Поднебесный едва не упал в воду – несколько секунд балансировал на краю пирса, но удержался-таки.

– А, ерунда! Дай мне прямой ответ.

– Ты не имеешь права требовать отчета.

– Скорее сюда, Борис Викторович! – крикнул ему Кунцевич из подходившего к самой воде соснового леса. Несостоявшийся норвежский эмигрант мешкать не стал и кинулся на голос сыщика. По верхней палубе парохода заметались две фигуры, одна из которых бросилась в капитанскую будку.

– Я надеюсь, они пароход не развернут? – спросил Вельшин.

– Я имею это право. Я настаиваю, чтобы комитет по выработке конституции отчитался в своей работе. Я не откажусь от выступления, пока не получу ответ. Это общее собрание, и я имею такое же право говорить, как и все остальные.

Купер покраснел.

– Не думаю, – успокоил его Кунцевич, – вряд ли капитан будет менять курс по команде нижнего полицейского чина. Да и даже если повернут, нам боятся нечего, успеем. Бегом за нами, Борис Викторович, – крикнул титулярный советник Поднебесному, и троица в сгущающихся сумерках гуськом побежала на противоположный берег острова. Островок не превышал ста пятидесяти саженей в самой широкой своей части, и через несколько минут беглецы оказались у деревянного причала, вдавшегося во фьорд саженей на двадцать пять. Но никакого судна, даже самой маленькой лодки, у причала не было.

– Я в этом не уверен, – угрожающе сказал он. – Сколько тебе лет, Шорти?

– Где ваш корабль? – закричал Поднебесный, поворачиваясь к Кунцевичу. – Вы меня обма…

Дюмон яростно взглянул на него:

Договорить он не успел – Вельшин ударил Адвоката рукояткой револьвера по затылку, и тот без чувств свалился на холодный песок.

– О, так вот ты как! Наконец-то тайное стало явным! – Он огляделся. – Я вижу, что большинство здесь моложе меня. Друзья, посмотрите, что он задумал. Граждане второго сорта. В этой так называемой конституции будет введен возрастной ценз. Разве не так, Грант? Посмотри мне в глаза и попробуй отказаться.

Глава 13

– Дьявол! Рой, схвати его и приведи к порядку.

Без покаяния

Род внимательно слушал: представление сегодня оказалось весьма интересным. Джимми сопровождал его своими обычными насмешливыми комментариями.

Теперь он сказал:

Когда Борис Викторович очнулся, то никак не мог понять, где находится. Он полусидел, прислонившись спиной к холодной металлической стене, которая отчего-то вибрировала. Руки Адвоката были связаны за спиной, вокруг царил полумрак, воздух был наполнен влагой, дышать было тяжело. Поднебесный покрутил головой, осматриваясь. Помещение, в котором он находился, представляло собой металлическую камеру, не более полутора саженей ширины, и на вид было таким низким, что в нем вряд ли было возможно выпрямиться во весь рост. Та стена, к которой он прислонился, и противоположная имели какую-то непонятную изогнутую форму, а в двух других находились двери, но не обычные, а овальные, с большими колесами вместо ручек. Не успел Борис Викторович осмотреться, как колесо на одной из дверей начало вращаться, дверь медленно отворилась и на пороге появился офицер во флотском мундире, а за ним – улыбающийся в усы Кунцевич.

– Вот где прорвало! Будем ли мы вмешиваться или подождем и посмотрим, чем же окончится этот театр?

– Очнулись, Борис Викторович? – радостно спросил сыщик.

Прежде чем Род успел ответить, Шорти ясно показал, что он не нуждается в посторонней помощи. Он шире расставил ноги и крикнул:

– Только дотронься до меня!

– А вы надеялись, что отправили меня к праотцам? Чем вы меня? Камнем? Дубиной? Хорошо, что у меня череп крепкий.

Сухое щелканье курка показало, что он не намерен шутить. Он продолжал:

– За свое здоровье не извольте беспокоиться, вас бил профессионалист. Представляете, я только третьего дня узнал, что мой Вельшин в войну в разведке служил и за линию фронта лазал – языков добывал. Там он людей обездвиживать без всякого вреда их здоровью и навострился. Сказал, что надобно просто особую точку на голове знать, куда удар наносить. Так что ничего страшного с вами случиться не могло. Поболит головушка денек-другой, да перестанет.

– Где мы?

– Грант, я кое-что скажу тебе, прежде чем закончить. – Он повернулся и заговорил, обращаясь ко всем. – Вы видите, что у нас никаких прав, однако мы организованы: так организует смирительная рубашка. Комиссия для того, комиссия для этого – а к чему хорошему это привело? Разве мы стали лучше жить после создания этих комиссий? Стена все еще не окончена, в лагере больше грязи, чем было раньше, и никто не знает, что ожидает его завтра. Чего уж там, даже сигнальный огонь вчера забыли разжечь. Когда протекает крыша, вы не нуждаетесь в комиссиях: вы чините крышу. Я призываю: пусть капитаном будет Род; довольно этих глупых комиссий, и давайте чинить нашу крышу. Кто со мной? Прошу – подайте голос!

– Мы на подводном миноносце «Белуга», который со скоростью тринадцать верст в час мчится к транспорту «Хабаровск», находящемуся уже вне территориальных вод Норвегии. Через пару часов мы всплывем и далее пойдем не на электрическом моторе, а на бензиновых, что, однако, сильно не ускорит наше передвижение. Поэтому на «Хабаровск» мы с вами попадем при самом благоприятном положении вещей не ранее как часам к пяти утра. Сейчас – полночь, так что времени побеседовать у нас предостаточно.

Раздались одобрительные возгласы. Конечно, шумело менее половины собравшихся, но Купер понял, что утратил свое влияние. Рой Килрой стоял возле Шорти Дюмона и вопросительно смотрел на Купера. Джимми толкнул Рода в бок и прошептал:

– Какая к черту «Белуга», какой миноносец? Что за бред вы несете?

– Сиди спокойно, парень!

– Борис Викторович, вы изволили оскорбить меня уже несколько раз. И только ваше болезненное состояние и незавидная дальнейшая участь сдерживают меня от ответных действий.

Купер отрицательно покачал головой.

– Шорти, – сказал он спокойно,– ты кончил свое выступление?

– Послушайте, вы можете объясниться толком? От удара вашего специалиста у меня голова буквально раскалывается, посему я не в состоянии разгадывать ваши загадки.

– Это было не выступление, а предложение. И ты лучше не говори, что я не имею права его делать.

– Извольте, объяснюсь. Еще по дороге в Норвегию, из газет, я узнал, что наша подводная лодка, приписанная к Либавскому учебному отряду подводного плавания, в сопровождении корабля обеспечения направилась с дружественным визитом к берегам Норвегии. Позже от русского посланника мне стало известно, что на самом деле визит этот носил иной характер – норвежцы повадились ловить треску у самых наших берегов, и им нужно было продемонстрировать возможности русского военного флота, престиж которого за последнее время сильно подорван. Демонстрация Андреевского флага, так сказать. Вычитанной в газете новости я значения никакого не придал, но в памяти она у меня сохранилась. А когда я узнал, что норвежские власти отказали в вашей экстрадиции, в мою голову пришла мысль использовать подводную лодку для вашего похищения. Я заручился поддержкой русских военных и морских властей, и вот вы здесь.

– Я не уловил твоего предложения. Сформулируй его.

– Ты все уловил. Я предложил убрать тебя и вернуть Рода.

– Все вы врете! Да если бы я не увидал в отеле Ефимычева, я бы никуда с вами не поехал! Откуда вам было знать, что я попрошу вас о помощи и послушаюсь вашего совета сесть на пароход до островов?

Килрой прервал:

– Конечно, не поехали бы. Поэтому я и попросил начальника столичной охраны организовать вояж господина Ефимычева в Христианию. Ефимычев доведен нами до полного сознания и дал о вас и других участниках вашей банды подробнейшие показания. За это его обещали не вешать.

– Эй, Грант, он не может этого предлагать. Это не соответствует…

Поднебесный вскочил было на ноги, но ударился головой о шпангоут и со стоном сел на место.

– Помолчи, Рой. Шорти, твое предложение незаконно.

– Не надо поддаваться эмоциям, Борис Викторович. Руки у вас связаны, так что никакого серьезного вреда вы мне причинить не сможете. А я же, обороняясь, могу. И потом, чем вы недовольны? Тем, что я вас провел? Так вы сами всю сознательную жизнь этим способом хлеб насущный себе добывали. Сначала воровали, потом хипесом промышляли, потом, за каким-то лешим, революционерам стали помогать. Так чего же теперь на людей кидаться?

– Я так и знал, что ты это скажешь.

– Идите к черту!

– К черту вы вперед меня попадете, господин Поднебесный. Россия – не Норвегия, на Родине с вами церемониться не будут. В Москве – чрезвычайная охрана, и через неделю, много две, вас повесят. Вот и встретитесь с тем, к кому меня посылаете. Или думаете в рай попасть? В рай убийц не пускают.

– На самом деле это два предложения. Но я не буду мелочиться. Ты говоришь, что вам не нравится то, что я делаю. Ладно, обсудим. – Он быстро спросил. – Кто еще за это предложение?

– Вам тоже рая не видать.

– Я!

– И я тоже!

– Не видать, знаю. Многогрешен я, как всякий полицейский. В белых перчатках с блатом особо не повоюешь. Как я только не грешил – и обманывал вашего брата, и руки распускал, и мзду, каюсь, брал. Но вот беременных никогда не убивал.

– Достаточно. Итак: предлагается сместить меня и вновь назначить капитаном Рода. Есть у кого-либо замечания?

– Замолчите! – заорал Адвокат так громко, что его крик услышали, наверное, и в командирской рубке. – Я не убивал Наташу, ее убил Гусар!

По крайней мере десять из собравшихся просили слова. Род добился его, перекричав остальных:

– На спусковой крючок действительно Гусар нажал, спорить не буду. Вот только как он в Муроме в нужное время очутился, ась?

– Откуда мне знать!

– Мистер председатель, мистер председатель! Прошу слова.

– А хотите, я вам поведаю?

– Слово предоставляется Роду Уокеру.

– Нет, не хочу! – Поднебесный не понижал голоса. Дверь в переборке отворилась и в отсек просунулась голова в офицерской фуражке.

– Слушай, Грант, я ничего не знал о том, что Шорти собирается выступать. Подтверди это, Шорти.

– Вы не могли бы, господин титулярный советник, – сказал флотский, – не проводить дознания до прибытия в порт? Или хотя бы на «Хабаровск». Я понимаю, что задержанный враг государства, но ваши методы…

– Верно.

– Ладно, ладно, – кисло сказал Купер. – У кого еще замечания. Не кричите, поднимайте руки.

– Уверяю вас, господин старший лейтенант, что никаких противоправных методов я к господину Поднебесному не применял и применять не собираюсь. А орет он исключительно для того, чтобы вызвать сочувствие экипажа. Это известный трюк, к которому часто прибегают преступники. Но больше он кричать не станет, уверяю вас.

– Я не кончил, – настаивал Род.

Флотский покачал головой и удалился, прикрыв за собой дверь.

– Ну?

– Ну вот, Борис Викторович, видите? – обратился Кунцевич к Поднебесному. – И здесь у вас нашлась защита. Ох, не любят нашего брата обыватели, не любят. Давайте так с вами условимся: вы не станете более кричать, а я не стану вас бить, хорошо? Уж если меня и обвинят потом в чем-то господа офицеры, то пусть эти обвинения будут не безосновательными, а то страдать за то, чего не делал, очень обидно. Договорились?

– Вы станете бить связанного человека?

– Я не только не знал о выступлении, я вообще против него. Шорти, я хотел бы, чтобы ты снял свое предложение.

– Вы знаете, стану. Во-первых, это будет не первый такой мой опыт, а во-вторых, уж больно вы мне несимпатичны.

– Нет!

Поднебесный отвернул голову к стене.

– Я думаю, ты должен это сделать. Ведь у Гранта была всего одна неделя: мы не можем ждать от него чудес за такой срок – я знаю это. Вам может не нравится многое из того, что он делает, мне самому многое не нравится. Этого следовало ожидать. Но если мы сейчас его сместим, то ясно, как день, что наш отряд распадется.

– Это не я обанкротился, а он! Он, может быть, старше меня, но если он думает, что это дает ему какие-то преимущества, то… пусть лучше дважды подумает сначала. Я предупредил его. Ты слышишь, Грант?

Стольник Иван Бахметьев выбыл в калмыцкие улусы, подкупил одного из водителей калмыков, тайшу Аюку, поднять их и идти на усмирение Башкирии. Узнав от перебежчиков, что уфимские башкирские батыри помышляют о соединении с казахами, Бахметьев с калмыцкой конницей немедля перешел реку Яик и устремился в неспокойные деревни.

– Слышу. Ты меня не понял.

– Я так понял, мы договорились? – спросил Кунцевич, повертел головой, но не нашел ничего, на что можно было присесть. Приходилось оставаться на ногах. – Я все-таки расскажу свою версию произошедшего, а вы, коль вам будет угодно, поправите меня, если я стану ошибаться. Начну с того, о чем вы сами рассказали Ефимычеву и другим. Итак. После дела Барнаша господа социалисты прониклись к вам доверием, стали привлекать вас к другим делам и позволяли себе в вашем присутствии обсуждать планы будущих экспроприаций. Вы узнали о предстоящем ограблении казначейства и решили забрать награбленные денежки себе. Для этого вы привлекли свою давнюю знакомую – госпожу Любарскую-Кошелькову. Освободившись из тюрьмы, она нашла вас и стала требовать свою долю ограбленных бриллиантов. Камушки вы к тому времени давно уже продали, деньги прожили, поэтому удовлетворить справедливые требования подельщицы не могли. Впрочем, что-то вы ей дали – смогла же она купить дом и заплатить господину Кошелькову за замужество. Все это Наталья Романовна сделала для того, чтобы из бывшей воровки превратиться в московскую дворянку-домовладелицу. Но дворянство на хлеб не намажешь, а ничего другого, как воровать и соблазнять мужчин, Кошелькова не умела, потому скоро ей пришлось приняться за старое. И вот вы узнаете об эксе и предлагаете Наталье Романовне получить много и сразу, завязать с преступным прошлым, покинуть страну и зажить припеваючи где-нибудь на берегу теплого моря. Она с радостью соглашается. Воплотить в жизнь намеченное для вас, людей с таким богатым преступным прошлым, не составляло никакого труда. Дочь майора «случайно» знакомится с Медведем, становится своим человеком в организации и убеждает банду доверить ей увезти деньги из Фонарного переулка. И все бы было хорошо, кабы не бывший пристав. Господин Столпаков, узнав в Шурочке виновницу всех своих бед, проследил ее до места жительства, проник в ее квартиру и сделал госпоже Любарской предложение, от которого та не посмела отказаться, – передать все похищенные деньги ему. Но как только пристав удалился, она поспешила к вам и рассказала о нежданной встрече. Вы успокоили свою подругу, заявив, что сумеете обмануть и эсеров, и Столпакова. Все удалось – Наталья Романовна похитила деньги, и вы с нею благополучно уехали в Москву. Мне непонятно только одно: неужели Столпаков, зная характер Дочери майора, действительно надеялся на то, что она привезет деньги туда, где он будет ее ожидать?

Установилась весна, дороги подсохли, восставшие башкирские отряды укрывались в лесистых местах, среди гор и болот.

– Такие шутки я всегда понимаю.

– Не надеялся, конечно, – сказал Поднебесный. – Он был тем лихачом, на котором Наташа уехала из Фонарного. Георгий Сергеевич убил эсера, который играл роль лихача, замаскировался и прибыл на место происшествия на его закладке. Впопыхах никто на подмену не обратил внимания. Наташа села в пролетку, и они понеслись на предварительно снятую Столпаковым квартиру. Об этой квартире я знал – после того как Наташа рассказала мне о предложении пристава, я нанял знакомого блатного, который его выследил. Столпаков, одетый извозчиком, поднимался по черной лестнице – на парадную его не пустил бы швейцар, а, как вам прекрасно известно, лестницы эти освещаются у нас крайне плохо. Я спрятался в клозете[36], и когда он проходил мимо меня, огрел его по башке, как ваш клеврет меня давеча.

Калмыки настигали непокорных, рубили. Деревни пылали; за калмыцкой конницей гнали табуны пленных коней, стада захваченного скота; скрипели обозы с отобранным по деревням скарбом. Под Уфой Бахметьев взял в плен сына восставшего муллы Измаила.

– Шорти, – настаивал Род, – откажись от своего предложения. Я прошу тебя.

– Понятно. Спасибо за уточнение. Итак, вы прибыли в Москву и стали ожидать, пока все успокоится, чтобы уехать заграницу. Кроме того, вам нужен был заграничный паспорт.

Видя, что сопротивление бесполезно, сам мулла Измаил и батыри приехали с повинной к Бахметьеву и клялись утихомирить народ. Мулла со слезами на глазах целовал коран и просил замирения...

Шорти Дюмон смотрел упрямо. Род беспомощно посмотрел на Купера, пожал плечами и сел. Купер отвернулся и заговорил:

– Да. Наташа подала прошение сразу же, и никаких препятствий в выдаче паспорта не последовало. У меня же были только финляндские виды на жительство, а поменять такой вид на заграничный паспорт можно только в Финляндии. Туда надобно было ехать, а в Москве у меня были дела.

Никита Демидов вслед за калмыцкой конницей торопился в Невьянск...

– Кто еще хочет выступить? Агнес? Тебе предоставляется слово.

– Какие, не скажете?

На сибирской дороге он заночевал в глухом умете [постоялом дворе]. В грязной избе на лавке и на полатях, а то просто на полу отдыхало много народу. Бородатые люди недружелюбно поглядывали на Демидова.

– Хотел провернуть одно дельце тысяч на тридцать, но не получилось, зря только время потратил.

Джимми шепнул:

– Вы не опасались жить в столице?

– И зачем ты так выступил? У тебя совсем нет самолюбия.

Стояла темная, беззвездная ночь. В горнице потрескивала лучина; перед ней сидел старик и ковырял лапоть. Два молодых мужика свесили с полатей лохматые головы, внимательно слушая деда. Раздавался храп усталых, измученных дальней дорогой людей. Заводчик покосился на спящих.

– Я не горд, но я знаю, что нужно делать, – тихим голосом ответил Род.

– Нет! Ко мне ни у бывшего пристава, ни у эсеров претензий не было – о моей связи с Наташей никто не знал, Столпакова я бил сзади, и он меня не видел. Я, дурак, даже о том, что в Выборг еду, портье сообщил – ждал важного известия по упомянутому мною делу.

\"Осподи, твоя воля, должно быть все беглые да каторжные, - с опаской подумал он. - Ноне все заворуи разбеглись по дорогам...\"

– Да-с, здесь вы опростоволосились. Вы, выходит, никого не боялись. А Наталья Романовна?

– Ты намного уменьшил свои шансы на переизбрание.

Никита скинул простой мужицкий армяк и полез на полати.

– Подожди, – Род слушал; кажется, у Агнес тоже накопилось немало обид. – Джим.

– Вот она боялась, чертовски боялась. Сидела в номере безвылазно и все торопила меня, торопила, буквально умоляла уехать как можно скорее

- Подвиньтесь, братцы, дайте местечко дорожному человеку.

– И вы, имея на руках триста пятьдесят тысяч, не вняли ее мольбам?

– Что? – Быстрей вставай и предложи отложить обсуждение.

- Да ты кто такой, цыган? - поднял лохматую голову мужик. - Отколь тебя черт несет?

– Ну, знаете, тридцать тысяч тоже на дороге не валяются!

– Что? Отложить сейчас, когда все идет так хорошо? Я надеюсь, что здесь еще немало волос будет вырвано.

Демидов поскреб плешь, пожаловался:

– Понятно, продолжайте, пожалуйста.

– Не спорь, делай!

- Утекаю из-под Казани, а чего - сам знаешь...

– Ну, ладно. Ты портишь мне все удовольствие. – Джимми неохотно встал, набрал в легкие воздуха и закричал: – Я предлагаю отложить обсуждение.

– Да больше и рассказывать нечего. Наташа решила спрятаться в своем муромском поместье, она считала, что там-то ее точно никто не найдет. Но просчиталась.

Ночлежники потеснились, дали Никите место. Демидов покряхтел. \"Эх бы, в баньку!\" - тоскливо подумал он и попробовал уснуть.

– Зачем акции купили?

Род тоже встал:

Старик говорил ровным голосом; заводчик невольно прислушался к его мерной речи.

– Я поддерживаю это предложение.

– Понимаете… Вероятность того, что нас найдут, существовала, и мы решили таким способом себя обезопасить: Натали с акциями отправлялась в Муром, я с деньгами – в Финляндию, хлопотать о заграничном паспорте. Мы считали, что если ее все-таки найдут, то из-за истории с акциями убивать не будут. Она все-таки женщина, причем весьма красивая. Поплакала бы, покляла бы судьбу, глядишь, они ее бы и простили.

- Есть-таки молитовки, да известны они только удальцам одним...

Купер едва взглянул на них:

Лохматый мужик откликнулся густым басом:

– А вот теперь, Борис Викторович, вы врать-то и начали! Таких людей, как ваши однопартийцы, никаким слезами не прошибешь. Они за дело революции не то что даму – ребенка малолетнего не пожалеют. А отсутствие денег их не только не разжалобило бы, а наоборот, в ярость привело! Наталья Романовна с ними общалась мало и всего это знать не могла, но вам-то, вам это было прекрасно известно! На это вы и рассчитывали.

– Не имеете права. Садитесь.

- Э, дед, нет такой молитовки. Не развернешь каменны стены!

– Вы опять за свое? – как-то устало спросил Поднебесный. – Опять в смерти Наташи обвинять меня станете?

– Имеем право, – громко сказал Род. – Предложение об отсрочке обсуждения всегда законно, это даже обсуждать не нужно. Я вторично повторяю свое предложение.

Старик жарко перебил:

– Я не узнаю вас. Я соглашаюсь обсуждать, и вы тут же выступаете против, – лицо Купера дрожало от гнева. – Ты тоже так считаешь, Агнес? Или ты тоже хочешь обсуждать мои манеры?

- Ой, мил-друг, есть такой наговор-молитовка. Удалец-то наш, Сокол, таку молитовку знат. Ты чуешь?

– Конечно, стану! Я думаю, дело было так. Вам не хотелось ни с кем делиться деньгами, это совершенно в вашем характере. К тому же вы узнали о беременности госпожи Любарской и вполне обоснованно сомневались в том, кто является отцом ребенка: вы, господин Коршунов или вообще какой-нибудь питерский саврас. Тут-то в вашу голову и пришла мысль избавиться от Натальи Романовны. Сами убить вы ее не решились – во-первых, до сего момента вы никого не убивали, во-вторых, подозрения сразу же пали бы на вас. Тогда вы как-то напугали и так дрожавшую от страха Кошелькову, ну, например, так же, как я напугал вас, – сообщили ей, что видели Столпакова около «Фальц-Фейна» и убедили ее поменять деньги на пустые бумажки и уехать в Муром, а сами каким-то образом известили о ее месте нахождения бывшего пристава. Причем известили заранее, чтобы Столпаков мог посетить Муром и изъять ключ от самого роскошного гостиничного номера – в другом Кошелькова остановиться не могла. Пристав сделал все так, как вы и планировали, – увидев вместо денег фантики, он так разозлился, что застрелил Наталью Романовну. Но вы допустили роковую ошибку – положили акции в папку со своей фамилией. Про адвоката Рютенена Георгий Сергеевич знал, поэтому понять, что вы причастны к делу, для него труда не составило.

– Ты не можешь отклонить предложение об отсрочке обсуждения,– настаивал Род. Поднялся гул возгласов, поддерживающих требование Рода или просьбу Агнес Фрис. В суматохе раздавались неодобрительные восклицания и выкрики.

- Чую...

– Господи! Бред, какой бред вы несете! Если бы все было так, как вам мерещится, неужели господин Столпаков оставил бы папку в номере? Да он бы унес акции с собой, и вы про меня никогда бы не узнали.

Купер поднял обе руки, требуя тишины, а затем заговорил:

Демидов закашлялся, повернулся на бок, навострил уши. Дед продолжал:

– Ничего странного в поведении Столпакова нет. Папку он не взял по той причине, что не мог быть уверенным в том, что Наталья Романовна не показала ее мне при нашем ночном свидании. Я бы сообщил о пропаже папки полиции, и версия с самоубийством сразу же приказала бы долго жить. А в то, что муромские сыщики обратят какое-то внимание на тиснение на папке, Столпаков не верил – он сам был провинциальным полицейским и не понаслышке знал о талантах своих бывших коллег.

– Ваше предложение ставится на обсуждение. Кто за то, чтобы отложить заседание, скажите «Эй»!

- На Нейве-реке свирепы и кровожадны Демиды-заводчики. Слышь-ко, сотни людей засекли до смерти. Одного и боялись Сеньку Сокола, помету за народ он вел [мстил], а поймать нельзя. Слово наговорное да заветное он имел. Раз, слышь-ко, его в лесу накрыли, заковали в железа да в каменный подвал кинули.

– Все, я вам больше ничего не скажу. Подите прочь, у меня очень сильно болит голова. Не уйдете, я опять стану кричать, да еще ударюсь пару раз вот об эту штуку, – Поднебесный указал на шпангоут, – как вы после этого будете выглядеть в глазах господ офицеров?

– Эй!!!

- И что же? - не утерпел Никита, поднял голову, глаза его сверкали.



– Кто против?

- А то ж, наутро, слышь-ко, нашли в узилище кандалы да шапку, а решетка в окне выворочена.

Кунцевич поднялся в рубку.

– Нет, – сказал Джимми.

- Их ты! - засиял мужик. - А молитовка при чем? Тут - сила!

– Долго ли нам еще плыть? – спросил он командира.

– Заседание откладывается. – Купер вышел из круга света.

Над избой ударил и раскатился гром; стены задрожали. Демидов сердито крикнул старику:

– Не плыть, а идти. Сейчас будем всплывать, в надводном положении пройдем часа два. Вы держитесь за что-нибудь, а то, не дай бог, упадете.

Шорти Дюмон подошел, сел перед Родом и посмотрел на него:

- Брешешь, дед; не могло этого быть!

Сказав это, командир лодки повернул какой-то рычаг и крикнул в стоявшую перед ним трубку, напоминавшую телефонный рожок:

– Хорошую ты со мной сыграл шутку! – Он плюнул на землю.

- А ты, цыган, слушай, да помалкивай. - Мужик присел на полатях; был он жилист и широкоплеч, лицо скуластое. - Говори дале, дед.

– По местам стоять, готовиться к подъему!

– Да, – согласился Джимми, – что с тобой? Шизофрения? Нянька стукнула тебя головой об пол? Благородство хорошо в умеренных дозах. Но ты не можешь остановиться.

Бычий пузырь в окне позеленел: на дворе полыхнула молния; опять ударил и раскатился гром. По крыше зачастил дождь...

И через некоторое время:

В это время подошла Жаклин.

- Гроза! Ох, господи! - Старик перекрестился. - Ну, слушай дале. Сокол храбер и пригож, он молодую бабу у Демида уволок. Слюбились...

– Стоп машина!

– Я не хочу никакого обмана, – настаивал Род. – Я думаю, что говорю.

У Никиты заклокотало на сердце. Еле удержал себя.

Кунцевич стоял, крепко схватившись руками за поручень, слушал непонятные команды, чувствовал, как ему закладывает уши, слышал, как шипит воздух в балластных систернах, и вскоре ощутил, как лодка, стремительно набирая скорость, ринулась вверх.

Сместить капитана через несколько дней после выборов означает разобщение нашего отряда на мелкие группы. Я бы не смог вновь собрать их вместе. И никто бы не смог.

- Ну и залютовал тут Демид, - продолжал дед, - не приведи бог, народу тыщи согнал, облаву на Сокола затеял. Две недели шарили по лесам да по горам, народишко изголодался, не спали ночей. Хозяин с лица спал, одичал. Волосье на голове повылезло, вроде как у тебя, цыган, а в бороде побелело снегом.

И вот круглые оконца рубки засветлели, и он увидел, что весь ее корпус уже вынырнул из воды. Заработал электрический вентилятор, и прозрачный воздух в рубке сменился густым туманом. Защелкала лебедка, открывавшая главный входной люк.

– Ерунда! Джеки, скажи ему.

- Ну и что ж? - не утерпев, спросил Демидов.

– Ну и слава Богу, – сказал командир. – Не желаете ли на палубу, свежим воздухом подышать?

Она неодобрительно посмотрела на Джимми:

- А то: опять не нашли. На завод вернулись ни с чем, а там пожар: головешки да дымок. Вон как!



– Джимми, ты хороший парень, но недостаточно смышлен.

Никита сухо кашлянул и, сдерживая дрожь в голосе, сказал:

Григорьев удостоил его рукопожатием.

– И ты туда же, Джеки?

- Лих был молодец, да попал ноне.

– Вы знаете, господин титулярный советник, а я даже и не сомневался, что справитесь. А ведь блестяще справились! Орденочек, не меньше, заслужили, к Рождеству непременно получите, уж я похлопочу. Но это от царя награда. А от меня будет такое предложение – переходите ко мне, а? Чиновником по особым поручениям, а?

– Джеки заботится о всех вас. Хорошо сделано, Род. теперь многие призадумаются. Кое у кого сегодня будет неспокойная ночка.

Старик присвистнул, отложил лапоть:

– Но я не понимаю, – задумчиво заговорил Род, – почему Шорти возмутился первым.

– Благодарю, ваше высокоблагородие, но я как-то больше по уголовному розыску…

- Их, мил-друг, вспомнил-вспохватился! Да Соколик-то наш убег!

– Что, претит заниматься политикой?

– Разве ты не слышал? Наверное, это случилось, когда ты был на охоте. Я сама тоже не слышала, но рассказывали, что Грант орал на него перед всеми. А Шорти не любит, чтобы на него кричали.

- Не может того быть! - В горле Никиты пересохло.

– Не претит, но…

– А кто это любит?

- А ты погоди, не заскакивай, цыган, - перебил мужик. - Досказывай, дед.

– Ладно, ладно, неволить не буду, не хотите – как хотите. Просите тогда что-нибудь другое.

На следующий день Грант Купер повел себя так, как будто ничего не случилось. Но он больше был похож на короля-чурбана, чем на короля-деспота из басни Эзопа. После полудня он разыскал Рода.

Старик оправил лучину.

– Уокер, можешь ли ты уделить мне несколько минут?

– Отдайте мне Вельшина, ваше высокоблагородие.

- А что досказывать? Вот еще что случилось. Предали-то тарханы Сеньку да Султанку, дружка его. Слышь-ко, поймали да в каменный мешок посадили. Тутко и окошечка вовсе не было. Он ослабел и попросил напиться, и подают ему ковш с водой. Сокол перекрестился, нырнул в воду и - поминай как звали. А вынырнул он, слышь-ко, уже версты на три ниже завода из речки да скрылся в горах. Вон как!



– Почему бы и нет?

- Молодец! - тряхнул головой мужик. - Гоже! Так и не поймали?

– Отойдем в сторону. – Грант увел его за пределы слышимости.

Как только Кунцевич вернулся на Офицерскую, его позвали к Филиппову.

- Поймай! Воевода войско стребовал. Стража три дня по лесу плутала, ночью их, слышь-ко, леший напугал... Так и не нашли...

– Вот что, Мечислав Николаевич. Из Варшавы приехал чиновник сыскной полиции и привез дело какого-то тамошнего налетчика, говорит, что он к нам перебрался и якобы на нашей земле разбойное нападение готовит. Займитесь этим делом срочно.

Они уселись на землю, и Род внимательно посмотрел на Купера. Тот, казалось, с трудом подбирал слова для начала. Наконец он сказал:

Дед замолчал; сердце Демидова тревожно билось. Над уметом гремела гроза, шумел ливень...

Никита уткнулся носом в армяк, сделал вид, что уснул. А мысли тревожили.

– Род, я считаю, что могу положиться на тебя. – Он сверкнул своей улыбкой, которая на этот раз казалась вымученной.

Эпилог

\"Сказку дед баил, сказку, - утешал он себя. - Тому не сбыться, чтобы человек из каменного мешка сбежал...\"

Февраль 1907 года

– Почему? – спросил Род.

Но тут же из глубины души поднялось сомнение. Разве не он, Демидов, кинул Сеньку в потайной подвал? Разве не он приковал Сеньку к чугунному столбу, а что было?



– Ну… из-за твоего поведения прошлым вечером.

Лукавый голос нашептывал Никите:

– Ах, так? Не заблуждайся, я сделал это вовсе не ради тебя. – Род помолчал, затем добавил: – Давай говорить прямо. Ты мне не нравишься.

Кунцевич еще раз окинул взглядом «пирожок» из искусственной мерлушки, который Тараканов, не переставая, мял в руках[37]. «Что-то у него есть схожее с Вельшиным, определенно что-то есть».

\"А ежели и не сбег Сенька, то не все ли равно? Вон сколька Сенек! Может, сейчас на умете среди этого беглого народа не один Сенька Сокол укрывается\".

На это раз Купер не улыбнулся.

– Значит, говорите, шатен?

- Ох, горе! - тихо вздохнул Никита.

– Да, ваше высокоблагородие.

– Это взаимно. Я не больше люблю тебя, чем ты меня. Но мы должны действовать вместе… и я думаю, что могу тебе верить.

Всю ночь гремела гроза. Демидов не спал: досаждали тревожные думы.

– Возможно.

– Ну, ни к чему это, ни к чему. Не люблю я титулований. Зовите меня Мечислав Николаевич.

Еще затемно он тихо слез с полатей и уехал с умета.

– Слушаюсь. Шатен.

– Я пойду на такой риск.

В июне на знакомой дороге Демидов издали заметил дымки завода и облегченно вздохнул. Навстречу хозяину в гору поднимался обоз: везли невьянское литье к Чусовой. Впереди обоза ехал сам Акинфий. Завидев батю, сынок соскочил с коня и подошел к возку:

– Я согласен со всеми замечаниями Шорти. Не согласен лишь с его выводом.

– Интересно, очень интересно. Вы посидите, я сейчас.

- Батюшка...

Купер криво усмехнулся.

Мечислав Николаевич вышел из кабинета и, вернувшись минут через пятнадцать, положил перед Таракановым фотографическую карточку.

Демидов сидел, как коршун. Блеснув глазами, батька вместо приветствия крикнул:

– Этот?

– Самое печальное, – сказал он, – что я тоже полностью согласен с этими замечаниями.

- Ну, как завод? Идет?

– Как?

Тараканов внимательно изучил фотографию, а потом уверенно сказал:

- Идет! - Акинфий поклонился отцу.

– Он!

Никита поторопил сына:

– Род, ты, вероятно, считаешь меня глупым ничтожеством, но просто дело в том, что я лучше знаком с теорией управления обществом. Тяжелая участь – руководить им в переходный период. У нас здесь пятьдесят человек, и ни у одного нет навыков руководящей работы… не исключая и меня. Но каждый считает себя специалистом в этом вопросе. Возьми это предложение о «Билле о правах»: я не могу сопротивляться ему. Но я знаю достаточно, чтобы понять, что права и обязанности человека в таком поселении, как наше, не могут быть заимствованы слово в слово из документа аграрной демократии; они должны отличаться и от соответствующего документа, необходимого в индустриальном государстве. – Он выглядел расстроенным. – Это правда, что мы собираемся ограничить право участия в выборах.

- Езжай, езжай, чего стал? Царь-то пушки давненько поджидает.

– Милый вы мой! Вы даже не знаете, как вы мне помогли! Это известный в Варшаве налетчик Идель Гершков Спектор. В прошлом году он убил моего лучшего агента. И я на него за это очень зол.

– Если ты это сделаешь, тебя бросят в ручей.

Скрипя под тяжелой кладью, мимо проплыл бесконечный обоз. Подводчики, завидев хозяина, издали снимали шапки, угрюмо кланялись в пояс.

– Я знаю. Это одна из причин того, почему законодательная комиссия не представляет свой доклад. Другая причина… как, в самом деле, готовить проект конституции, если нет ни листа писчей бумаги. Это раздражает меня. Но относительно права голоса: самым старшим из нас около двадцати двух лет, самым младшим – шестнадцать. Хуже всего то, что младшие по возрасту – это рано развившиеся подростки, считающие себя гениями или полугениями, – Купер взглянул на Рода. – Я не имею в виду тебя.

- То-то, - удовлетворенно вздыхал Никита, - победокурили, пора и честь знать. Эй, гони коней к заводу! - крикнул он ямщику.

– О, нет, – быстро ответил Род,– я вовсе не гений.

Кони побежали резво; под дугой распевали веселые погремки-бубенцы.

– Но тебе и не шестнадцать. Эти драгоценные дети раздражают меня. «Законники»– каждый дурак может так сказать, не имея об этом ни малейшего понятия. Мы думали о возрастном цензе – это благоразумно: старшие будут останавливать младших, а младшие, повзрослев, остепенятся. Но это трудно сделать.

Однако на душе Демидова было неспокойно.

– Невозможно сделать.

\"Побили, разогнали смутьянов, - горько думал он. - А на сердце отчего тревога?\"

– Но что тогда делать? Вот, например, это так и необъявленное распоряжение об охотничьих группах, оно не касается таких групп, как вы с Керолайн. Но большинство охотничьих групп способны причинить большой вред. Я просто забочусь об этих парнях. Мне хочется, чтобы они все повзрослели, женились и остепенились – Бакстеры, например, не доставляют никаких хлопот.

Из-за шихана вырастали заплоты и башни Невьянска...