– Мерси-с.
Упаковав вещи, Катерина, конфузясь, спросила:
– Сколько вы за них заплатили?
Остапчук решительно вмешался:
– Так, гражданки, на этом закончим.
– А жаль, – искренне вставила Милочка, – но я не в обиде, понимаю.
…Вышли с толкучки, отдалились на приличное расстояние, и лишь тогда сержант спросил:
– Что, это бебехи с убийств девчат?
– Очень похоже на то. По датам в аккурат, и буквы на кольце: «М» и «И».
– Это чьи-то имя и фамилия?
– На одном из платьев была нашита метка с именем: «Мария Иванова».
– Сколько же Маш Ивановых в Москве?
– Много, – заметила Катерина. Замолчала.
Саныч, откашлявшись, выразил недоумение:
– Интересная ситуация получается. Не каждый урка на следующий же день побежит на рынок вещи толкать. А тут воспитанный, по ее словам. Неужто такая крайняя нужда в деньгах? Так ведь копейки, курам на смех.
– Я думала об этом, – призналась Введенская, – но если это не нужда в деньгах, то проба, что ли. Нацепить камуфляж, потащиться на толкучку. Кто-то что-то крадет, просто чтобы проверить, а этот так…
– На слабо? Ребячество.
– Ребячество, Иван Саныч, ребячество. Правильное слово нашли. Да! Послушайте. Просьба есть, личного характера. Поможете?
Сержант согласился, но осторожно:
– Да, только смотря в чем.
– Волин меня выгнал.
– Умный мужик.
– …На больничный.
– А… ну хоть так. И что?
– Вы не могли бы эти вещдоки ему доставить, ну и объяснить, откуда они?
– И откуда же? – ехидно спросил Саныч.
– Как же, как всегда: «Выдала сознательная гражданка-агент…»
– Очень мило, – скривился сержант, – а он, к примеру, спросит: с чего я взял, что это вещи убитых?
– Так и скажете: сознательная гражданка обратила внимание вот на такое совпадение: принес один и тот же человек мужского рода, а вещи женские, а вы сопоставили даты нападений…
– Даты откуда я знаю?
– Вот это как раз просто – от меня. Меня сам Китаин к вам отправил, помните?
Остапчук, повертев ситуацию так и сяк, признал, что да, гладко звучит. Но не мог не отметить очевидного:
– Все равно твои уши торчат.
– Это к делу не относится, – возразила Сергеевна, – это не я, а мои уши.
– Ладно уж, давай сюда. – Сержант, припрятав вещдоки, решил все-таки спросить: – А признайся, Катерина: был Лукич в лесу или это Серега от трудов мозгами двинулся?
– Был, – подтвердила она.
– И на каком же основании?
– Отпуск в связи с…
– …внезапной болезнью Натальи, – подхватил Иван Саныч, – слыхал, да. И Михайло Лукич, стало быть, Сереге все-таки двинул. Давно мечтал.
– Товарищ Остапчук!
– Да я шестой десяток как он самый.
– Вам-то что?!
– Ничего, ничего, – утешил старший коллега, – и не груби. А то сама отправишься на Петровку. Между прочим, кто у тебя больной-то? Или у самой больничный?
– Мишка.
– Ах ты, мать-ехидна, хворого ребенка бросила на золовку… – попенял Остапчук и осторожно уточнил: – Что, и бумага имеется, бюллетень?
– Имеется, – призналась, сгорая от стыда, Катя.
– Ай-ай, и Маргариту в свои махинации замешали?
Введенская густо покраснела, но все-таки закруглила разговор вполне почтительно:
– Спасибо, что согласились помочь, Иван Саныч. Всего доброго.
Они расстались, разойдясь на противоположные платформы – Катерина на окраину, Саныч – в центр.
С упомянутым всуе Акимовым сержант пересекся уже на Петровке. Неясно, почему лейтенант так долго добирался до главка – наверняка, судя по старательно скрываемой промасленной коробке, доставал своим дамам какие-то столичные яства сахарные.
Но сейчас он сдавал Волину честные трофеи – «пальчики» собственной падчерицы и специально выловленного Маслова. Как раз когда сержант стучался в кабинет, капитан оценивал плоды акимовских трудов:
– Что ж, сработано вполне профессионально! Отлично. Отпечатки пальцев Пожарского я запросил, доставят из картотеки. Так-то более никому фотоаппарат не попадал в руки?
– Полагаю, что нет, товарищ капитан. Вещь дорогая, кому попало ее не выдавали, – объяснил Акимов.
– Это хорошо. Да-да, войдите. А, Иван Александрович! Все отделение в сборе. Вы тоже с какой-то добычей?
Сержант кратко, стараясь врать по минимуму, изложил версию, согласованную с Введенской. Виктор Михайлович, вежливо склонив голову, одобрительно кивал, глядя в стол, якобы что-то записывая. Вроде бы что-то записывал, но Саныч (ибо на воре шапка горит) был уверен, что капитан не желает видеть, как лжет пожилой человек.
Осмотрел доставленные вещдоки:
– Проверим. В самом деле, ваши… ну, подозрения, они очень, весьма… ценные. Вы сказали, что описала его смутно. Но сознательная гражданка-агент при необходимости сможет опознать?
– Она женщина понятливая, – туманно отозвался Саныч.
– Вы ее предупредите о том, чтобы немедленно подать сигнал, если он снова появится.
– Так точно.
– Очень хорошо, – встав, Волин пожал им руки, – что ж, товарищи, выражаю благодарность за проявление бдительности. Очень, очень помогли, обязательно доложу об этом командованию. Если появятся новые детали, подозрения, попрошу докладывать мне лично. Лично мне, понимаете?
И, получив заверения в том, что все понятно, мимоходом спросил про здоровье сына Катерины Сергеевны.
Акимов глянул на Саныча, тот не моргнув глазом сообщил:
– Хворает мальчонка. Грипп, что ли, подцепил или какую скарлатину. Мамка глаз не смыкает, ночи и дни напролет с ним сидит как привязанная.
– Такова женская доля, – резюмировал Волин. – Передайте товарищу Введенской, чтобы сосредоточилась на излечении ребенка. И не отвлекалась.
Попрощавшись, сорокинские покинули кабинет.
Виктор Михайлович набрал номер НТО:
– Капитан Волин. Сообщите, пожалуйста, готовы ли результаты по моему фотоаппарату? Да, «ФЭД». Спасибо! Я подойду через десять минут.
Второй и третий звонок он совершил, вызывая гражданок Иванову, тетку несовершеннолетней Марии Ивановой, и Федосееву, сестру девочки Лии, которая одолжила ей «на выход» маленькие серебряные сережки с крошкой аметиста.
Были известны теперь имена всех трех девочек. Установлены также и лица, с которыми они встречались в тот день в парке, – это были три разных человека, три паренька. Все трое не могут подтвердить своего алиби: попрощались с девчатами и пошли себе, о несчастье узнали позже.
Все трое в камерах. Общественность, друзья, у кого есть – родственники обивают пороги, потрясая отличными характеристиками, то умоляя, то грозя дойти до Михаила Ивановича Калинина, Кремля и далее. Опытный Волин отвечал на все вежливо: ведется следствие, отрабатываются на причастность, все представленные вами материалы будут подшиты к делу и обязательно учтены. А ребяткам придется посидеть, иначе невидимый негодяй так и не проявит уродливую морду.
Глава 4
В назначенное время Ольга явилась в райком. Постучалась в кабинет с табличкой, уведомляющей, что за ней находится третий секретарь Ионова Т. М., дождалась разрешения. Вошла и удивилась: Татьяна Михайловна, та самая, в очках, стояла в открытом окне и мыла стекла. Никого более не было.
Ольга огляделась не без недоумения:
– Здравствуйте.
– Заходи, Оля, – третий секретарь, как простая смертная, легко спрыгнула с подоконника, – присаживайся.
– Спасибо. Я что, рано?
Татьяна глянула на часы:
– В самый раз, а что?
Сименон Жорж
Мегре колеблется
Жорж Сименон
МЕГРЭ КОЛЕБЛЕТСЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
- Привет, Жанвье!
- Доброе утро, патрон!
- Здорово, Люка! Здорово, Лапуэнт!
При виде Лапуэнта Мегрэ не мог сдержать улыбки. И не только потому, что юноша вырядился в новенький, прилегающий в талии светло-серый в красную крапинку костюм. В это утро улыбались все: на улицах, в автобусах, в магазинах.
Накануне было пасмурное воскресенье с налетавшим ветром и холодным дождем, как посреди зимы, и вдруг уже на другое утро - четвертого марта - люди проснулись и увидели, что наступила весна.
Правда, солнце еще несколько хмурилось, а небесная лазурь казалась совсем хрупкой, но весеннее настроение разливалось в воздухе и светилось в глазах прохожих - словно каждый чувствовал себя соучастником этой радостной перемены, вдыхая соблазнительные запахи утреннего Парижа.
Мегрэ явился без пальто, проделав добрую часть пути пешком, а войдя в кабинет, сразу же приоткрыл окно. Сена засветилась новыми красками: ярче стали багровые полосы на трубах буксиров, и блестели на солнце свежевыкрашенные баржи.
Комиссар заглянул в комнату инспекторов:
- Что, ребята, начнем?
Это называлось \"маленьким рапортом\", в отличие от большого, настоящего, на который ежедневно в 9 утра собирались у шефа руководители бригад. А пока Мегрэ был в обществе своих ближайших сотрудников.
- Ну, как вчера провел день? - спросил он у Жанвье.
- У тещи в Вокрессоне, вместе с детьми.
Лапуэнт, смущенный своим преждевременно надетым новым летним костюмом, держался в сторонке.
Мегрэ расположился за своим рабочим столом, набил трубку и стал разбирать почту.
- Это тебе, Люка... По делу Лебур... Другие документы передал Лапуэнту:
- Отправить в прокуратуру...
Рано было говорить о листве, но на деревьях, окаймлявших набережную, были намеки на бледную зелень.
В те дни не разбиралось ни одного крупного дела, которое привело бы в коридоры Дворца правосудия полчища журналистов и фотографов и вызвало бы властные телефонные звонки из высоких сфер. Заурядные дела... Текучка...
- Какой-то психопат или психопатка, - заключил Мегрэ, беря конверт, на котором его имя и адрес полиции были выведены печатными буквами.
Конверт был белый, совсем необычный, роскошный. На марке стоял штемпель почтового отделения на улице Миромениль. Вынув письмо, комиссар прежде всего подивился бумаге: веленевая, толстая, хрустящая, необычного формата. Должно быть, сверху срезали полоску, чтобы убрать тисненный гриф с указанием фамилии и адреса. Работа была проделана старательно, с помощью линейки и острого лезвия. Текст, так же, как и адрес, был написан печатными буквами.
- А может быть и не псих, - пробормотал Мегрэ.
\"Господин дивизионный комиссар1, я не знаю вас лично, но все, что я читал о ваших расследованиях и вашем отношении к преступникам, внушает мне доверие. Это письмо вас удивит. Не торопитесь бросить его в корзину для бумаг. Это не забавная шутка и не затея маньяка.
Вы знаете лучше меня, что действительность не всегда правдоподобна. Скоро должно произойти убийство, точнее, через несколько дней. Быть может, его совершит человек, которого я знаю, а может быть, и я сам. Пишу вам не для того, чтобы предотвратить драму. Она в каком-то смысле неизбежна. Мне просто хочется, чтобы когда это случится, вы были в курсе дела.
Если вы примете мои слова всерьез, не откажитесь поместить в отделе объявлений \"Фигаро\" или \"Монд\" одну строчку: \"К.Р. Жду следующего письма\".
Не знаю, напишу ли я его. Я слишком взволнован. Некоторые решения принимать очень трудно. Быть может, я когда-нибудь увижу вас в вашем кабинете, но тогда мы будем по разные стороны барьера.
Преданный вам\".
1 Дивизиэионный комиссар - руководитель специальной бригады во французской сыскной полиции.
Мегрэ больше не улыбался. Нахмурив брови, он еще раз пробежал письмо, потом посмотрел на своих помощников:
- Нет, видно, не псих, - повторил он. - Послушайте!
И медленно прочел, выделяя некоторые слова. Ему приходилось получать немало подобных писем, но чаще всего слог в них был не таким изысканным, а некоторые фразы всегда подчеркивались. Часто они писались красными или зелеными чернилами и содержали много орфографических ошибок.
А здесь рука писавшего не дрожала. Буквы были четкие, без завитушек, без единой помарки.
Мегрэ посмотрел бумагу на свет и прочитал водяные знаки: Морванская веленевая бумага.
Каждый год он получал сотни анонимок. За редкими исключениями они были на дешевой бумаге, какую можно купить в любой лавчонке. Иногда буквы были вырезаны из газет.
- Никакой явной угрозы... - прошептал он. - Скрытая тревога... \"Фигаро\" и \"Монд\" - газеты, особенно популярные среди слоев зажиточной интеллигенции.
Он снова оглядел всех троих.
- Займешься этим, Лапуэнт? Первым делом нужно связаться с фабрикантом бумаги. Вероятно, он живет в Морване.
- Ясно, патрон...
Так началось дело, которое вскоре доставило Мегрэ больше хлопот, чем многие преступления, о которых кричат первые страницы газет.
- Дашь объявление!..
- В \"Фигаро\"?
- В обе газеты.
Звонок известил о начале рапорта, и Мегрэ с папкой под мышкой направился в кабинет шефа. И сюда через открытое окно доносился городской шум. Один из инспекторов воткнул в петлицу веточку мимозы и смущенно объяснил:
- Их уже продают на улице...
Мегрэ не упомянул о письме. Он с удовольствием курил трубку, равнодушно поглядывая на коллег, поочередно излагавших свои мелкие дела, и мысленно подсчитывал, сколько же раз он присутствовал на этой процедуре. Тысячи раз.
А как он завидовал в молодости своему начальнику, который каждое утро проникал в это святилище. Разве не предел желания - руководить бригадой уголовной полиции? В ту пору он не смел об этом и мечтать. Не больше, чем теперь Лапуэнт или Жанвье, чем даже его добрый Люка.
Однако Мегрэ этого достиг и на протяжении долгих лет работы больше об этом не задумывался, но сегодня, в это чудесное утро, когда воздух так благоухал, а люди, вместо того чтобы чертыхаться из-за грохота автобусов, мило улыбались, ему почему-то вспомнились мечты его молодости.
Вернувшись через полчаса, Мегрэ был поражен, застав у себя в кабинете стоявшего у окна Лапуэнта. Модный костюм делал его тоньше, выше и еще моложе. Двадцать лет назад инспектору полиции не разрешили бы ходить этаким пижоном.
- Это было проще простого, патрон.
- Узнал имя фабриканта бумаги?
- Жерон и сын. Вот уже три или четыре поколения этой семьи владеют предприятием \"Морванская бумага\" в Отэне... Это даже и не фабрика, а нечто вроде кустарного производства... Бумага только определенных сортов либо для роскошных книг, особено стихов, либо для почтовых наборов... У Жеронов не больше десятка рабочих... Судя по тому, что мне сказали, в этих краях еще сохранилось немало таких мастерских.
- Ты выяснил, кто их представитель в Париже?
- У них нет представителя... Они непосредственно связаны с художественными издательствами и двумя писчебумажными магазинами, один на улице Фобур Сент-Онорэ, другой на авеню Оперы...
- Фобур Сент-Онорэ? Это тот, что наверху, слева?
- Полагаю, что да, судя по номеру...
– Я думала…
Мегрэ часто останавливался у витрины этого магазина. Там были выставлены бланки приглашений, визитные карточки, и можно было прочесть титулы, ставшие теперь непривычными:
Граф и графиня де Бодри имеют честь...
Баронесса де Гран-Люссак с радостью сообщает...
Князья, маркизы, подлинные или мнимые, о возможности существования которых никто, вероятно, и не подозревал. Они приглашали на обеды, на охоту, на партию в бридж, сообщали о свадьбе дочери или рождении младенца. И все это на роскошной бумаге.
– А, ты имеешь в виду – где все? Не волнуйся, синедрион в отпуске, палач в командировке, – Ионова улыбнулась, – не собираемся мы тебя перед строем расстреливать! Ты ценный работник, наш товарищ. Выявлены существенные упущения, но я желаю провести собеседование в индивидуальном порядке, по-человечески выяснить причины. Так что валяй, рассказывай.
В другой витрине были выставлены украшенные гербами бювары, переплетенные в сафьян папки для ресторанных меню.
- Не сходить ли тебе туда?
Ольга и рассказала все с самого начала. Откуда вообще взялась эта школьная библиотека, как она собиралась – то есть как свозили со всего района книги, брошенные хозяевами, хотя совершенно спокойно могли сжечь их для отопления. О собственных муках по поводу того, что, с одной стороны, долг, с другой – рука не поднималась отправить на помойку замечательные издания, некоторые из которых антикварные, с ятями и замечательными иллюстрациями.
- На Фобур Сент-Онорэ?
- Нет, мне кажется не там... Скорее, на авеню Оперы, у Романа. Магазин на улице Оперы был не менее аристократическим, но там продавали и авторучки, и обычные писчебумажные товары.
Татьяна, устроившись не за своим столом, а напротив, слушала, кивала и, дождавшись, когда Гладкова замолчала, вздохнула:
- Ладно, я побежал...
Счастливчик! Мегрэ посмотрел ему вслед, как это бывало в школе, когда учитель посылал одного из его товарищей с каким-нибудь поручением. А у него - ничего интересного. Обычная канитель. Бумажная волокита. Вот теперь составляй нудное донесение для следователя, который подошьет его к другим, даже не читая. Ведь дело давно уже предано забвению.
– А ведь лукавишь, Оля. И что самое плохое – передо мной, товарищем. Я ведь не вражеский агент, не шпион и лишь ненамного тебя старше.
Дым от его трубки расстилался по комнате сизой пеленой. Легкий ветерок с Сены колыхал бумаги. Не успели часы отбить одиннадцать, как в кабинет ворвался жизнерадостный Лапуэнт.
- Проще пареной репы!
– В чем же я лукавлю? – тихо спросила Ольга, но взгляд все-таки отвела.
- Что ты имеешь в виду?
- Можно подумать, что бумагу эту выбрали нарочно... К слову сказать, писчебумажная торговля принадлежит уже не Роману, он умер десять лет назад, а мадам Лобье - вдове лет пятидесяти, которая еле отпустила меня... Вот уже пять лет, как она не заказывала эту бумагу: на нее нет спроса... И не только из-за цены. Она не годится для машинописи... Так что покупают ее трое клиентов. Но один из них умер в прошлом году. Граф, владелец замка в Нормандии и конюшни скаковых лошадей... Вдова его живет в Каннах и никогда не заказывает почтовой бумаги... Потом одно посольство... Но прежнего посла сменили, а новый предпочитает другую бумагу...
– В том, что вот-вот собиралась очистить полки. Не собиралась.
- Значит, остается один?
- В том-то и дело! Вот потому я и сказал, что проще пареной репы. Речь идет об Эмиле Парандоне, адвокате с улицы Мариньи, который вот уже пятнадцать лет пользуется только этой бумагой и не хочет никакой другой. Это имя вам знакомо?
Еще раз вздохнув, Ионова встала, принялась ходить туда-сюда.
- Никогда не слышал... Когда он в последний раз заказывал бумагу?
- В октябре прошлого года.
– Изучила я твое дело, Оля. Знаешь, что лично меня обеспокоило?
- С тиснением?
- Да. Очень скромным. И как всегда, тысячу конвертов и столько же листов бумаги. Мегрэ снял трубку:
– Любопытно было бы выяснить.
- Попросите, пожалуйста, Бувье, отца...
Адвокат, которого он знал свыше двадцати лет... Сын тоже принадлежал к адвокатскому сословию.
– Твоя двуличность.
- Алло! Бувье? Говорит Мегрэ. Я вам не помешал?
- Что вы! Конечно, нет.
- Мне тут нужна справка...
- Полагаю, что конфиденциально?
Ольга задохнулась от возмущения и обиды:
- Да, пусть это будет между нами... Знаете ли вы одного из ваших коллег по имени Эмиль Парандон? Бувье выразил удивление:
- Какого черта нужно от Парандона сыскной полиции?
– Моя?! Я двулична?!
- Не знаю. Возможно, что и ничего.
- Так я и думал. - С Парандоном мне приходилось встречаться раз пять или шесть за всю жизнь, не больше... Он бывает во Дворце правосудия крайне редко и только по гражданским делам.
- Каких лет?
Секретарь с огорчением подтвердила:
- Без возраста. Может, сорок, а может, и пятьдесят...
И Бувье тут же сказал секретарю:
– К сожалению. То есть внешне у тебя все в исправности: мероприятия проводятся, стенгазеты, фотографии делаются, отчеты пишутся. Директор школы за тебя горой. Однако если честной быть перед собой – ты же по любому поводу проявляешь анархию, ведешь подковерную борьбу и движение неприсоединения.
- Поищите, голубчик, в адвокатском справочнике дату рождения Парандона... Эмиль... Впрочем, он там один. Затем, обращаясь к Мегрэ:
- Вы, должно быть, слышали об его отце. Он, кажется, еще жив, а если умер, то совсем недавно... Профессор Парандон, хирург, светило типа Лаэннека2, член Медицинской Академии, Академии Моральных и Политических наук, и так далее и тому подобное... Фигура! При встрече я вам о нем расскажу. Он приехал из деревни зеленым юнцом: маленький, коренастый, походил на молодого бычка, и не только с виду.
– Что вы такое говорите?
- А сын?
– Чистую правду. Оставим старые дела…
- Сын - юрист, специалист по международному праву, в особенности по морскому. Говорят, в этой области он неуязвим. К нему обращаются со всех концов света и часто просят быть арбитром в делах самого деликатного свойства, когда на карту поставлены крупные состояния.
- Как он выглядит?
– Это какие же?
- Неприметный. Я едва ли узнал бы его на улице.
- Женат?
– Не хочу их сейчас касаться. Давай сейчас о том, что ты заранее была предупреждена о необходимости навести порядок в фондах.
2 Лаэннек, Рене Теофиль (1781-1826) - знаменитый французский врач, открывший и популяризовавший метод выслушивания больных.
– Я не успела.
- Спасибо, друг мой. Вот, пожалуйста, нашли год рождения. Сорок шесть лет... Женат ли он? Я только собирался вам ответить, что не знаю, как вдруг меня осенило... Конечно, женат... И еще как женат! На одной из дочерей Гассена де Болье. Ну, вы его знаете. Это один из самых наших свирепых судей, выдвинувшихся после второй мировой войны. Потом его назначили председателем кассационного суда... Теперь в отставке. По-видимому, живет в своем замке в Вандее... Семья очень богатая...
- А больше вы ничего о нем не знаете?
– Снова лукавишь. Времени было достаточно, я лично проверяла. Я очень серьезно отслеживаю сроки уведомления и принципиально против разного рода внеплановых проверок.
- А чего же вам еще? Мне никогда не приходится защищать таких людей ни в кассационном суде, ни в суде присяжных.
- Часто они выезжают?
Ольга молчала.
- Парандоны? Во всяком случае не туда, где бываю я.
- Спасибо, старина.
- Услуга за услугу.
– А ведь комсомолец должен быстро и точно выполнять все задания организации, доводя начатое дело до конца.
Мегрэ перечитал письмо, которое Лапуэнт положил ему на стол. Прочитал дважды, трижды и всякий раз все больше хмурил брови.
- Вы понимаете, что все это значит? - Да, патрон, дерьмовое дельце... Извините за выражение, но...
Что тут можно было сказать – ничего. Ионова, не дождавшись ответа, продолжила:
- Ничего, это еще, пожалуй, слишком мягко. Знаменитый хирург, Председатель кассационного суда. Специалист по морскому праву, который живет на улице Мариньи и заказывает самую дорогую бумагу.
Такой клиентуры Мегрэ опасался. Ему казалось, что он уже идет по краю пропасти.
- Вы думаете, что письмо написал он сам?
– Ты должна была прямо и честно выразить свое мнение. Коллективно подумать над тем, насколько допустимо присутствие в школьной библиотеке той или иной книги. Ты же предпочла спрятать их. Спасти, так сказать. – Она встала у окна, не глядя на Ольгу. – Я тебе пример из жизни приведу. Стояли мы с отцовской ротой в Пруссии. Там было поместье, разрушенное, а в нем – огромная библиотека. Часть сгорела, а я полезла вытаскивать уцелевшие книги. Письменного немецкого тогда не знала, для меня это были книги, я их спасала. – Татьяна повернулась, глянула через плечо: – Знакомо?
- Он или кто-нибудь из домашних. Во всяком случае тот, кто имеет доступ к его почтовой бумаге.
- Любопытно, не правда ли?
Ольга не выдержала, опустила глаза.
Вопрос остался без ответа. Мегрэ задумался, глядя в окно. Обычно люди, посылающие анонимные письма, не пользуются своей почтовой бумагой, да еще такой роскошной.
- Тем хуже! Придется его навестить.
Он поискал в справочнике номер и позвонил по городскому телефону. Женский голос ответил:
– В разгар всего этого вошел отец, подошел к сложенной мною стопке, а потом вдруг вытащил с самого низу самую красивую книгу. Все рассыпалось! А он вынес книгу во двор – на вытянутой руке, как нечто вонючее или ядовитое. У разрушенного фонтана бойцы жгли костер, грелись, вот отец и кинул красивую книгу в огонь. А товарищ Стрельников – пожилой такой, учитель из-под Тулы, еще и поворошил, чтобы горело ярко. Знала бы ты, что со мной случилось. Готова была голыми руками в огонь полезть.
- Секретарь мосье Парандона...
- Добрый день, мадемуазель... Говорит комиссар Мегрэ из сыскной полиции. Можно попросить мосье Парандона? Мне нужно сказать ему несколько слов...
– Что это была за книга? – спросила Оля.
- Подождите, пожалуйста, минутку... Сейчас посмотрю... До чего же все просто! Не прошло и несколько секунд, как Мегрэ услышал мужской голос:
- Парандон слушает...
В его голосе прозвучал вопрос.
– «Майн кампф». Намек ясен?
- Я хотел бы вас попросить, мосье...
- С кем я говорю? Секретарша плохо разобрала вашу фамилию...
– В нашей библиотеке не было таких книг.
- Комиссар Мегрэ...
Тон Татьяны сменился, она говорила уже жестко, без обиняков:
- Ах! Теперь мне понятно ее удивление... Она, должно быть, расслышала имя, но не могла себе представить, что звоните действительно вы... Очень рад слышать ваш голос, мосье Мегрэ... Мне часто приходилось думать о вас... Бывали случаи, когда мне хотелось, написать вам, чтобы узнать ваше мнение по тому или иному вопросу... Но зная, как вы заняты, я не решался...
Голос Парандона звучал почти робко, но еще более смущен был сам Мегрэ. Он чувствовал, что попал в довольно глупое положение с этим бессмысленным письмом.
– Попытайся увидеть хоть на сантиметр далее своего носа. Книга, не вовремя прочитанная, как и знание, полученное рано, такую отраву могут взрастить в душе – тебе и не снилось.
- Вот видите, а мне пришлось вас побеспокоить. Да еще из-за какого-то пустяка... Но лучше бы поговорить с глазу на глаз... Я должен показать вам один документ...
- Когда вам угодно?
– Не может быть книга вредной! – выкрикнула Ольга.
- У вас найдется свободная минутка сегодня днем?
- В половине четвертого вас устроит? Признаюсь, у меня привычка вздремнуть после обеда, иначе я чувствую себя не в своей тарелке.
- Договорились! Я приеду в половине четвертого. Благодарю за любезность...
– Может! За несколько лет из трудолюбивого, честного, славного народа можно сделать фашистов – если дать соответствующие книги! Никто от этого не застрахован, ясно?
- Это я должен себя поздравить с таким гостем. Повесив трубку, Мегрэ так оглядел Лапуэнта, будто очутился в другом мире.
- Он не был удивлен?
Помолчав, чтобы прийти в себя, Гладкова снова сказала:
- Ни в коей мере... Даже вопросов не задавал... Вроде бы счастлив со мной познакомиться... Меня только занимает одна деталь... Парандон сказал, что много раз хотел мне написать, чтобы узнать мое мнение... Но ведь он занимается не уголовными делами, а только гражданскими. Его специальность - морской кодекс, в котором я ни черта не смыслю. Узнать мое мнение? О чем?
В этот день Мегрэ решил сплутовать. Он позвонил жене и сказал, что задерживается на работе. На самом же деле ему хотелось кутнуть в честь первого солнца, позавтракать в пивной \"Дофин\" и пропустить аперитив прямо у стойки.
– Ясно-то ясно. Но какое отношение к этому всему имеет… ну, Гете? Зощенко?
Если его и ожидало дерьмовое дельце, как выразился Лапуэнт, то начиналось оно тем не менее довольно приятно.
Мегрэ доехал на автобусе до Елисейских полей, потом прошел метров сто пешком по улице Мариньи и за это время встретил не меньше трех лиц, показавшихся ему знакомыми. И тут только он сообразил, что идет вдоль садовой решетки Елисейского дворца и что квартал этот находится под круглосуточным наблюдением. Ангелы-хранители тоже его узнали и приветствовали чуть заметным, скромным, но почтительным кивком.
Дом, в котором жил Парандон, был просторным, крепким, построенным на века. По обеим сторонам ворот красовались бронзовые фонари. Сквозь стеклянную дверь Мегрэ увидел не обычную привратницкую, а настоящий салон со столом, покрытым сукном, как в министерстве.
И даже тут оказалось знакомое лицо, некий Ламюль или Ламюр, долго работавший на улице Соссэ3.
- К кому вы, комиссар?
– А это уже второй вопрос, – подхватила Татьяна, – и связан он со следующим моментом, который я хотела обсудить. На каком основании ты, ребенок неразумный, не выполняешь распоряжения взрослых людей, которые не тебе чета? Государственных, ответственных за нас за всех? Это как понимать? Хорошо, если это просто по недомыслию. А что, если вредительство? Если анархия или того хуже – диверсия?
- К Парандону.
- Лифт или левая лестница. Второй этаж.
В глубине был виден двор, машины, гаражи, низкие постройки, бывшие когда-то, должно быть, конюшнями. Перед тем как подняться по мраморной лестнице, Мегрэ машинально выколотил трубку о каблук.
Во рту было сухо, язык скрежетал, как наждак, голова распухла, в висках стучало. Теперь понятно, что чувствует, попав в западню, полную змей, крыса, еще и с вырванными зубами. Что ответить? Как возразить? Как оправдаться?
Когда он позвонил в единственную на этаже дверь, перед ним мгновенно возник дворецкий в белой куртке - будто подкарауливал.
- Я к мосье Парандону... У нас встреча...
«Вот змея. Змеюка очкастая».
- Сюда, комиссар - Дворецкий с достоинством взял у него шляпу и провел в библиотеку, какой Мегрэ в жизни не видел. Стены длинной высокой комнаты сплошь сверху донизу были уставлены книжными полками. Выделялся лишь мраморный камин, на котором стоял бюст мужчины средних лет. Все тома были в отличных переплетах, чаше всего красных. Из мебели в комнате ничего не было, кроме длинного стола, двух стульев и одного кресла.
Мегрэ с удовольствием пробежал бы взглядом книжные полки, но к нему уже направлялась молодая секретарша в очках:
– Ну же? Что скажешь, Гладкова? Что мне прикажешь делать?
- Позвольте, я провожу вас, мосье комиссар.
Сквозь окна в три метра высотой в комнату врывалось солнце, играло на плюше, на мебели, на картинах. Начиная с коридора, повсюду были расставлены старинные столики с гнутыми ножками, стильная мебель, бюсты, портреты знатных господ в костюмах разных эпох.