Стояли, топтались на скрипучем снегу. Типа песню слушали. Ждали… Алла держалась за рукав Женькиной куртки.
Из военкомата повалили люди. Возле костра запели громче, злее:
Им так не хватало солнца,Но ночь была с ними на «ты».Вы их называли «шпаной»! Хой!Они вас называли «менты»!..
– В автобус! – раздалась команда. – В автобус!
Майор, потряхивая арбузом живота, пробежал к автобусу, словно первым решил ее выполнить. Занял место у передней двери и стал выкрикивать фамилии.
– Я, наверно, путягу брошу, – сказал Макс. – Деньги надо зарабатывать.
— Я совсем забыл про отца, — прошептал он, холодея от мрачного предчувствия.
Женька кивнул, чтоб как-нибудь отреагировать, пожелал:
– Удачи. Может, после армейки к себе возьмешь. Как они… телохранителем.
– Может! – заржал Макс. – Возвращайся, короче. Береги себя.
Сам Макс был от армии освобожден – в детстве ему отбили почку так, что пришлось вырезать…
14. Шипучка — хлоп в потолок
Послышалась фамилия Женьки, и сразу стало пусто внутри. Хлопки по плечам и спине, короткие пожелания – «давай, Джон… держись… счастливо». И Аллино:
– Возвращайся. Я буду ждать.
Отговаривать ее при ребятах было глупо и унизительно. Женька обнял, отпустил и сказал:
– Пока.
По своей наружности инспектор Биркенхэд представлял как бы квинтэссенцию всех скотланд-ярдских инспекторов, фигурирующих в обширной и все разрастающейся области английской литературы — детективном романе. Да он и в самом деле был родоначальником этой огромной семьи. По своему положению в Скотланд-ярде он должен был вступать в непосредственное общение со всеми журналистами, писателями и просто любопытными, все чаще и чаще являвшимися изучать этот тип на месте. Он занимал первую линию скотланд-ярдской обороны и первый врывался в укрытие, куда забился окруженный преступник. Более тонкие специалисты оставались невидимыми для глаз публики и недоступными ее воображению. Преступники никогда их не видели, ничего не знали о них. Фотографам никогда не удавалось поймать их в свой объектив. От сыщика-любителя они были отделены пропастью, и пропасть эту заполняла собой фигура инспектора Биркенхэда. Эдвард-Альберт уже встречал его в десятках романов под десятками фамилий.
И быстро пошел к автобусу.
Сразу пробрался на заднюю площадку. Выдохнул. Вспомнил, что у него нет ее адреса, и стало еще легче. Всё – отрезало. Новая жизнь.
Инспектор был высокого роста и крепкого сложения; человек таких размеров действительно мог воплощать множество людей. Эдвард-Альберт молча смотрел, как он поставил себе стул посреди комнаты, плотно уселся на это заскрипевшее под его тяжестью приспособление, упер руки в колени и выставил локти.
Призывники влипли в окна, махали провожающим. Стекла запотевали, они терли их рукавами… Женька стоял спиной к заднему окну, смотрел в пол, покачивал сумкой с колобками носков, трусами, щеткой, пастой, парой бутеров…
Военкомовский майор забрался в автобус и отрывисто, сквозь одышку, сказал водителю:
— Эдвард-Альберт Тьюлер, если не ошибаюсь? — спросил он.
– В карантинку… на Обводном… давай.
Женька не выдержал, оглянулся.
От этих сыщиков ничто не укроется.
Дым из выхлопной трубы ударил Аллу по коленкам, и автобус тронулся.
1991–1992, 1998, 2020 г.
— Да, — ответил Эдвард-Альберт, чуть не подавившись этим словом. У него от страха пересохло во рту.
Он кинул отчаянный взгляд на Пипа в надежде найти в нем поддержку, но Пип, по-видимому, целиком ушел в восхищенное созерцание «Enfin seuls».
— Мне говорили, что вы сделали предложение моей дочери, но в последнюю минуту, когда все было готово для свадьбы, оскорбили ее и всех присутствующих, не явившись на церемонию. Правильно ли меня информировали?
— У меня была повышенная температура, сэр. Сто четыре с лишним. Пять градусов выше нормальной.
— Пустяки по сравнению с тем, что вас ждет впереди, — холодно ответил инспектор.
Один плюс один
1
— Но ведь мистер Чезер знает… Это правда, сэр.
Взяв пиво, хлеб и вилку, парень в поношенной куртке «пилот» направился к столику у окна. Марина знает – через пару секунд, разложив деньги в ячейках кассы, Алла Георгиевна скажет ей то же, что говорила вчера и множество предыдущих дней: «Двойную пельменей!»
– Мариш, двойную пельменей!
— Не будем спорить об этом. Не стоит беспокоить из-за этого мистера Чезера. Гляжу на вас и думаю, что она только выиграла бы, развязавшись с вами, если б не…
Марина встает с просиженного, шаткого стула, идет на кухню.
– Двойную пельменей, – передает слова начальницы поварихе Тае.
Инспектор помолчал, не в силах продолжать свою речь. Он побагровел. Губы его зловеще сжались. Он задыхался. Глаза у него выкатились из орбит. Его как будто раздуло, словно он был наполнен сильно сжатым воздухом. Казалось, он вот-вот лопнет, но на самом деле это он производил над собой усилие воли.
Та с готовностью кивает, достает из холодильника целлофановый мешочек. Бросает в кастрюлю с кипящим бульоном белые мучные полумесяцы. Считает вслух:
– …семь, восемь… одиннадцать, двенадцать. – И вторую порцию: – Раз, два… семь, восемь… двенадцать.
М-р Пип Чезер перестал любоваться картиной и, сделав несколько шагов, занял новую позицию, с которой ему можно было лучше наблюдать действия инспектора. Даже в его глазах к выражению веселого любопытства примешалась некоторая доля страха. В комнате стояла, если можно так выразиться, гулкая тишина напряженного ожидания катастрофы.
Марина возвращается в зал, садится, закидывает ногу на ногу. Парень, сгорбившись, не спеша глотает пиво, смотрит за стойку, на полки с бутылками. Половина бутылок пуста давным-давно, они стоят для красоты и глупой солидности. Из-под текилы, французских вин, коньяка, бальзама. По краям полок – искусно вырезанные из пластиковых газировочных полуторалитровок вазочки. Это Тайка иногда мастерит.
В зале десять столов. Два сейчас заняты. Парень в «пилоте» и еще вот старик, жадно и безобразно рвущий бифштекс своими беззубыми челюстями… Раза три-четыре в неделю он приходит сюда, заказывает бифштекс, минут сорок возится с ним, затем ковыряет во рту спичками, ломая их одну за другой, складывает на пустую тарелку, а уходя, непременно довольно громко ворчит, наверное, рассчитывая на ответ: «Шарлатаны… тоже – бифштекс! Не умеешь, так зачем браться? У, мошенники!» Марина, Алла Георгиевна провожают его равнодушным взглядом, как нечто привычное и неизбежное. Пускай ворчит, зато стабильно является, помогает «Забаве» своим тридцатирублевым заказом.
– Принимай, готово! – слышит Марина голос из кухни. Сначала поднесла тарелку Алле Георгиевне, та плюхнула на край сметану мерным половничком.
Освобождая место перед собой, парень выпрямился, убрал со стола локти. Марина произнесла заученно-сладким голосом:
Было бы бесполезно гадать о том, куда девался переполнявший инспектора воздух. Нас этот вопрос не касается. Факт тот, что, когда инспектор заговорил, его слова звучали сурово и спокойно. Он стал заметно опадать.
– Приятного аппетита!
– Спасибо, – парень взялся за вилку и уже вслед Марине, тихо и жарко спросил: – Простите, вы меня не узнаете?
Она обернулась, приостановилась:
— Дочь моя — если только она моя дочь — пошла в мать. Эта женщина… эта женщина опозорила меня. Она была негодяйка. Распутница. И вот… опять. Нет, я не могу допустить, чтобы подобная вещь повторилась.
– Конечно, вы же наш постоянный клиент.
Улыбнулась по возможности ласковей и направилась к своему стулу.
— Но я действительно женюсь на ней, сэр. Непременно женюсь.
Старик, дотерзав бифштекс, ковырялся во рту, обнажив ярко-красные, раздраженные работой десны с несколькими черноватыми осколками зубов. Марина со страхом и любопытством засмотрелась туда, затем, очнувшись, резко перебросила взгляд в окно.
Но в окне ничего не видно – стекла запотели, покрылись белой холодной испариной. Да там, за окном, и нет ничего интересного. Редкие прохожие, редкие машины, на той стороне улицы – скучная кирпичная пятиэтажка. Между рамами пылится искусственное деревце с голубовато-зелеными листьями.
— Советую. А не то…
Парень, снова навалясь локтями на стол, уничтожает пельмени, почти не жуя, плотно заедает их хлебом. Взял, кажется, пять кусков; всегда берет пять кусков…
– Алла Георгиевна, – зовет Марина, – включите радио. – С музыкой всё веселей, но целыми днями не послушаешь – голова к вечеру чугунеет. Нет, все-таки музыка помогает – хоть какое-то движение времени, намек, что где-то весело и хорошо. Где-то круглые сутки – весело и хорошо.
И обычным своим голосом, спокойным, солидным тоном человека, привыкшего пользоваться самыми учтивыми выражениями, он произнес следующие, отнюдь не учтивые слова:
Начальница не торопится исполнять просьбу, она занята чтением книжки. Сейчас кончит абзац, тогда включит… Марина вздохнула, вытянула из пачки «Союз-Аполлон» сигарету. В это время поднялся старик и, натягивая черную спортивную шапочку на высохший череп, начал:
– Накорми-или, шарлатаны… десны до крови… бифштекс тоже… брюшины нажарят… у-ух, развели тут…
— Я превращу вас в отбивную котлету, сэр. Поняли?
Шурша коричневой болоньей плаща, доплелся до двери, с трудом приоткрыл ее, вышел на тротуар. Дверь хлопнула, по стеклу окон, по стаканам на подносе пролетел тонкий жалобный звон. Звон заглушила модная песенка из магнитолы: «Ну где же ручки, ну где же наши ручки? Поднимем наши ручки и будем танцевать…»
Приятный, но вообще-то обычный девчоночий голосок. У многих точно такой же, и поют многие, а по радио крутят немногих. И их все знают. Звезды… Тайка вон мечтала, несколько лет пробивалась, а все без толку. Голос у нее красивый, петь умеет, слух, говорят, идеальный, зато лицо, фигура… Такая деревенская девка. Круглолицая, крупная, ноги как дубины толстые. Такой не песенки со сцены петь, а коров доить, масло свое вологодское делать, а по вечерам прыгать по сеновалам…
— Да, с-сэр, — ответил Эдвард-Альберт.
Марина усмехнулась и задумалась о себе. Она симпатичная, тонкая, фигуристая, а голос зато… Тайка и скороговорки заставляла учить, и петь – без толку. Два-три слова еще получаются более-менее, а если начинает что-то рассказывать – ни фига, сама чувствует, люди не разбирают. Тайка, сестра Вера, Алла Георгиевна, они привыкли, а посторонние… Но нечасто Марине приходится посторонним рассказывать, только по пьянке если…
Дверь открылась, вошли женщина и мужчина с ребенком лет трех. Остановились у стойки, смотрят в меню. Алла Георгиевна, подобрав свои мощные телеса, ожидает заказов.
— Так как же мы это устроим? Зло сделано. Все разладилось и пришло в полный беспорядок. Все ее знакомые узнают и начнут судачить. Мистер Чезер, она говорит, что вы мастер по части устройства всяких дел. Она говорит, вы можете уладить что угодно. Да и знаете всю эту публику лучше, чем я. Хотя как вы сможете уладить все это, не представляю себе. Что теперь делать?
Муж и жена совещаются неслышно, почти равнодушно, ребенок лениво канючит. Оглядываются на тесный, чистенький зал, на белые пластиковые столы и стулья. На каждом столе набор со специями, искусственные цветы в сделанных Тайкой из бутылок вазочках. Салфетки, пепельницы…
Посовещались и вышли. Дверь хлопнула.
— Если вы спрашиваете меня… — начал Пип.
– Слышишь, Марин, – говорит начальница, – появится Виктор, пускай с пружиной что-нибудь сделает. Так ведь хлещет, вот-вот все стекла повылетают… Не забудешь?
– Постараюсь, – отвечает Марина и в конце концов закуривает.
Он подошел поближе и некоторое время стоял, открыв рот и почесывая подбородок.
Из кухни появилась Тайка. В белом свежем халате, белой косынке с розовыми цветочками. Лицо и руки распаренные, красные.
– Никого, – произносит расстроенно.
— И-го-го, — произнес он громко и протяжно. — В том, что произошло, нет ничего непоправимого. Прежде всего существует эта ложь насчет температуры.
Марина молчит. Повариха садится с ней рядом.
– Дай сигарету.
Эдвард-Альберт забормотал какие-то возражения.
– Ты ж бросила.
– Ага. И потолстела сразу на два кило.
– О-ох, бедняжка…
— Ложь? — воскликнул инспектор и пристально поглядел на Эдварда-Альберта, но больше ничего не прибавил.
– Тебе хорошо издеваться, – вздыхает Тайка и щупает завистливым взглядом Маринины ноги.
Марина тоже опускает глаза. Да, ножки у нее ничего, но вот колготки… Растянулись до безобразия, постоянно собираются на коленях гармошкой. Больше месяца носит… Марина начинает подтягивать их, прячет лишнее под узкую юбку.
Тут же – шипение Тайки:
– Чего творишь-то?! Вон парень привстал аж!..
— Совершенная ложь, — продолжал Пип. — Я ее выдумал, мне ли не знать. У него не было никакой температуры. Он — и-го-го — труса праздновал… Но нам теперь придется ее поддерживать. И чем скорей Эванджелина проявит беспокойство по поводу его болезни, тем лучше. Можно будет сказать, что она уже ездила к нему и вернулась страшно расстроенная. Ну да, я знаю, что это неправда, но — и-го-го — мы можем это сказать. Потом мы можем сказать, что произошло недоразумение с числами. И что я куда-то девал кольцо и совершенно растерялся. Свалим все на меня. На то шафера и существуют. Пустим в ход любую выдумку, и чем больше их будет, тем лучше. Будем наводить туман. Одному скажем — дело в том, а другому — дело в этом. Так что каждому будет известно больше, чем остальным, и мы скроем правду в общей неразберихе. Вот что — и-го-го — подсказывает здравый смысл. Факт получился неприятный. А как вам известно, сэр, как известно вашим преступникам, чем некрасивее факты, тем более необходимо их запутать. Над нами, слава богу, не будет такого следователя, как вы, сэр. И чем скорей мы обладим все это дело, тем лучше.
Марина о нем и забыла. Торопливо оправила юбку, посмотрела в сторону посетителя.
Он уже съел свои двадцать четыре пельменя и теперь допивает пиво. Бутылку держит перед лицом, словно бы прикрываясь.
— Вот с этим я согласен, — объявил инспектор. — И требую, чтобы именно так и было.
Встретились глазами, парень скорей отвернулся, заинтересовался чем-то на стойке. Рывком хлебнул пива. Марина, усмехнувшись, положила ногу на ногу, постучала сигаретой о бортик пепельницы.
– Людей все меньше и меньше с каждым днем, – произносит Тайка. – Опять оливье придется самим есть. Третий день стоит.
— Я займусь этим и все устрою, — сказал Пип, снова входя в свою роль Пэка.
– Вечером, может, повалят, – без особой надежды отвечает Марина, – съедят.
– Вчера тоже думали, что вечером… Ох, скоро этого, – повариха показала взглядом на парня, – бесплатно, кажется, буду кормить. Хоть кто-то…
— Но если опять начнется какая-нибудь канитель…
– Погоди!
По радио – прогноз погоды на завтра. Марина внимательно слушает, наморщив лоб. Послушав, вздыхает:
— Тогда капут! — смачно произнес Пип и повернулся к жениху. — Вы поняли?
– Опять дождь, плюс три-пять всего.
– Что ж, хорошо, что не снег.
Эдвард-Альберт кивнул в знак согласия.
– Да-а, и на этом спасибо!
– А чего ты? – тоже заражается раздражением Тайка. – Можно подумать, у вас там жара сейчас, бананы растут.
Инспектор медленно встал и надвинулся на своего будущего зятя. Вся грозная сила Скотланд-ярда сосредоточилась в его поднятом пальце.
– У нас, к твоему сведению, доходят ветры теплых течений, и всегда выше температура…
– Я и говорю – Африка.
– Тихо, всё, дай песню послушать!
— Эта девушка будет, как полагается, благопристойно обвенчана независимо от ее желания, или вашего, или чьего бы то ни было… — Он помолчал, словно в нерешительности. — Я не допущу, чтобы честь моего семейства была во второй раз заляпана грязью. Вы на ней женитесь и будете подобающим образом с ней обращаться. По характеру это настоящая мегера, не спорю, но все-таки она образованная молодая леди, и вы этого не забывайте. Она леди, а вы не джентльмен…
Некоторое время слушают знаменитую песню на французском. То и дело повторяется имя «Эммануэль». Красивый мужской голос, нежная, грустноватая мелодия бередят душу. Тоскливо как-то становится. И хочется тихонечко заскулить, прижаться к чему-то родному, теплому; глаза чешутся, в них копятся слезы. Марина нахмурилась, сердясь неизвестно на кого и на что. А тут еще Тайка:
Теперь уж он не обращался к Эдварду-Альберту. Он говорил сам с собой, глядя поверх Пипа.
– Это ведь Джо Дассен? Да?
– Не знаю. Отстань!
— Мне часто приходило в голову, что если б я шлепал ее иногда… Или кто-нибудь другой шлепал бы ее. Но над ней не было женского глаза… Ну, да снявши голову, по волосам не плачут. Когда она была ребенком… Если б только она могла навсегда остаться ребенком… Она была таким славным ребенком…
Повариха отстала, зато начальница убавляет громкость на магнитоле.
– Марин, убери за стариком-то. Кто зайдет – стыдно. И стол протри.
Родительский вопль, звучащий на протяжении веков!..
Марина вздыхает.
– Давай, давай, нечего, – подгоняет Алла Георгиевна, – уработалась, гляди-ка!..
Надо бы объяснить, что она уберет, когда парень у окна кончит свою трапезу; что легче убрать сразу оба места, чем два раза мотаться туда-сюда. Но это значит – спорить, шевелить языком, выпуская на волю поток слов-уродцев… Поднялась, взяла с металлического стола на мойке липкую тряпку, поднос, пошла убирать тарелку с наломанными спичками и обсосанной мясной жилкой, смахивать на поднос хлебные крошки, смятые жирные салфетки.
Так, в результате спутанных объяснений, свадебное торжество вновь заняло свое место на календаре, и в назначенный срок Эдвард-Альберт вместе с Эванджелиной предстал перед священником, отличавшимся почтенной наружностью и необычайной быстротой речи. Пип встал за спиной Эдварда-Альберта, как чревовещатель за своей куклой; три неизвестно откуда взятые подружки держали шлейф Эванджелины. На одном из передних мест находился инспектор Биркенхэд; он придирчиво следил за всем происходящим, явно решив при малейшем намеке на колебание со стороны жениха превратить его в отбивную котлету.
Прибираясь, Марина чувствует, как по ее ногам, по спине бегает взгляд парня. От этого становится одновременно и щекотно, и приятно-противно. Хочется встряхнуться, сбросить с себя что-то чужое, колючее…
– Большое спасибо!
Старичок священнослужитель мчался, как на пожар. Эдвард-Альберт не мог ничего разобрать в дикой скачке непонятных слов…
Марина обернулась, привычно и неискренне улыбаясь, ответила:
– Приходите еще.
– Конечно, само собой. – Парень поправил меховой, пошёрканный воротник «пилота».
Вдруг он почувствовал, что они обращены непосредственно к нему.
Вот он подходит к двери. Открыл. Секунду стоял на пороге, глядя на улицу, как будто привыкая к ней или же сомневаясь – уходить или остаться. Наконец шагнул прочь, дверь отпустил. Она хлопнула, стекло, дрожа, зазвенело.
– О-о, – болезненный стон Аллы Георгиевны, – как молотком по мозгам…
— Берешь ли ты в жены эту девицу и будешь ли ей мужем, пока вы оба живы? — словно из пулемета, поливал священник.
Сегодня намного скучней, чем вчера. Вчера хоть полдня пили какие-то крикливые ребята лет восемнадцати, то и дело заказывая по пятьдесят граммов «Пшеничной». Пытались клеиться к Марине и Тайке; скучать особенно не приходилось. Марина не грубо, но решительно отводила хотящие потрогать ее руки, отрицательно мотала головой, когда ребята предлагали присесть за их столик, выпить в честь какого-то им самим, кажется, малопонятного события… Они проторчали в кафе часов пять, надоели, и когда все же ушли, Марина с удивлением обнаружила, что уже пора закрывать. А сегодня стрелки топчутся на одном месте.
— Как? — переспросил Эдвард-Альберт, не разобрав, чего от него требуют.
— Скажите «да», — подсказал Пип.
— Да.
Нет, секундная, она торопится, она нарезает круги под стеклом часиков, зато две другие – стоят. Подмывает отколупнуть стекло и пальцем помочь… Марина усмехнулась дурацкой мысли, опустила руки, пряча часы под рукавом водолазки. Посмотрела по сторонам. Может, попадется на глаза нечто новое, интересная мелочь, хоть на десяток минут оторвущая от наблюдения за слишком медленным временем.
Брандспойт повернулся в сторону Эванджелины. Та очень внятно ответила:
Все знакомо, осмотрено чуть не до дыр. Каждая деталь лепного узора под потолком изучена Мариной за три года сидения здесь… Ничегошеньки нового. И кажется – еще неделя, другая, и можно свихнуться. Запросто.
— Да.
Да нет, не свихнется. Алла Георгиевна здесь фиг знает сколько, а держится, следит за кафе, хотя, видно, тоже страшно скучает. От скуки даже книжку читать не может. Поглядит в нее сонно и кисло, бросит на стойку и уставится в противоположную стену, сверлит глазами лишь ей одной видимую точку; лицо становится глуповатым, глаза прозрачными, рот приоткрывается… Сходит, потихоньку сходит с ума и закаленная Алла Георгиевна.
— Кто вручит невесту жениху?
Вот сейчас она оторвалась от точки на дальней стене, дернулась, огляделась и открыла кассу. Долго там копалась, что-то считала. Наконец – объявляет громко, расстроено:
– Гляди-ка, день кончается, а всего-то-навсего двести семьдесят четыре рубля! – И ждет от Марины ответных слов.
Быстрый обмен взглядами между инспектором и Пипом. Звук одобрения со стороны инспектора и что-то вроде «О\'кей» со стороны м-ра Чезера, который ловко делает шаг вперед и вкладывает руку Эванджелины в руку священника. Тут происходит небольшая заминка, и священник нетерпеливым рывком соединяет правые руки жениха и невесты, продолжая бормотать непонятные слова.
Марина вздыхает, достает сигарету. Просит начальницу:
– Прибавьте, пожалуйста, звук. Хоть музыку послушать.
— Повторяйте за мной. Как имя?
– Музыка вам всё, музыка… голова лопнет скоро… – ворчит та, но все же крутит на магнитоле ручку громкости.
— Эдвард-Альберт Тьюлер, сэр.
«Ну и случай, ну и дела – ночь на небе звезды зажгла, – энергичный женский голос. – Я к тебе на ужин зашла, была не была!»
— Я, Эдвард-Альберт Тьюлер, беру тебя — как имя?
Из кухни тут как тут – Тайка. Пританцовывая, помахивая полотенцем, подпевает. Смотреть на ее прыгающее крупное тело неприятно. Марина морщится и скороговоркой бросает:
– Тебе колыбельные петь сидеть, а не это. Не позорься ты!
— Эванджелина Биркенхэд.
Лицо поварихи сперва потускнело, но тут же налилось злобой. Она готовится ответить чем-то сильным, достойно отбрить обидчицу. В этот момент в кафе появляется посетитель. Тайка встряхивает полотенцем и нехотя уходит на кухню. Закрывает за собой дверь со свежей наклейкой: «Объект охраняется вневедомственной охраной. Милиция». Это дядя Витя недавно наклеил – дескать, устрашение разгулявшимся клиентам…
— Эванджелину Биркенхэд в жены…
– Нта-а-ак… – глядя в меню, тянет небритый, в старом драповом пальто посетитель, – мне, значит, сто «Пшеничной» и… и бутерброд. Да, и бутерброд с сыром.
– Всё? – Алла Георгиевна как бы случайно переставляет с места на место салат оливье.
Наступил главный момент.
– Да, всё, – твердо отвечает посетитель, роясь в карманах. Булькает водка в стакан с делениями, из него – в обычную рюмку. На блюдце плюхнулся тонкий, бледноватенький бутерброд.
— Кольцо? — со старческим нетерпением произнес священник.
Мужчина, не отходя от стойки, выпил половину «Пшеничной» и зажал рот рукавом.
Но м-р Чезер был на посту.
– А платить? – Алла Георгиевна изумлена.
— Здесь, сэр. Все в порядке, сэр.
– Щас… заплачу!
— Ей на палец.
– Сначала расплачиваться принято, а потом употреблять.
– Поговори-и еще! – Посетитель мгновенно оживляется и голос его грубеет: – Поговори, тумбочка.
— На безымянный , нескладеха, — послышался отчетливый шепот Пипа. — Смотрите не уроните.
В одной руке он держит рюмку, другой копается в горке вываленной на стойку мелочи, смятых бумажек, раскрошившихся окурков.
– Ишь ты… тумбочка, – оскорбленно бормочет Алла Георгиевна, но ругаться не решается, терпеливо следит, как нахал набирает нужную сумму.
— Повторяйте за мной. Сим кольцом обручается…
– Держи свои семнадцать пятьдесят. – Монетки из руки посетителя пересыпаются на ее ладонь. – И запомни – под руку, когда похмеляется человек, лучше не вякай. Лады?
– Да-к, конечно…
— На колени, — прошипел Пип, давая Эдварду-Альберту легкий ориентирующий толчок.
– Поехали! – Мужчина допивает водку, снова зажимает рот рукавом, дышит в пыльную ткань своего пальто, затем уж ест бутерброд.
Хлопнула за ним дверь. Алла Георгиевна застонала.
– Как, – выглядывает из кухни Тайка, – опять мимо?
Таким путем древняя торжественная церемония была доведена до благополучного конца. Эдвард-Альберт пролепетал молитвы и ответы с помощью неожиданно всунутого ему в руки молитвенника. Последовало еще некоторое количество сверхскоростного бормотания, а затем Эдвард-Альберт зашагал по приделу с цепко держащей его под руку Эванджелиной — под аккомпанемент исполняемого помощником органиста свадебного марша из «Лоэнгрина».
— Великолепно! — прошептал Пип. — Просто великолепно. Я горжусь вами. Выше голову.
– Да водяры заглотил, обхамил – и всё. Большего, видать, мы уже не достойны…
Поскольку в нем еще сохранилась способность чувствовать что бы то ни было, Эдвард-Альберт и сам гордился собой.
За окном постепенно темнеет. Грязноватая синева превращается в серую холодную муть. Марина глянула на часы. Без двадцати шесть. Еще четыре с половиной минутных круга.
За дверями церкви — толпа незнакомых людей. Черт возьми! Он забыл дать знать лизхолдовцам. Забыл известить Берта.
– Ой, блин…
Пип подал ему цилиндр и втолкнул его в первую карету. Она была обита черным, но черные, как уголь, лошади были обильно украшены белыми розетками.
Эдвард-Альберт тяжело дышал. Эванджелина сохраняла полное спокойствие.
– Чего там еще? – поворачивается на ее вздох начальница.
– Скучно.
— И-го-го! — произнес Пип, чувствуя, что надо что-то сказать по поводу совершившегося факта. — Это было величественно. Просто величественно.
– Скучно, так иди посуду помой. За день-то скопилось все-таки…
– Помою перед уходом.
— Прекрасные цветы, — поддержала Эванджелина.
Марина чувствует в руке сигарету, так и не подкуренную. Встает, не спеша направляется к двери на улицу.
– Ты куда? – Алла Георгиевна насторожилась.
— Все папашка, — заметил Пип.
– Подышать.
И они тронулись в путь — к дому папаши Чезера.
В лицо мягко ударил прохладный и сырой, пахнущий прелью палой листвы ветерок. Он шевелит волосы, забегает под подол юбки, щекочет кожу. Губы от этого сами собой растягиваются – то ли хотят улыбнуться, то ли скривиться.
– Только дверью, ради бога, не хлопай! – цепляет Марину сзади голос начальницы.
Эдвард-Альберт сразу понял, что это элегантный дом самого лучшего тона. Ему еще ни разу не приходилось видеть такого количества цветов, кроме как на цветочной выставке. Шляпы, пальто и трости у гостей принимали специально приставленные к этому делу горничные в чепчиках и фартучках. Близкий знакомый семьи, очень юный джентльмен, одетый, как администратор в универсальном магазине, исполнял роль швейцара. Подружки появились вновь, на этот раз как сестренки Пипа. Комнаты были полны народу.
Широкая, всегда свободная от транспорта и толп пешеходов улица Седова. Когда-то она, наверное, должна была стать важной артерией города, но не стала, и теперь своей сонливостью, тишиной наводит тоску… Плотно один к другому вдоль нее – одноцветные, желтые семиэтажные здания сталинской архитектуры. Величественные, строгие и обшарпанные, точно и нежилые. (Кирпичная пятиэтажка-хрущевка, затесавшаяся меж ними, не разрушает их монолитности.) У парадного одного из таких домов, как раз по соседству с кафе, вывеска – «Гостиница “ДИЗАЙН”». Переделали коммуналку в гостиницу и сдают койку по пятьдесят рублей в сутки… Однажды Марину туда занесло. Она, какая-то еще девчонка и двое парней выпивали вначале здесь, в «Забаве», а потом оказались в гостинице. Она перебрала тогда, поддалась на уговоры… В итоге – еле ноги унесла… Вообще, поняла недавно, что лучше всего и безопаснее – стараться с людьми особенно не общаться. Ни с кем не сходиться близко, никому на все сто не доверять. Это, конечно, трудно, зато правильно. И необходимо. Иначе запросто можно погибнуть, погибнуть в прямом смысле слова… Столько всякого случалось за последние годы, несколько раз очень серьезные были истории – спасало чудо, – и все из-за доверия, из-за тяги быть ближе к тому, кто красиво заманивает в ловушку.
— Большой — и-го-го — прием, — заметил Пип. — Улыбнитесь. Ну вот. То-то же.
Каждый человек имеет нескольких близких, родных, ими он дорожит, о них заботится, а остальные – или более сильные хищники, или добыча. Долго Марина этого не понимала, когда же поняла, трудно было привыкнуть и не клевать на приманку симпатичных лиц, таких искренних, чистых улыбок, ласкающих слов; грустно и тяжело знать, что человек, улыбающийся тебе, при первом же удобном случае – кусанёт. Зато привыкнув, Марина почувствовала себя уверенней, нашла возможность себя защищать. И желание появилось тоже куснуть, если будет необходимость… Может, это и глупости всё, просто бред неудачливой провинциалки в огромном городе, а может, взрослая жизнь наконец-то открылась, с ее законами, с ее ядом и противоядием. Да и пора уж взрослеть – двадцать четыре скоро…
– Чего стоишь на ветру? – Перед ней дядя Витя, пузатый, невысокий человек, опрятненький, ехидно-самолюбивый, с аккуратным «дипломатом» в руке; ничем он не похож на сантехника, скорее – ревизор какой-нибудь. – Хе-хе, смотри не застуди там себе…
М-сс Дубер что-то сказала молодым; потом от них была оттерта какая-то стремившаяся привлечь их внимание неизвестная дама. Потом какой-то высокий толстый дядя с удивительным смаком целовал невесту. Когда он разжал объятия, то оказался обладателем круглой красной физиономии, похожей на физиономию Пипа, но более мясистой и увенчанной белой шевелюрой.
– Постараюсь, – без раздражения и неловкости отвечает Марина.
– Что, никаких аварий?
– Да вроде нет. А, дверь вот надо… пружину, что ли, ослабить.
— Так вот он, счастливец. Поздравляю, дорогой мой. Поздравляю. Вы похищаете наше сокровище, а я поздравляю вас! Но раз она счастлива…
– М-м!.. Поглядим, поглядим.
Дядя Витя хоть и числится сантехником, но делает и другую мужскую работу в «Забаве». Стекло треснувшее как-то менял, плиту починил на кухне, еще разное. За это получает от Аллы Георгиевны гонорары – когда деньгами, когда (если дело было не такое уж сложное) ста граммами водки.
Он протянул огромную руку. Эдвард-Альберт не нашелся, что ответить. Он просто дал ему свою руку для пожатия.
Вернувшись в кафе, Марина чувствует, что озябла. Поеживается, решает, сесть ли на стул или походить. А дядя Витя уже деловито осматривает пружину.
– Сделай, чтоб не хлестала так, – жалобно, почти ноюще просит его Алла Георгиевна. – Каждый раз как молотком по мозгам. Сил больше нет…
– Попробуем. – Дядя Витя достает из «дипломата» отвертку, заодно бормочет: – Да что, недельку можно и так потерпеть. Все равно ведь…
– Что – все равно? – голос начальницы стал тревожным.
— Добро пожаловать, — продолжал папаша Чезер. — Даже солнце сегодня радуется вашей свадьбе.
– Н-ну, закрывают ведь вас. Не в курсе?
Это у сантехника непременная тема для шуток последние месяцы. Редкий день не упоминает в разных ситуациях про скорое закрытие «Забавы».
— Это правда, — ответил Эдвард-Альберт.
А началось с того, что хозяин, по слухам (у него таких кафе штук тридцать по городу), занес «Забаву» в разряд убыточных и, опять же по слухам, обдумывает возможность от нее избавиться. Вот дядя Витя и нашел повод пугать Аллу Георгиевну.
— Хоть сам я в церкви не присутствовал, — продолжал папаша Чезер, — но душой был с вами.
– Перестань ты каркать! – как обычно, кричит она. – Накаркаешь ведь, и тебе хуже будет!..
— Ваши цветы — очарование, — заметила Эванджелина.
– Мне-то что? Моя специальность, Алка, сейчас в дефиците. А тут каркай – не каркай, найдут покупателя и сделают из вашей забегаловки какой-нибудь, хм… – Дядя Витя не может придумать, что может здесь быть вместо «Забавы», и только ехидно кряхтит, растягивая пружину.
— А сын мой разве не очарование?
— Нужно признать, наша свадьба удалась на славу. Правда, милый Тэдди?
Марина садится на свое место, из кухни приходит Тайка. Алла Георгиевна выключила магнитолу. Все внимательно наблюдают, как сантехник возится с дверью.
— Я радуюсь всей душой, — ответил Эдвард-Альберт.
– Тут, кхе-хе, евроремонт нужен, – между делом рассуждает он, – и дверь новую. Знаете, такие есть, медленно так закрываются сами. Ее распахнул и пошел, а она сама за спиной – чи-ик – и закрылась. Хе-хе, вот тогда клиент к вам косяками попрет.
– Н-да уж, – безнадежно вздыхает Алла Георгиевна. – Тут бы хоть человек пятьдесят нормальных, чтобы обедали, а то три алкаша в день…
— А-а! — воскликнул м-р Чезер, протягивая огромную руку крикливо разряженной толстой даме. — Счастлив вас видеть! Ваши цветы и мое шампанское…
Сантехник хехекает.
Закончив работу, он собрал в «дипломат» инструменты, потер пухлые, никогда почему-то не пачкающиеся руки.
Эванджелина отвела супруга в сторону.
– Что, Ал, плесканешь? Обмыть надо пружинку. – И, зная, что она, конечно, нальет, уверенно подходит к стойке.
Алла Георгиевна, не меря, наполняет пузатую рюмку.
— Он все великолепно устроил. Правда, дорогой? Ты должен поблагодарить его. Может быть, вставишь фразу в конце речи?
– И зажевать чего.
– Оливье будешь?
Эдвард-Альберт поглядел на нее встревоженно.
– Дава-ай оливье. И хлебца!
В предвкушении водки дядя Витя веселеет пуще прежнего. Перед тем как выпить – снова жалит шуточкой работниц «Забавы»:
— Что это? Мне уже, кажется, и сесть нельзя, не рассыпаясь в благодарностях.
– Чтоб, девочки, подольше вам потрепыхаться! Прикроют, куда, хе-хе?.. И женишков-то не видно достойных…
– Да заткнешься ты в конце-то концов! – Дверь в порядке, и теперь Алла Георгиевна может рассердиться всерьез. – Пластинку смени или вылетишь отсюда!
— Два слова о великодушии и гостеприимстве, — шепнула Эванджелина. — Будет великолепно. Ты прелесть.
Шутник кривит губы в ехидной ухмылочке, затем опрокидывает содержимое рюмки в себя. Выдыхает мощно, всей грудью, закатывает глаза и, наклонившись к тарелке, торопливо поедает салат. Начальница в это время принимается протирать и без того белоснежный пластик стойки; Марина катает меж ладоней очередную сигарету, размышляет: закурить прямо сейчас или чуть позже…
– Кислятина, – морщится вяло сантехник. – Неделя ему, не меньше.
И их опять разделили.
Тайка испуганно поправляет:
– Три дня! Холодильник что-то плохо морозить стал…
Все шло страшно быстрым темпом, как обычно бывает во время свадебных завтраков. Столовая тоже была вся в цветах. Весь стол был уставлен бутылками шампанского. Громко застучали ножи и вилки. Захлопали пробки, и языки развязались. Но Эдвард-Альберт не мог есть. Губы его шевелились. «Леди и джентльмены и ты, моя дорогая Эванджелина. Никогда в жизни я не произносил речей…» Он осушил стоящий перед ним бокал шипучего, почувствовав при этом уколы иголок в носу. Но все же это как будто придало ему бодрости и самоуверенности. Кто-то опять наполнил его бокал.
– Заметно. Что ж, холодильщика вызывайте, здесь я вам не помощник, к сожалению. Рубликов триста, хе-хе, придется вам выложить.
Марина кладет сигарету в ложбинку на бортике пепельницы, подтягивает рукав водолазки к локтю. На часах пятнадцать минут седьмого.
— Не пейте слишком много, — тотчас произнес Пип, не отходивший от него ни на шаг.
2
Отчетливо, до мурашек по коже, вспомнилась камера-одиночка тюрьмы в Петропавловской крепости. Серый, узкий пенал со слепым оконцем под потолком. Жесткая панцирная кровать, табурет, крошечный стол… Одиннадцать? Да, одиннадцать лет назад Игорь побывал в Петропавловке; тогда, в первые недели своего житья здесь, он обошел почти все музеи, изучил город, а потом остались лишь места, где бывал чуть не ежедневно, маршруты, которыми добирался от одной точки до другой. Общага и ПТУ, станция метро «Проспект Ветеранов», толкучка на площади Мира, Московский вокзал, овощная база на Крыленко… Со временем точки менялись, но их никогда не набиралось слишком много, и город больше не представлялся чем-то единым, как поначалу, а навсегда, наверное, разбился на необходимые для жизни, для жизненных дел островки. Музеи, внутренности дворцов, скамейки на набережной Невы стали нереальными, полузабытыми, словно картинки из давнишнего сна.
Роковой момент приближался.
И тем удивительней это воспоминание о камере в Петропавловской тюрьме. Стало даже не по себе как-то, тревожно и жутковато, как в детстве одному в темной комнате… Игорь огляделся – да, его жилище напоминает тюремную камеру-одиночку. И окно внизу, со стороны улицы, забито фанерным листом – как однажды, видимо, высадили стекло, наскоро заделали тем, что попало под руку, так и осталось. Еще до Игоря появилась фанера, может, за год, а может, и за десять, за двадцать. Этому дому лет шестьдесят… И сплошь и рядом можно увидеть следы давным-давно остановившейся жизни, оторопевшего времени; какое-нибудь ведро в углу проходного двора – его поставили на полчасика, забыли, так оно и осталось стоять, укрытое от влаги карнизом крыши, никому не нужное. Оно может стоять так бесконечно… Или комната. Существуешь в ней и не замечаешь предметов, этой фанеры в окне, обесцветившихся, от древности обоев, лампочки на длинном, обросшем пылью, шнуре. Вот когда лампочка перегорает, раз в полгода, удивляешься, бежишь в магазин и, вкручивая новую, мельком подумаешь: надо бы сюда плафон какой-нибудь, чтоб поуютней. Но через десять минут эта мысль забывается на полгода.
— Ладно, — сказал он, вставая. — Леди и джентльмены и ты, моя дорогая Вандж… Неванджелина… Ты, Неванджелина…
Почти все люди – Игорь сделал открытие для себя – пребывают словно бы в дреме. Ходят на работу, закупают продукты, едят, разговаривают, даже ругаются, а сами дремлют. Время от времени, довольно редко, возникают ситуации, когда приходится очнуться, пошевелить мозгами, решить проблему, мешающую спокойно дремать. Решил, успокоился – и вернулся в узкое, удобное руслице сонного однообразия множества механических дел.