. Йестина таскать с собой она перестала – после инцидента во время матча Уэльс–Франция на последнем Кубке шести наций, и, честно говоря, дело было не только в позоре, а и вообще без него она вздохнула с облегчением. Женщинам все как-то легче дается, чем мужчинам, – подумал Йестин: по крайней мере, тем, которых он знает. Входная дверь захлопнулась за Хав.

– Ну пока тогда, – сказал он себе.

Подошел к плите проверить, как там завтрак, а потом – к холодильнику, где какое-то время стоял, положив ладонь на ручку дверцы, и убеждал себя, что даже открывать его не станет, а вместо этого пойдет сейчас прямиком к буфету, где хранятся чайные пакетики. Он ведь не алкоголик. У него не бывает галлюцинаций, он не ссыт в штаны, не просыпается в лихорадке – ну а если иногда и бывает, что в лихорадке, так это ведь не часто, и это просто потому, что он стареет. В наше время все, мать вашу, алкоголики. И у каждого какой-нибудь диагноз, разве не так? Нормальных проблем больше вообще ни у кого не бывает. У всех обязательно какая-нибудь клиника. Какой-нибудь -изм. Он рывком открыл дверцу. Левый нижний угол, где хранилось пиво, был непривычно пуст.

– Чертова сука.

Но это ничего, он все равно не собирался пить, просто ему этого хотелось, но ничего. Его вполне устроит чашка чая, просто хотелось взглянуть.

Он соскреб почки, бекон и яйца на тарелку, потом туда же отправил консервированную фасоль, которую Хав оставила рядом со сковородкой. Сделать ему тост она забыла, но на это у него сейчас не было сил, к тому же чересчур соблазнительны были запахи мяса – соленого, маслянистого, живительного. Йестин воткнул радио в сеть, но оно так заскрежетало, что он тут же снова его выключил. Что ему сейчас надо, так это поесть. Тишины – и поесть, а потом немного вздремнуть. Дела можно оставить на Данни. Дан – хороший парень. Йестин волновался за него, переживал, что с ним будет, когда его, Йестина, не станет. Если поступать по справедливости, то Дану надо будет выкупить дом у Хав и девочек. Как-то раз во время ссоры она сказала, что ей насрать на Брин Хендре. Что лично она продаст дом, как только Йестин откинет ласты, а если он будет продолжать в том же духе, добавила она со злорадством, то ждать осталось недолго. Он положил в прорезь, оставленную в яичнице ломтиком бекона, ложку бобов и уже приготовился все это проглотить, но тут заметил на краю стола стопку писем – верхним лежало то «чуднóе», которое упомянула Хав. Он потянулся за ним. Чудным она его назвала, как видно, из-за того, что имя и адрес на конверте были написаны от руки, как на нормальных старых письмах – таких, которых уже никто давно не пишет. Наверняка какая-нибудь благотворительная чушь, чего-то у него хотят выпросить, но все равно.

Движимый вялым любопытством, он отер нож о штаны и провел им под приклеенным клапаном конверта. Обратный адрес был лондонский.

«Уважаемый мистер Томас, – начиналось письмо. – Вы наверняка меня не помните, но мы встречались много лет назад, когда я была совсем юной и жила в Лланелгане. Думаю, вы знали моих родителей, Марго и Дэвида Йейтса». Йестин опустил вилку. Прищурился и вгляделся в бумагу, чтобы увериться: он не сходит с ума и там действительно написано именно это. Марго и Дэвид Йейтс. Ясное дело, он их помнил. Гондонов, которые сломали тебе жизнь, не забывают.

* * *

Он прекрасно помнил, как увидел ее впервые. Ему только-только исполнилось двадцать, а она была лет на десять старше. Стоял конец сентября, воскресное утро. Наверняка было еще очень рано, потому что они только закончили доить и отец вернулся в дом, чтобы подготовиться к походу в церковь. Йестин в церковь уже давно не ходил, так что после завтрака ему надо было как-то убить время, и он отправился на верхнее поле и зашел в рощицу на окраине участка. Там стояла мертвая тишина – отличное место для размышлений. Ему нравился аромат свежего утра: в это время года в воздухе пахло сыростью и грибами. Утро выдалось ясным: рассветная дымка рассеялась, оставив лишь прозрачный свет с мягкой кинематографической четкостью, которая, проходя сквозь деревья, наполнялась золотом. А это означало, что, когда он впервые увидел Марго, склонившуюся у корней лиственницы, с черными волосами, упавшими на лицо, от нее в буквальном смысле исходило сияние. Она выпрямилась и одарила его теплой улыбкой. Стряхнула грязь с голых колен.

– Доброе утро! – сказала она.

Голос у нее был нежный и хрипловатый. Произношение – аристократическое. Йестин почувствовал себя неловко из-за того, что ей вовсе не было стыдно, а ведь он застукал ее в таком месте, где ей быть не следовало. Он ощутил, как у него самого вспыхнуло лицо, а она просто стояла и улыбалась во весь рот, как свидетель Иеговы, заманивающий в свои сети.

– Bore da, – сказал он куда-то себе под ноги, смущенный прямотой ее взгляда.

– Чернику собираю, – сказала она и помахала пакетом супермаркета Sainsbury\'s, который держала в правой руке.

Он откашлялся.

– Вы разве не в курсе, что это частная территория?

Она как ни в чем не бывало ответила вопросом на вопрос:

– А я вас, кажется, знаю?

Сам-то он, конечно, знал, кто она такая: по голосу догадался. Он слышал, что в начале лета в старый дом доктора Гвина на окраине деревни вселилась необычная молодая пара англичан. Судя по всему, художников. Наверное, при деньгах, раз смогли позволить себе такое местечко – отличный викторианский дом из красного кирпича, лучший из трех имевшихся, с большой старомодной оранжереей. Он опять откашлялся. Ему было не по себе из-за того, что приходится говорить на английском; давно не практиковался.

– Это ферма моего отца. Брин Хендре. Надеюсь, вы ворота закрыли.

– Ах да! – обрадовалась она. – Я познакомилась с вашим отцом в пабе, когда мы сюда только приехали. Он чудесный.

Йестин нахмурился. «Чудесный» не казалось ему подходящим словцом для описания Клуйда Томаса.

– Но да, должна признаться, больше мы туда не ходили. Там очень живописно, но публика немного не наша.

Йестин представил себе старых фермеров, подпирающих барную стойку в «Глэнни». В голове возникла картинка: Хивел Брин Глас натирает мелом кий, вельветовые брюки подвязаны шпагатом. Марго Йейтс там, наверное, казалась явлением с другой планеты.

– А мы и не знали, что в деревне есть классные молодые люди, – сказала она.

Йестин не смог сдержаться – покраснел. Он не понимал, дразнит ли она его; прозвучало так, будто она бросает ему вызов.

– Послушай, а может, ты помог бы мне с одной задачкой, которую я на себя взвалила? – Она обвела его взглядом всего с ног до головы, изучая, оценивая, снимая слой кожи, выворачивая наизнанку. – Не зайдешь к нам на чашечку?

– На чашечку чая?

Она засмеялась – громким, густым хохотом, полным сигаретного дыма и харизмы.

– Не беспокойся, мой хороший, мы не станем тебя травить. В конце концов, сегодня ведь Шаббат. Но если ты настаиваешь, я наверняка смогу раздобыть чего-нибудь покрепче.

Йестин вытянул шею, посмотрел на паутину малахитовой зелени, искрящуюся золотым светом. В воздухе пахло сырой землей и сладкой хвоей. Буквально во всем угадывался скрытый смысл.

Первым, что поразило его в Тауэлване, когда они вошли через заднюю дверь в кухню (если не считать низкого солнца, которое заглядывало в окно и покрывало кухню глазурью, цепляясь за ручки сковородок и элегантный изгиб крана с холодной водой), был невообразимый беспорядок. Раковина, набитая грязной посудой. Обеденный стол, заваленный газетной бумагой с пятнами краски и уставленный переполненными пепельницами, а его изящные резные ножки – ободранные котом. Виновник, огромное рыжее существо, сидел на кухонной столешнице, где, по всей видимости, готовилась пища. Йестин представил себе, как на все это посмотрела бы его мать: губы поджаты, пальцы сжимают крепче обычного золотой замочек ее лучшей сумочки. Марго зачесала пятерней густые черные волосы и снова рассмеялась; затихая, смех соблазнительно проклокотал где-то у нее в горле.

– О Господи, ну у нас тут и помойка, да? Когда Дэйв уезжает, я с уборкой совсем не справляюсь. – Она изобразила на лице не слишком искреннюю неловкость и стала наполнять старомодный чайник. Он был зеленого цвета, оттенка гоночных машин – одного тона с автомобилем MGB, припаркованным на гравийной дорожке у дома. Марго чиркнула спичкой и зажгла конфорку, а потом склонилась над плитой и прикурила от только что зажженного огня.

– Хочешь тоже? – спросила она у Йестина, вытряхивая из пачки вторую сигарету.

– Ydw[90]. Спасибо.

– Итак, – начала она и сделала паузу – выпустила дым через ноздри, зажмурившись от удовольствия. – Что у вас тут есть в смысле развлечений?

Он пожал плечами.

– «Кабан» ничего. А по пятницам и субботам проходят вечеринки клуба «Семерка».

В улыбке, которой она ответила на рекомендации Йестина, отчетливо угадывалась насмешка.

– Понимаешь, меня притащили сюда в каком-то смысле против воли, – сказала она, насыпая ложкой листовой чай в заварочный чайник, который производил впечатление самодельного. – Муж унаследовал немного деньжат от старой тетушки и начал носиться с безумным планом – реализовать давнюю мечту о деревенской жизни. Ну и решил, что Уэльс – отличный вариант. Он себя считает каким-то друидом или черт его знает кем еще.

Она вздохнула.

– Ему-то хорошо, конечно. У него творческие резиденции, галерея в Лондоне и куча поводов ездить туда-сюда, когда захочется.

– В городе у нас вообще-то неплохо, – заметил Йестин.

– Хм… Не сомневаюсь.

Она налила слишком много воды и как будто не замечала, что излишек коричневатой жидкости переливается через край, собирается лужей вокруг чайника и потихоньку стекает со стола. Наполнив кружки, она немного разгребла захламленный стол и поставила чай на освободившееся место.

– Значит, ты фермер? – спросила она, усаживаясь напротив.

– А что в этом плохого?

Она хихикнула.

– Ничего. Довольно сексуально.

Он снова почувствовал, как краснеет, и заставил себя не сводить глаз с кота: тот уже перебрался на другое место и теперь грелся на солнышке, взгромоздясь на стопку чистой одежды, которая лежала на плите. Йестин старался не думать о том, что на Марго нет лифчика и что ее потрепанное платье на пуговицах (такое могла носить его nain во время войны, только у Марго юбка была короче примерно на треть) настолько открытое, что додумывать ничего самому не приходилось. Он физически ощущал на себе пристальный взгляд Марго, и, когда наконец собрался с духом и встретился с ней глазами, губы ее изумленно выгнулись.

– Ты что, девственник?

– Нет! Какой бред. Вы прикалываетесь?

Она коснулась губ указательным пальцем. Глаза искрились.

– Да нет, конечно. Думаю, ты тискаешь девчонок в стогах сена с тех пор, как он у тебя стоять начал, угадала?

Йестин подумал – интересно, видела ли Марго Йейтс хоть раз в жизни стог сена.

– Охренеть, – пробормотал он. – Вы всегда такая странная?

– Да, – ответила она, не отводя от него взгляда и проталкивая кончик пальца глубже в рот, между приоткрытых зубов. – А ты всегда такой напряженный?

* * *

Конечно, в городе было полно тех, кто употребляет, но Йестин к их числу не принадлежал. Нет, ну конечно, что-то он пробовал, он же не старушка-монашка, но грибы – по крайней мере, до знакомства с Марго и Дэвидом – считал опасными. При мысли о галлюциногенах он всегда вспоминал того типа из Pink Floyd, у которого крыша поехала от кислоты. Вспоминал про хиппи в Калифорнии, которые носят длинные балахоны и иногда по неосторожности запекают в костре младенцев, а еще приносят в жертву беременных женщин и сами себе выдирают все зубы, потому что считают, что в них вселился дьявол. Когда он в первый раз принес Марго горсть мелких коричневых грибочков, которых в поле на окраине Койд-и-Грига было что грязи, она спросила, не хочет ли и он присоединиться, и он ответил, что, мол, нет, спасибо, он еще не настолько охренел. Он вообще поперся туда опять только потому, что надеялся на повторение того, что произошло в первый его визит. И надеялся не напрасно. Когда после этого они лежали на кухонном полу, он сказал ей (ну, просто показалось, что он должен это сказать):

– Наверное, муж ваш этого не одобрил бы.

Она уже закуривала сигарету. Он почувствовал, что его сейчас прогонят.

– Милый мой мальчик, ты себя вообще видел? Ведь у тебя же внешность, как у настоящего лесного Адониса, – она погрузила пальцы в его кудрявые волосы. – Дэвид наверняка захочет к нам присоединиться.

Йестин сглотнул. Кот сидел на обеденном столе и не мигая смотрел на них. В этом доме даже животные – чертовы извращенцы. Он пообещал себе, что больше туда не вернется, а, когда пришел домой, так долго торчал в ванной, что отец за чаем сказал: