В районный город Ковылкино столичный гость приехал позавчера навестить отца, который переехал из Саранска в Ковылкино пять лет назад. По приезде отец Сысоева сразу устроился на Примокшанское кладбище смотрителем, заняв прилагающийся к должности небольшой деревянный домик. Домик располагался на территории кладбища, у центральных ворот. Раз в год во время отпуска сын приезжал к отцу на побывку и в это время жил вместе с ним в домике смотрителя. Чтобы поддерживать форму, Сысоев и на отдыхе вставал рано и каждый день ровно в четыре тридцать отправлялся на пробежку. Здесь, в Ковылкино, он бегал одним и тем же маршрутом: от домика смотрителя вдоль северной ограды кладбища до дальних ворот, затем через ворота до монумента на Братской могиле, а затем обратно – до дальних ворот, чтобы возвратиться к домику уже вдоль южной ограды кладбища. Но в этот день ему пришлось нарушить традиции и прервать пробежку.

Монумент на Братской могиле виден издалека, так как в четыре стороны от него расходятся довольно широкие пешеходные дорожки, которые просматриваются от забора до забора. Свернув на дорожку, ведущую в центр кладбища, Сысоев понял, что с монументом что-то не так. Сначала он подумал, что у нерадивой хозяйки ветром унесло простыню, которую она повесила сушить, простыня зацепилась за монумент и теперь болтается на верхушке. Затем решил, что какие-то хулиганы водрузили на монумент пугало, видимо полагая, что это забавно. И только подбежав ближе и обогнув основание, Сысоев понял, что шуткой здесь и не пахнет: на остроконечной мраморной стеле головой вниз висело тело. Странное белое одеяние развевалось на ветру, придавая и без того жуткой картине зловещий оттенок.

– Когда я понял, что передо мной труп, я сразу отправился в сторожку к отцу и велел ему вызывать милицию, – закончил рассказ Сысоев.

– А как вы поняли, что перед вами труп? – задал вопрос следователь Паршин.

– Что значит – «как понял»? – искренне удивился Сысоев.

– Вы его осмотрели? Попытались нащупать пульс, проверили дыхание или предприняли попытки реанимации? – уточнил Паршин. Расположение тела не оставляло сомнений в том, что Сысоев тело не осматривал, и вопрос Паршин задавал, скорее, для протокола.

– Реанима… Да вы в своем уме? – Сысоев чуть не задохнулся от возмущения. – Я же говорю: труп, передо мной был труп, и никаких доказательств мне не было нужно! Он висел вниз головой, и даже не глядя на его лицо, я мог точно сказать, что он не жилец. Шея настолько посинела, что стала как свекла, а на фоне белого одеяния выглядела еще темнее.

– В том-то и дело, что на фоне одеяний. – Паршин говорил бесстрастно, но Сысоеву все равно показалось, что тот его осуждает.

– Хотите сказать, в тот момент, когда я его нашел, он был жив? – Подобное предположение не приходило в голову Сысоеву раньше, поэтому слегка его шокировало. – Думаете, если бы я проверил пульс, то мог бы его спасти? О, черт, только не это! Да нет, мертвый он был, точно говорю вам, он был мертвый. Я же видел, я хорошо разглядел…

– Как же вы так хорошо все разглядели в такую рань? – Вопрос стажера прозвучал внезапно, все сразу повернулись к нему. Стажер смутился, но мысль свою закончил: – Да еще и не прикасаясь к телу?

– Молодой человек, вы что, не местный? – едва сдерживая раздражение, произнес Сысоев. – В июне в Ковылкино светать начинает с половины четвертого, так что ко времени пробежки все дорожки уже освещены как днем.

– Да, света вам действительно хватило. – Вместо стажера, смущенного отповедью свидетеля, в разговор вступил Валеев. – На мой взгляд, решив не прикасаться к телу и не топтаться на месте преступления, вы поступили правильно. Наверняка вы уже ничем не могли помочь мужчине, только навредили бы до приезда специалистов.

– Какому мужчине? – Сысоев непонимающе посмотрел на Валеева.

– Как какому? Тому, которого вы нашли висящим на монументе, – в свою очередь, удивился Валеев.

– Мужчину? Почему вы решили, что речь идет о мужчине? – еще больше удивился Сысоев.

– Так вы же только что сами сказали: «Он был мертв», – напомнил Валеев.

– Ну да, сказал, но ведь я говорил про труп, а «труп» мужского рода. Как еще я должен был сказать? «Оно»?

– Не нужно кипятиться, Вадим Сергеевич, все мы немного устали, все на взводе, – вступил в разговор следователь Паршин. – Недопонимание вполне понятно, дежурный из отдела не сообщил нам пол жертвы.

– Знаете, этот вопрос беспокоит и меня, – заявил вдруг Сысоев. – Пока я вас ждал, все стоял и думал: кому же так не повезло, кого судьба так жестоко наказала? Встретить смерть на острие шпиля, быть проколотым насквозь, как букашка. Жуть! Никому такой кончины не пожелаю!

– Как-как вы сказали? Жертва приколота к острию памятника? – Паршин подался вперед, не веря своим ушам.

Памятник на братской могиле он видел не раз и хорошо помнил, что высота постамента вместе с длинным шпилем равна примерно трем с половиной метрам. Разумеется, заявление Сысоева привело его в замешательство. Как жертва могла попасть на шпиль? Какой силой нужно обладать, чтобы забросить тело человека на высоту в два человеческих роста?

– Понимаю, заявление мое больше похоже на вымысел, но так оно и есть, – подтвердил свои слова Сысоев и добавил: – Хорошо, что мне не придется доказывать свои слова. Идите за мной, сами во всем убедитесь.

Глава 2

Районный отдел милиции располагался на улице Первомайской и занимал типовое трехэтажное здание советской постройки: никаких излишеств, архитектурных украшений и прочих «буржуазных пережитков». Строгие аскетические формы как нельзя лучше подходили для тех задач, которые решали служители правопорядка в небольшом, но быстро развивающемся городе. За последние десять лет население города выросло почти вдвое, перевалив пятнадцатитысячный рубеж, но несмотря на быстрый рост населения, наплыв «пришлых», перебравшихся в Ковылкино из других уголков Мордовии, которых привлекли развивающаяся индустрия и немалое количество исправительных учреждений, работы у служителей правопорядка было не слишком много. В основном сотрудникам милиции приходилось разбираться с уличными драками, мелкими кражами и прочей «бытовухой». От этого оперативные работники, следователи и судейские чины чувствовали себя расслабленно и спокойно. Каждое утро они просыпались с приятным чувством, что все под контролем, с этим же чувством и засыпали, возвращаясь домой после рабочего дня, не обремененного сверхзадачами.

Так было до 11 июня 1970 года…

В это утро личный состав ковылкинской милиции подняли по тревоге в семь часов утра. Всех поголовно – начиная от участковых и заканчивая бывшими сотрудниками, вышедшими за штат по возрасту. Данный приказ поступил от начальника районного отдела полковника Стригунова, которому, в свою очередь, отдал распоряжение председатель Исполкома города Ковылкино при поддержке секретаря Горкома партии.

Столь высокие городские чины не часто снисходили до работы местной милиции, о чем начальник райотдела никогда не сожалел. Он не слишком выпячивал свою фигуру и работу районной милиции в целом. Но в этот день криминальная обстановка в городе изменилась настолько резко, что молчать о событиях прошедшей ночи не представлялось возможным.

В актовом зале районного отдела, расположенном на третьем этаже, собралось человек тридцать командного состава в звании не ниже майора. Остальные ожидали разнарядки в участковых отделах.

Полковник Стригунов занимал место в президиуме, вместе с начальником уголовного розыска подполковником Яценко и секретарем городского политотдела товарищем Красновым.

Троица являла собой весьма колоритное зрелище: худой и высокий как жердь полковник Стригунов с вечно кислым выражением на вытянутой физиономии; краснолицый, круглощекий Яценко с ямочками на щеках, которые придавали его лицу детское выражение; и низкорослый, щуплый Краснов, с угрюмо нахмуренными кустистыми бровями, нависающими над карими глазами, которые будто говорили, что давно не доверяют никому из простых смертных.

Однако подчиненным, собравшимся в зале, было хорошо известно, насколько внешность всех троих не соответствует действительности.

Полковник Стригунов крайне редко выказывал недовольство даже тогда, когда на то была причина. К подчиненным он относился уважительно, всегда прислушивался к их нуждам и в случае промашек или сложных ситуаций непременно вставал на их защиту перед вышестоящим начальством.

Подполковник Яценко, несмотря на благодушные ямочки, считался грозой всей районной милиции. Попасть под горячую руку Яценко боялись даже те, кто не находился в его подчинении, а уж личный состав уголовного розыска мог в красках описать, как этот с виду совершенно немужественный человек железной рукой правит дюжиной милиционеров и держит в узде криминальный элемент всего Ковылкино.

Что касается товарища Краснова, то его внешность меньше всего подходила к его нраву. Весельчак и балагур от природы, к сорока пяти годам он научился сдерживать свой темперамент, но лишь по той причине, что волею судеб дослужился до высокого партийного чина, который требовал соответствовать высокой чести, оказанной ему однопартийцами.

Актовый зал гудел как разворошенный улей: начальники всевозможных подразделений терялись в догадках о причине экстренного сбора и, пытаясь выяснить, что послужило поводом для масштабной мобилизации, переговаривались друг с другом в ожидании начала совещания. Версии выдвигались самые разнообразные: внезапная реформа в МВД, укрупнение структурных подразделений, приезд столичной комиссии для проверки результативности работы местных сыскарей и даже расформирование милицейских органов, как это было в начале 1960 года, когда Никита Сергеевич Хрущев указом Президиума Верховного Совета СССР в одночасье упразднил Министерство внутренних дел СССР, передав его полномочия МВД союзных республик и Министерству обороны.

– Вот увидите, – уверяли сторонники этой версии, – сейчас слово возьмет Краснов и начнет вещать про то, как резко снизилась преступность во всей стране в целом и в Ковылкинском районе в частности, благодаря чему в наших услугах государство больше не нуждается. Снимайте, мол, товарищи, погоны и впрягайтесь в заводское ярмо, так как стране до зарезу требуются токари и прочий рабочий люд.

Им не особо возражали по двум причинам: во‑первых, не было желающих вступать в полемику о «наступившем светлом будущем» и рисковать погонами, во‑вторых, каждый признавал, что шанс такой есть, ведь если сделали однажды, почему не могут повторить?

Время тянулось медленно, собравшиеся изнывали от нетерпения, но ни товарищ Краснов, ни полковник Стригунов, ни подполковник Яценко с места не вставали и говорить не начинали. Люди начали догадываться, что они кого-то ждут. Того, кто откроет им истинную причину сбора. Как только данное предположение было высказано вслух, посыпались версии, кого бы начальство могло ожидать в качестве почетного гостя.

Тут предположений оказалось меньше: все сходились на том, что ожидается начальство из Саранска, ну или все-таки они ждут шишкарей из Москвы. Поэтому, когда на сцену вышел молодой человек лет тридцати с капитанскими погонами, на него никто не обратил внимания.

Однако при его появлении подполковник Яценко поднялся с места и поднял руку, призывая присутствующих к тишине. Гул затих, все взгляды обратились к Яценко.

– Внимание, товарищи! – Яценко откашлялся. – Мы собрали вас по весьма чрезвычайному поводу: прошедшей ночью в городе произошло сразу три эпизода, связанных с насильственной смертью граждан города Ковылкино. Такого в нашем районе еще не случалось, поэтому ситуация требует экстренных мер.

По залу пошел гул: страшная новость ошеломила и озадачила командный состав. Каждый пытался вспомнить, случалось ли хоть раз подобное за время их службы, и понять, как вообще такое могло произойти в их тихом городке. Да, в округе десятки исправительных колоний, где отбывают наказание осужденные за преступления разной степени тяжести, но «сидельцы» редко доставляли местным властям неприятности, так как находились под надежной охраной, а после отсидки старались как можно быстрее уехать из опостылевших мест.

– Тише, тише, товарищи, – Яценко снова призвал всех к тишине, – отложим обсуждения. Время, как вам всем хорошо известно, – наиважнейший фактор, а мы, судя по отчетам патологоанатома, и так дали преступникам фору более двенадцати часов. Так что не будем играть им на руку и дальше.

Полковник Стригунов приподнялся с места и обратился к Яценко.

– Товарищ подполковник, переходите к вводной, – приказал он и снова сел на место.

Яценко коротко кивнул и без перехода продолжил:

– Делом занимается капитан юстиции Паршин, он и введет вас в курс дела.

С этими словами Яценко махнул рукой в сторону капитана, приглашая его на сцену, сам же опустился на стул и приготовился слушать.

Капитан Паршин вышел вперед и окинул взглядом зал. Аудитория его не пугала, несмотря на то, что ему не часто приходилось выступать в роли оратора. В данный момент все его мысли и чувства были обращены к событиям прошедшей ночи.

На территории кладбища его группа пробыла чуть больше получаса, после чего следователь принял решение, не дожидаясь утра, доложить о ЧП вышестоящему начальству. Он прошел в сторожку и позвонил прямо на домашний телефон подполковника Яценко. Тот, выслушав короткий доклад, приказал Паршину продолжать работу и ждать дальнейших указаний, сам же набрал номер полковника Стригунова, после чего машина завертелась, передавая сообщение все выше и выше, пока новость не дошла до городских властей, после чего звонки пошли в обратном порядке.

В актовый зал райотдела милиции Паршин прибыл прямо с места преступления. Его ботинки еще были в кладбищенской грязи, а в носу стоял тошнотворный запах крови вперемешку с человеческими экскрементами. Но передышки он не просил. С полминуты он молча смотрел на собравшихся, собираясь с мыслями, после чего приступил к докладу.

– Первое преступление произошло в промежутке от восемнадцати до девятнадцати часов вечера в частном доме по улице Железнодорожной. Гражданин Лопай Касимкин семидесяти шести лет был зверски убит во дворе своего дома. Причина смерти – удушение, посмертно мягкие ткани тела были распилены ручной пилой. По данным предварительного осмотра, злоумышленники произвели в доме жертвы обыск. Из личных вещей ничего не пропало, только небольшая сумма денег – ориентировочно в размере шести рублей сорока копеек – сумма, оставшаяся от пенсии, согласно записям в тетради, которые вел Касимкин. Отпечатки пальцев, следы обуви, иные улики в данный момент обрабатываются экспертами, поэтому однозначно сказать, имеем ли мы дело с группой лиц или преступление совершено одиночкой, пока невозможно.

– В доме есть следы крови? – задал вопрос кто-то из первых рядов.

– Видимых следов крови, а также их сокрытия путем уничтожения в доме не обнаружено. Это дает нам право предположить, что Касимкина сначала убили и только потом обыскали дом. Возможно, после того, как преступник или преступники не нашли в доме существенной наживы, они впали в ярость и искромсали бездыханное тело хозяина дома. Это всего лишь предположение, не более того.

– Свидетели есть? – послышался новый вопрос.

– На данный момент работа по поиску свидетелей не проводилась.

– Почему? Ведь это могло бы ускорить процесс поиска преступников. – На этот раз реплики неслись со всех сторон. – Фактор времени нужно учитывать в первую очередь. И ночью можно соседей побеспокоить, когда такое дело.

Паршин спокойно смотрел в зал, не торопясь отвечать на вопросы. Он понимал, что людям требуется время, чтобы усвоить ту информацию, которую он для них приготовил.

У подполковника Яценко столько терпения не было, поэтому он встал с места и с силой стукнул ладонью по столу. В зале тут же наступила тишина.

– Имейте терпение, товарищи. – Яценко нахмурил брови, голос его звучал раздраженно. – Прошу дать товарищу капитану завершить доклад, после чего мы обсудим план совместных действий, дадим каждому из вас возможность задать вопросы по существу дела. Это понятно?

Над залом прокатилась волна удовлетворительных ответов. Яценко коротко кивнул:

– Продолжай, Анатолий Николаевич.

– Одно предложение, – вклинился в разговор полковник Стригунов. – Не скупитесь на подробности, капитан. Знаю, время поджимает, но, получив исчерпывающую информацию, начальники отделов только сэкономят время, так как им не нужно будет досконально изучать рапорты и результаты исследований экспертов.

– Вас понял, товарищ полковник. – Паршин согласно кивнул и продолжил: – Итак, что касается результатов осмотра первого места происшествия. Следов борьбы не обнаружено, на руках жертвы не осталось ни частичек кожи, ни пятен крови, ничего, что бы свидетельствовало о том, что он оказывал сопротивление. Скорее всего, на него напали сзади, набросили удавку на шею и задушили. Орудия убийства на месте не обнаружено, но эксперт сообщил, что душили либо бельевой веревкой, либо чем-то близким по структуре. Задний двор, где было обнаружено тело, сильно зарос травой, которая примята в том месте, где лежало тело. Как вам известно, дождей не было больше десяти дней, поэтому и следов обнаружить не удалось. Трава – не тот тип грунта, с которого легко снять отпечатки.

Паршин внезапно умолк, аудитория терпеливо ждала продолжения.

– На самом деле мы мало что успели рассмотреть и тем более проанализировать, – признался следователь, глядя в зал. – Поступил новый сигнал, пришлось спешно перебросить группу по второму вызову. На месте осталась бригада патруля, которым был дан приказ охранять место преступления, и эксперты. Просмотреть отчеты возможности тоже не было, поэтому могу рассказать лишь о том, что видел сам и о чем получил представление на местах преступлений.

– Мы это понимаем, товарищ капитан. – За спиной Паршина заговорил полковник Стригунов. – Нам важна любая информация, но вы можете освещать события в той последовательности, в которой вам удобно. Не спешите, нам известно, что ночь у вас выдалась непростая.

Мягкий голос начальника слегка приободрил следователя. Он устало потер лицо ладонями, не заботясь о том, как воспримут этот жест его коллеги, затем скрестил пальцы в замок, сложив их на груди, и продолжил:

– Второе преступление произошло в городском парке возле Дома культуры. Убита школьница, Наталья Рогозина, семнадцати лет. В этот день она со своими одноклассниками занималась приготовлениями к празднику, и родители не ждали ее раньше половины десятого вечера. Когда и в двадцать два ноль-ноль дочь не появилась, отец отправился на поиски. Он нашел ее в парке, чуть в стороне от центральной аллеи. Причина смерти – множественные удары тупым предметом в область затылка. Преступник буквально раскрошил булыжником череп девушки так, что мозговая жидкость вперемешку с костями разлилась по земле.

Паршин снова умолк, пытаясь совладать с нахлынувшими чувствами: стоя в актовом зале, он видел перед собой не лица сотрудников МВД, а истерзанное тело девушки и искаженное горем лицо ее отца. Спустя минуту Паршин вновь заговорил:

– По словам патологоанатома, умерла девушка не сразу. Булыжник – это уже потом, а сначала этот подонок сломал ей нос и исполосовал ножом бедра. В мелкую клеточку. Кровь пропитала подол ее платья так, что невозможно рассмотреть узор.

– И никто ничего не услышал? Неужели она не кричала? – послышался вопрос из зала.

– Может, и кричала, только он запихнул ей в рот кляп из ее же платка, при этом выбил два передних зуба. Представляете, с какой силой нужно было вдавить платок, чтобы зубы вылетели?

– Своими руками удавил бы гада! – донеслось с задних рядов.

Из президиума тут же поднялся секретарь городского политотдела товарищ Краснов и, смущенно откашлявшись, проговорил:

– Самосуд мы устраивать не станем. Ваше негодование объяснимо, но мы живем в цивилизованном обществе, которое умеет бороться с подобными асоциальными элементами, поэтому взываю к вашей партийной совести и призываю пресекать всяческие разговоры о самосуде.

Краснов покосился на полковника Стригунова, ожидая поддержки с его стороны, но тот не прореагировал, и секретарь городского политотдела тихо сел на место. Какое-то время в зале висела тишина, затем следователь Паршин снова заговорил. Теперь, после реплики из зала и отповеди товарища Краснова, он старался, чтобы его голос звучал бесстрастно:

– Здесь следов еще меньше. Отец, прибывший на место преступления первым, изменил картину преступления, уничтожив почти все следы. Тело сейчас в морге, результаты будут ближе к полудню. В данный момент могу сказать следующее: на этот раз жертва также не оказала сопротивления. По какой причине – пока неизвестно. Из личных вещей тоже ничего не пропало. На месте обнаружена сумка Рогозиной, содержимое разбросано по земле, включая пустой кошелек. По словам отца, максимум, что могло быть у Натальи, это пятьдесят копеек.

– Насильственные действия? – прозвучал вопрос из зала.

– Первичный осмотр не обнаружил следов изнасилования, – ответил Паршин. – Нижнее белье находилось на теле, но эксперты будут прорабатывать и этот вопрос.

– Кто-то что-то видел? – спросил тучный майор из первого ряда.

– Свидетелей еще предстоит найти. – Паршин снова потер лицо ладонями. – Когда оперативная группа заканчивала осмотр, поступил новый сигнал. Третий за ночь.

– Очередное убийство? – задал вопрос все тот же майор.

– Да, очередное убийство, – подтвердил Паршин. – В дежурную часть позвонил гражданин Сысоев, сын смотрителя Примокшанского кладбища. Во время утренней пробежки он обнаружил труп на Братской могиле. Здесь следов больше, но пока трудно сказать, какие из них принадлежат преступникам, а какие – тем, кто посещал кладбище в ближайшие дни.

– Кто жертва? – Вопрос прозвучал сразу из нескольких мест в зале.

– Жертва – Аглая Филимонова, сорока восьми лет. Личность удалось установить после того, как оперативная группа прошла по следам крови, оставленным жертвой на одной из четырех дорожек, сходящихся у стелы.

– Значит, жертва была убита не на кладбище?

– Не совсем так. Умерла она именно на кладбище, но нападение произошло в ее собственном доме. На западной стороне кладбища расположено три жилых дома с приусадебным хозяйством. Крайний дом по улице Безымянной принадлежал гражданке Филимоновой. Полагаю, преступники застали Аглаю в тот момент, когда она вышла в коровник по хозяйственным нуждам, так как следов взлома на входной двери не обнаружено, но засов в наличии имеется. В доме все перевернуто вверх дном, на этот раз преступники обыскали его основательно. Что именно пропало у гражданки Филимоновой, еще предстоит выяснить, но, судя по заявлению ее соседа, которого удалось опросить, больших сбережений у жертвы не было.

– Сосед видел преступников?

– Он видел, что произошло в доме?

– Удалось выяснить, кто на нее напал? – После упоминания о свидетеле вопросы посыпались со всех сторон.

– Мне бы очень хотелось ответить хоть на один из ваших вопросов утвердительно, но увы, сосед не является свидетелем, – заявил Паршин. – Все, чем он смог нам помочь, это описать уклад жизни жертвы, что, возможно, в дальнейшем нам поможет. Гражданка Филимонова проживала в доме одна. Работала на железной дороге путевым обходчиком. В доме бывала набегами, разрываясь между работой и семьей дочери, которая три месяца назад родила двойню. Семья дочери проживает на другом конце Ковылкино, зять работает машинистом поезда, дома бывает редко. Его жена служит на почте и в данный момент уже вышла на работу на неполный день, поэтому Филимоновой частенько приходилось оставаться у дочери на ночь, а для ухода за скотиной выбирать время между своими сменами и сменами дочери. Сосед помогал Филимоновой выгонять корову на пастбище, но в этот день Филимонова должна была сделать это сама, поэтому сосед, не имевший своей живности, в предполагаемое время преступления спокойно спал у себя дома. Предвосхищая вопросы, скажу: никаких криков, шума или звука подъезжающего автомобиля он не слышал до тех пор, пока не пришли мы. И это очень странно, так как жертва просто обязана была кричать, если учесть, что они с ней сделали.

– Все настолько плохо? – вопрос задал майор Читко, которого Паршин знал по нескольким пересекающимся делам их отделов.

Поэтому ответ следователь адресовал лично ему:

– Да, товарищ майор, все очень плохо. Не знаю, откуда в наших краях взялись эти упыри, но уверен, что мы имеем дело с человеком или группой людей, в которых не осталось ничего человеческого. Впечатление такое, будто они совершают убийства ради самого убийства, причем чем сильнее страдает жертва, тем для них лучше.

– Так что же произошло с Филимоновой? – перебил Паршина майор с первого ряда.

– Гражданке Филимоновой прижизненно были нанесены колотые раны в область предплечий, бедер, голеней, спины и живота… На самом деле она была вся исколота острым предметом, предположительно коротким ножом с узким лезвием.

– Заточка? – бросил майор Читко.

– Возможно, но необязательно. Как сказал патологоанатом, тут подошел бы и обычный кухонный нож. Все раны были нанесены в течение некоторого времени, то есть не одновременно. Ее кололи около получаса, прежде чем она оказалась на улице.

– Хотите сказать, ее истязали?

– Именно так, – подтвердил Паршин. – С жертвы сняли всю одежду, бросили на пол и начали колоть ножом во все части тела. Скорее всего, Филимонова пыталась увернуться от ударов, перекатываясь по полу, но это лишь давало возможность травмировать все новые и новые места. Затем либо жертве удалось сбежать, либо, что более вероятно, ее намеренно выгнали из дома, заставив убегать. По дороге, чтобы прикрыть наготу, Филимонова сорвала с бельевой веревки простынь и накинула на себя. Она бежала по направлению к кладбищу до тех пор, пока не оказалась у стелы на Братской могиле. Здесь от страха или впадая в шоковое состояние от потери крови, она начала карабкаться на постамент, пока не оказалась наверху. Пододеяльник зацепился за шпиль, жертва соскользнула со шпиля и повисла в двух метрах от земли, при этом ее шея оказалась в отверстии, в которое обычно продевают одеяло. Смерть наступила от удушения, но она и так умерла бы от кровопотери, только дольше бы страдала.

После этих слов в зале наступила тишина, каждый обдумывал то, что услышал, и пытался представить, каково это – за несколько часов получить сразу три подобных вызова. После продолжительной паузы слово взял подполковник Яценко.

– Каковы ваши выводы на данный момент, товарищ капитан? – обратился он к Паршину.

– Вывод прост: преступников нужно вычислить и задержать как можно скорее, – не задумываясь, ответил Паршин. – То, что мы увидели сегодня, дает основание считать, что преступники на этом не остановятся. Какова бы ни была причина их действий, они еще не закончили.

– Хотите сказать, что будут новые убийства? – произнес кто-то из зала.

– Да, хочу сказать, что, пока преступники на свободе, наши семьи, жены, дети в серьезной опасности. Думаю, им все равно, кого убивать, поэтому ни один из жителей Ковылкино не застрахован от подобной участи.

В полной тишине следователь Паршин сошел со сцены и вышел из зала.

* * *

Следователь Паршин сидел в своем кабинете, перебирая рапорты, которых, к восьми часам вечера накопилось столько, что хватило бы на два десятка рядовых дел. С того момента, как он выступал в актовом зале, прошло двенадцать часов. После ночной смены ему не удалось поспать даже полчаса, но об этом он не думал. Какой сон, когда в городе творится такое бесчинство!

В зал он вернулся спустя полчаса, когда там полным ходом шло обсуждение плана дальнейших действий. Подполковник Яценко жестом предложил ему присоединиться к обсуждению. О его внезапном уходе он не обмолвился ни словом, ни тогда, ни потом. А Паршину просто необходимо было побыть одному, чтобы совладать с нахлынувшими чувствами, проветрить голову и настроиться на работу.

Было решено разбить город на сектора, равные юрисдикции каждого отдельного района. На каждый район был назначен ответственный за поиски свидетелей, который должен был каждые два часа собирать полученную информацию и отчитываться непосредственно следователю Паршину. Все сошлись на том, что искать нужно пришлых, тех, кто не связан с городом. Если бы ночные преступления были делом рук местных, они давно бы проявили себя, а раз до этого подобных инцидентов не наблюдалось, значит, все три преступления дело рук заезжих гастролеров.

Паршин попытался возразить, объясняя, что для гастролеров город Ковылкино не представляет интереса, но большинство собравшихся настаивали на данной версии, и следователь понял, что возражать бессмысленно. В какой-то мере он и сам был для старожилов пришлым, ведь в Ковылкино он прожил всего три года, а это не такой большой срок. Правда, полковник Стригунов, назначая его главным в расследовании всех трех убийств, аргументировал свое решение именно тем, что у Паршина имеется опыт в подобных делах еще со времен работы в Челябинске.

По поводу его назначения никто из присутствующих возражений не высказал, чему Паршин совсем не удивился. Кому охота вешать на себя ответственность за преступления, которые взяты на контроль не только администрацией города, но и партийными органами? Понятно, сейчас не тридцать седьмой год, когда и за меньшее люди рисковали оказаться в лагере, причем не по своей воле. В семидесятых о репрессиях, политических лагерях и лесоповале уже не вспоминали, но лишиться погон в случае, если дело подобного масштаба останется нераскрытым, побаивались.

Собрание закончилось в половине десятого, и Паршин сразу же поехал в отдел. Там его ждала оперативная бригада, которую подполковник Яценко выделил для работы на районе. Два оперативника, обычно занимавшиеся квартирными кражами и разбойными нападениями, два участковых милиционера, капитан в отставке Жабыкин, проработавший на Первомайской больше двадцати лет, и Валеев со стажером – вот и вся команда. Вместе с Паршиным восемь человек – не густо, но лучше, чем ничего.

Капитан пригласил всех в свой кабинет. Группа кое-как разместилась в крошечном помещении, Паршин во второй раз за утро пересказал события прошедшей ночи, после чего разделил бригаду на небольшие группы, разделив между ними три эпизода, которые тем предстояло разрабатывать. Один из «квартирников» и стажер достались Валееву, которому предстояло разбираться с убийством деда Ковыля. Второго «квартирника» и одного из участковых Паршин прикрепил к Жабыкину для отработки убийства Филимоновой. Сам же, взяв себе одного участкового, отправился в Дом культуры собирать сведения о погибшей Наталье Рогозиной.

В Доме культуры о смерти Рогозиной уже знали – сарафанное радио сработало быстро. Ребята, которые накануне занимались приготовлениями к празднику вместе с погибшей девушкой, собрались вместе, не в состоянии переварить новость в одиночку. Задавая стандартные вопросы, Паршин вынужден был то и дело прерывать допрос, пережидая потоки слез, которые не могли сдержать даже парни.

По словам друзей, Наталья была совершенно неконфликтным человеком: веселая, жизнерадостная, отзывчивая, разве что чересчур боязливая. Впрочем, теперь ее боязнь темных переулков и прогулок в одиночестве в ночное время не казалась безосновательной. И парни, и девушки винили себя в смерти подруги, ведь это они упустили из вида то, что Наталья не присоединилась к ним, когда они отправились домой накануне вечером. Но кто же мог предположить подобный исход? Многие из тех, с кем общался Паршин, рассказывали, сколько раз они ходили домой одни, и никаких эксцессов не случалось.

Как и предполагал Паршин, врагов Наталья не имела, брошенного парня, который мог бы выместить таким образом обиду, у нее не было. С родителями не конфликтовала, со взрослыми обращалась уважительно – и все в таком духе. Следователь и сам не верил в то, что смерть Натальи могла быть связана с кем-то из ее знакомых, но протокол есть протокол, и он добросовестно отрабатывал все версии.

Из опроса он выяснил, что никакие подозрительные личности ни у Дома культуры, ни у парка в последнее время не крутились и вообще ничего необычного не происходило. Все как всегда: все тихо и спокойно – больше ничего Паршину выяснить не удалось.

Опрос жильцов домов, расположенных возле парка, занял больше трех часов, но не принес никаких результатов. Люди изо всех сил старались помочь следствию, но этим только вводили в заблуждение и отнимали время. Кто-то с пеной у рта доказывал, что видел на днях в парке здоровенного мужика в наколках (сразу видно – из колоний). Паршин просил дать более точные сведения: время, конкретное место, рост и цвет волос. Свидетель начинал путаться в показаниях и в итоге признавался, что сам этого мужика не видел, а только слышал от кого-то, да и то после того, как узнал о смерти Рогозиной.

Кто-то жаловался на соседа, который держит в доме огромную собаку, а когда та по ночам лает, лупит ее ремнем почем зря. Такому и человека убить ничего не стоит – к такому заключению приходил свидетель и советовал присмотреться к истязателю животных. Кто-то «вдруг» вспоминал, как у промтоварного магазина, расположенного прямо возле парка, крутился подозрительный тип. Высокий, худой, в длиннополом плаще с капюшоном и со «звериным» оскалом на лице. Когда же участковый, присутствовавший при опросе, заявил, что данное описание подходит местному пьянице Корнею, свидетель тут же соглашался, но стоял на своем, что этот алкаш ради копейки мать родную зарежет, не только молодую беззащитную девушку. И все же, несмотря на неудачи, следователь Паршин упорно продолжал опрос, опасаясь из-за ложных свидетелей упустить свидетеля реального.

После опроса капитану предстояло самое сложное: он должен был отправиться в дом Натальи и пообщаться с ее отцом. Тот факт, что отец первым прибыл на место преступления и переместил тело, вынуждал Паршина попытаться с его помощью восстановить картину в первозданном виде, так как это могло помочь следствию.

«Как я могу просить убитого горем отца вновь пойти туда, где он нашел окровавленное тело своей дочери? Да и кто может просить о таком?» – размышлял Паршин, направляясь к дому Рогозиных.

И все же ему пришлось сделать это. Вместе с отцом Натальи они пришли в парк, где тот попытался вспомнить, как лежало тело дочери, когда он его нашел. Паршин понимал, сколько мужества нужно, чтобы выполнить просьбу следователя, и восхищался выдержкой отца. Когда в доме Рогозиных капитан попросил помочь ему на месте, отец чуть не выставил его из дома, но Паршин умел быть убедительным. Он объяснил, насколько это важно для поимки преступника. В конце концов отец согласился. Но одно дело говорить об этом в теории, и совсем другое – держать себя в руках, когда стоишь возле лужи родной крови.

Поначалу ничего не получалось, отец просто не мог вспомнить ни одной детали, кроме того факта, что здесь лежала его мертвая дочь. Затем, по наводящим вопросам следователя, он постепенно начал вспоминать то, что мозг зафиксировал подсознательно. Например, то, как именно лежало тело. Оказывается, оно вовсе и не лежало: преступник прислонил его к стволу дерева, придав сидячую позу. Руки девушки были скрещены на груди, что в тот момент для отца не имело значения, и лишь теперь он понял, насколько это странно.

Еще один нюанс: волосы Натальи были распущены, хотя она почти всегда ходила с косой, распуская их лишь в самых торжественных случаях. А вот ленты, которой девушка повязывала косу, на месте не оказалось. Впоследствии Паршин сам проверил все вещдоки, собранные экспертами, но ленты среди вещей так и не нашел. Как не нашел и упоминания об обуви девушки. По словам отца, Наталья в тот день ушла из дома в новых босоножках. Белые, на высоком каблуке, с тремя лаковыми ремешками. Эти босоножки купил ей дядя, проживающий в Саранске. Привез из Москвы, куда ездил в командировку. Наталье они очень нравились, и в тот день она надела их, потому что они хорошо сочетались с платьем.

Поблагодарив Рогозина за помощь, Паршин отвез его домой. Сам же поехал в морг, переговорить с доктором Бровкиным.

Патологоанатом встретил Паршина неопределенным мычанием, не отрываясь от работы. В тот момент он исследовал тело третьей жертвы, Аглаи Филимоновой, и, судя по выражению лица, был чем-то сильно озадачен.

Паршин прождал минут пятнадцать, прежде чем доктор Бровкин отложил инструмент и заговорил.

На теле женщины он насчитал девяносто восемь ран, по меньшей мере, двадцать из которых проникали на глубину более пяти сантиметров. При такой кровопотере женщина вообще не должна была двигаться, не только бежать, заявил Бровкин. Но, судя по состоянию ступней, она именно бежала, не разбирая дороги, наступая босыми ногами на камни, колючки и сучки. Гнал ее не просто страх, а неконтролируемый ужас. Скорее всего, преступники дали ей фору, намеренно продлевая страдания. Они гнали ее до памятника, а потом стояли и смотрели, как женщина, обезумев от страха, взбирается на сооружение, которое никак не может спасти ее от гибели.

«Беспричинная жестокость, которая не сулит никакой выгоды, кроме наслаждения видом чужих страданий, – резюмировал доктор Бровкин. – Не нужно быть экспертом, чтобы сделать вывод: у преступника явное психическое расстройство, раз он так упивается чужой болью».

Паршин уже и сам пришел к такому выводу, так что слова патологоанатома лишь подтвердили его теорию. Он склонялся к версии с психом-одиночкой, хотя Бровкин не исключал возможности, что этот псих действует не один.

Получив результаты по остальным жертвам, Паршин вернулся в отдел. Здесь его ждали десятки рапортов от старших групп, прочесывающих город. На ознакомление с ними ушел остаток рабочего дня, после чего Паршин засел за пишущую машинку, пытаясь рассортировать данные. За этим занятием он провел еще два часа и к восьми вечера закончил только предварительную работу.

Валеев со стажером, Жабыкин и остальные члены группы давно ушли по домам, а Паршин все сидел в кабинете и анализировал собранные сведения. Как таковых новых фактов почти не появилось, усилия всей городской милиции оказались напрасными. В городе не нашлось ни одного человека, который видел бы подозрительную личность или группу лиц, вызывающих подозрение.

«Что все это значит? – задавал себе вопрос следователь. – Не могли же преступники появиться из ниоткуда?»

Вывод был логичным, с какой стороны на вопрос ни посмотри. Если это гастролеры, на чем настаивал подполковник Яценко и остальные, то они должны были на чем-то в город приехать. В городке с населением пятнадцать тысяч человек автовладельцев не так уж и много и чужая машина обязательно засветилась бы. Но этого не произошло. Угнанных автомобилей, которыми могли воспользоваться преступники, также в городе не обнаружено. Начальник городской госавтоинспекции лично проконтролировал своих подчиненных, которые отработали данный вопрос досконально. Выходит, приехать на машине гастролеры не могли.

Остается железнодорожный транспорт. Здесь есть где разгуляться, так как ни для кого не секрет, что «зайцев» в поездах пригородного направления – пруд пруди, да и на дальних рейсах проводники подсаживают безбилетников с ближайших станций, чтобы заработать лишнюю копеечку.

Проверять пассажиров с билетами Паршин считал совершенно бессмысленной затеей. Если преступники едут в город «на дело», то они не станут светить свои документы. Искать же безбилетников, опрашивая проводников, которые нарушили правила и подсадили их в поезд, дело еще более неблагодарное. Кому захочется сдавать самого себя? К тому же через Ковылкино и близлежащие населенные пункты за сутки проходит столько пассажирских поездов, что и месяца не хватит опросить всех проводников. А ведь есть еще грузовые составы, на которых гастролеры могли «залететь» в Ковылкино без чьей-либо помощи.

«Нет, так дело не пойдет, – остановил свои мысли следователь. – Не с того начинаешь, капитан. Какой вопрос ты должен задать себе в первую очередь? А вопрос должен звучать так: кого мы ищем? Каков портрет убийцы? И какова цель его преступлений?»

Но задать правильный вопрос гораздо легче, чем правильно на него ответить. За двенадцать часов работы нескольких десятков сотрудников милиции так и не удалось прийти к однозначному выводу насчет количества злоумышленников.

Большинство склонялось к тому, что в городе действует группа лиц, совершающая противоправные действия ради наживы. Но сам Паршин думал иначе. И не потому, что, согласно собранным данным, преступники в ходе трех нападений получили не более пятнадцати рублей наличными, а потому, что, по его стойкому убеждению, ради пары червонцев даже отъявленные преступники не станут так утруждаться.

«Зачем рисковать и гнать Филимонову на кладбище, когда уже получил от нее всю имеющуюся в доме наличность? – рассуждал Паршин. – Да, денег оказалось не много – всего семь рублей с копейками. По крайней мере, так сказала ее дочь. Она назвала почти точную сумму, так как накануне просила у матери пять рублей до зарплаты и та, отдав ей пятерку, добавила, что у нее самой осталось чуть больше семи рублей. Но ведь она и не актриса или профессорская жена, чтобы хранить тысячи под матрасом. Дом ее не выглядит как жилье преуспевающего человека, так что, забираясь туда, разумные преступники и не могли рассчитывать на большее.

Но то разумные преступники, а мы почти наверняка имеем дело с неадекватной личностью. Вот такой мог, не получив желаемого, заставить жертву бежать, чтобы компенсировать мизерную наживу удовольствием от созерцания ее страданий. И тут снова возникает вопрос: возможно ли, чтобы преступная группа состояла из одних психопатов?»

Чем больше Паршин задавал себе вопросов, тем сильнее склонялся к версии с психом-одиночкой. Следователь предполагал, что тому нужны деньги, но не они являются основной целью преступлений. Если остановиться на этой теории, тогда версия о гастролерах автоматически отпадает. Да, случается, что и психически нездоровые люди решаются покинуть комфортную территорию, где им все знакомо, и отправиться за новыми ощущениями, но такое случается крайне редко. Когда-то Паршин специально изучал данный вопрос, и все судебные и клинические психиатры сходились на том, что преступник с психическими проблемами редко покидает населенный пункт, в котором родился.

В самый разгар размышлений дверь кабинета открылась, и на пороге возник старлей Валеев. В руках он держал картонную коробку, а на согнутом локте покачивалась сетчатая «авоська», из которой торчали две молочные бутылки, пучок зеленого лука, бумажный сверток и батон. Улыбаясь широкой улыбкой, он вошел в кабинет и, сдвинув в сторону бумаги, водрузил сумки на стол.

– Здравия желаю, – громко поприветствовал он следователя. – Убирай бумаги, полевая кухня прибыла.

– И тебе привет. – Паршин окинул взглядом сумки. – Не стоило утруждаться, я не голоден.

– Черта с два не голоден. – Не обращая внимания на возражения следователя, Валеев принялся выгружать еду. – Сидишь тут сколько часов, о еде и не думал! Вот скажи, когда ты последний раз ел? Вчера?

– Потерплю, не впервой, – отмахнулся Паршин, – мне на голодный желудок лучше думается.

– Ну уж нет, голодным я тебя не оставлю. Сначала подкрепимся, а потом вместе покумекаем.

– Можешь есть, я не возражаю, а пока я тебе свои предположения расскажу. Посмотрим, что ты скажешь, – предложил Паршин.

– Тогда так: я ем – ты говоришь, потом ты ешь – я говорю. Другого варианта не приму, капитан, так и знай, – настаивал Валеев. – Либо едим, либо запираем кабинет и уходим по домам. Никому пользы не будет, если ты вырубишься от недосыпа или в обморок голодный упадешь в самый неподходящий момент.

Пока они препирались, Валеев успел разложить снедь на столе. Из бумажного свертка он достал отварной картофель в кожуре и шмат сала, заранее нарезанный аккуратными брусками. Извлек из отдельно стоящей тумбочки два граненых стакана и наполнил их молоком. Добавил зеленый лук и батон, который поломал небольшими кусками.

– А вот и гвоздь программы, – открывая коробку, торжественно провозгласил Валеев. – Фирменное блюдо: яблочный пирог собственного приготовления.

– Что-что? Пирог? Старлей, ты не перестаешь меня удивлять! – Паршин невольно заулыбался. – Не знал, что ты силен в кулинарии.

– Ладно, раскусил. – Валеев весело рассмеялся. – Пирог пек не я, а соседка баба Глаша. Балует меня старушка, от яичницы спасает. Пироги у нее знатные: раз попробуешь – на всю жизнь запомнишь.

– Умеешь ты устраиваться в жизни, Валеев: то соседка тебе пироги испечет, то продавщица в магазине борща в банку нальет, то на рынке торговки соленьями одарят.

– Это ты верно подметил. – Валеев ухмыльнулся. – Ты, капитан, держись меня, без хавки не останешься.

Паршин и не представлял, насколько он голоден, пока первый кусок не попал к нему в желудок. С благодарностью он навалился на еду, едва успевая пережевывать картофель вперемежку с салом. Запивая все прохладным молоком, он блаженно улыбался. Валеев не отставал, только успевая очищать картофель от кожуры.

– Сытная трапеза – залог успешной работы мозга, – переходя к сладкому пирогу, изрек старлей. – Вот увидишь, как заработают твои мозговые извилины, когда желудок получит свое.

– С мозговыми извилинами у меня проблем нет, – завершая трапезу, заметил Паршин. – Только вот дело уж больно заковыристое, да еще мнение мое не совпадает с мнением большинства, а это выбивает из колеи.

– А ты не смотри на большинство. Отбрось их выкладки, забудь, как будто и не слышал их вовсе, – посоветовал Валеев. – Давай, выкладывай, что у тебя в голове, и посмотрим, что из этого выйдет.

Паршин поделился своими размышлениями, уделив особое внимание выкладкам по поводу психов-одиночек и классических «гастролеров».

– Пойми, Валеев, за время службы в Челябинском РОВД я на гастролеров насмотрелся, будь здоров, – убеждал Паршин товарища. – Если уж воры едут на «гастроли» в чужой город, то непременно по наводке. Они знают, что сорвут жирный куш, при этом риск для них минимальный, так как для местных органов они практически невидимки. Приехали, совершили пару-тройку налетов и тут же слиняли. Без лишней шумихи, по возможности без трупов, чтобы не привлекать к себе внимания. А тут что? Тут дела обстоят совершенно иначе. Наши преступники словно сами напрашиваются, чтобы за ними гонялась вся местная милиция. Нет, Серега, гастролеры так себя не ведут.

– Тогда кто? – задал резонный вопрос Валеев.

– Я склоняюсь к мысли, что это кто-то из «сидельцев». Возможно, бывших, тех, которые остались в наших местах, отсидев положенный срок, – ответил Паршин.

– Да брось! На черта им это надо? – Валеев с сомнением покачал головой. – Бывшие себя подвергать такой опасности не станут. Они получили свое, но домой возвращаться не захотели, потому что их там никто не ждет, но и обратно за решетку они не стремятся.

– Может, и не стремятся, только у таких упырей не всегда получается со своими низменными потребностями совладать, – возразил Паршин. – Нам и нужно-то всего ничего: получить списки бывших заключенных, которые осели в Мордовии, и проверить каждого из них.

– Сделать это можно, да только что-то мне подсказывает, что мы зря время на них потратим, – не согласился Валеев.

– Есть еще одна версия, но тебе она покажется совсем бредовой, – после небольшой паузы произнес Паршин.

– А ты все равно расскажи.

– Возможно, этот упырь сбежал из колонии и теперь бесчинствует на нашей земле, – заявил Паршин.

– Сбежал? Да ну! Если бы кто-то из заключенных сбежал, мы бы об этом знали, – Валеев снова покачал головой. – Видно ты, капитан, совсем духом пал, раз так рассуждаешь.

– И все же я хотел бы это проверить. – В голосе Паршина звучала решимость. – Помнишь, в позапрошлом году из исправительной колонии Озерного заключенный сбежал? Тогда нам о побеге только через три дня сообщение пришло, когда он до самого Саранска добраться успел. А все почему? Потому что начальник тюрьмы не хотел выносить сор из избы, надеялся изловить беглеца своими силами. Хорошо, тогда без жертв обошлось, а ведь могло быть иначе.

– Точно, был такой случай. – Валеев смотрел на капитана удивленно, словно тот открыл ему великую тайну. – Слушай, я ведь совсем об этом забыл. Если бы ты не напомнил, я бы и не подумал о том побеге. И что ты собираешься предпринять? Ты же понимаешь, что если начальник тюрьмы решил скрыть что-то подобное, то он не станет делиться с тобой теперь, когда у тебя на руках три трупа.

– Да знаю я… – Паршин нахмурился. – Полковник Стригунов еще утром сделал официальный запрос, и все тридцать начальников исправительных учреждений Мордовии ответили, что во вверенных им хозяйствах случаев побега за прошедший год не зафиксировано.

– Тогда как ты собираешься вывести их на чистую воду?

– Есть одна задумка, Серега, только не уверен, что это сработает.

– Колись уж, капитан, не тяни резину, – потребовал Валеев.

– У меня в системе надзора за исправительными учреждениями человечек есть, который мне кое-чем обязан. Хочу предъявить ему счет, – признался Паршин. – Возможно, это ничего не даст, но если он нароет, что кто-то из начальников колоний предоставил ложные сведения, я смогу убедить этого начальника раскрыть карты.

– Так чего же ты медлишь? Бери телефон и вызывай этого своего человечка.

Старлей схватил телефонный аппарат и с шумом поставил его перед следователем. Паршин пару секунд думал, затем поднял трубку и набрал номер.

Глава 3

В пять тридцать утра следователь Паршин сидел в кабинете начальника исправительной колонии номер семь. Колония располагалась в селе Сосновка и принимала так называемых «первоходов» – заключенных-мужчин, которые получили срок впервые. Из всех колоний, функционирующих на мордовской земле, ИТК-7 считалась самой благополучной, как в плане сотрудников, так и в плане внутреннего порядка. Конечно, и здесь заключенные жили по тюремным законам, выстраивали определенную иерархию, имели своих «блатных», «мужиков» и «чертей», но реальную власть на зоне имела только администрация.

Вечерний звонок принес положительные результаты: человеку Паршина потребовалось всего два часа, чтобы добыть нужные сведения. Он сообщил, что в сосновской колонии за сутки до убийств на вечерней поверке недосчитались двоих заключенных. Сведения были получены из неофициальных источников, не имели подтверждения, поэтому Паршину предстояло действовать на свой страх и риск.

Старлей Валеев отговаривал его от рискованной затеи, убеждал пойти к подполковнику Яценко, чтобы тот инициировал проверку в ИТК-7, а если проверка выявит, что начальник колонии утаил о побеге заключенных, тогда начинать действовать, но Паршина такой вариант не устраивал. Ему нужно было завоевать доверие «хозяина» колонии, а не обозлить его. Только так Паршин мог добиться нужного результата.

В Сосновку он приехал один, раздобыв для поездки машину без водителя. На пропускном пункте дежурный долго изучал его удостоверение, прежде чем связаться с начальником колонии. Тот факт, что в столь ранний час он оказался на месте, вселил в Паршина надежду, что сведения, добытые его человеком, соответствуют действительности. Иначе как объяснить небывалое рвение администрации ИТК к работе?

Получив разрешение, дежурный вызвал охрану в количестве двух человек, которые сопроводили следователя Паршина до кабинета начальника колонии.

Там его встретил сам начальник. Паршин протянул руку для рукопожатия, сам же в это время внимательно изучал внешность начальника. На вид ему было не больше сорока, несмотря на обильную седину в некогда черных волосах. Строгий взгляд, квадратная челюсть, две вертикальные морщины над переносицей – все это говорило о том, что шутить с начальником колонии не стоит. Он был чуть выше Паршина, крепкий, со спортивной мускулатурой. При взгляде на него становилось понятно, что сидячая работа не сделала его ленивым.

– Начальник исправительной колонии номер семь майор Веденеев Андрей Борисович, – представился он.

– Капитан юстиции Паршин Анатолий Николаевич, можно просто Анатолий. – Паршин отметил, что рукопожатие Веденеева было крепким, а взгляд – вполне дружелюбным.

Майор предложил Паршину стул, сам опустился в кресло напротив; теперь начальника тюрьмы и следователя разделял внушительных размеров стол.

– Что привело следователя юстиции в наши края, да еще в такую рань? – осведомился майор Веденеев.

– Причина моего приезда весьма серьезная, и я искренне надеюсь на ваше понимание и всестороннюю поддержку. – Паршин начал издалека.

– Что ж, начало интригующее, – заметил майор Веденеев. – Не помню, чтобы сотрудники правоохранительных органов обращались ко мне за помощью и поддержкой.

– На этот раз ситуация очень щекотливая. – Паршин выдержал небольшую паузу, прежде чем продолжить. – Вы наверняка в курсе, что в Ковылкино произошла серия убийств.

– Да, я об этом слышал. – Тон Веденеева стал осторожным. – Ужасная трагедия, и так некстати, накануне национального праздника.

– Смерть никогда не приходит вовремя, – философски заметил Паршин, – тем более когда умирают молодые.

– Я слышал, погибла семнадцатилетняя девушка?

– В том числе, – подтвердил Паршин. – Ее нашел отец. Единственная дочь в семье.

– Даже думать не хочу, что он чувствует. – Веденеев содрогнулся всем телом, Паршин видел, что его реакция искренняя. – У меня у самого две дочери. Врагу не пожелаешь.

– Согласен, товарищ майор. – Паршин снова выдержал паузу, после чего заявил: – Вот почему я надеюсь на ваше понимание и поддержку.

– Но чем я могу помочь? – В голосе майора Веденеева звучало недоумение, на этот раз Паршин уловил в нем фальшь.

– Скажем так: некая птичка принесла на хвосте интересный факт, который не отразился в ответе на запрос начальника районного отдела милиции от одиннадцатого числа этого месяца. – Паршин прощупывал почву. – И этот факт мне необходимо прояснить.

– Вашей бы птичке да оторвать яички, – пошутил майор Веденеев, но глаза его не смеялись. – Видно, я менее осведомлен, чем она, потому что не представляю, о чем идет речь. Почему бы вам не получить объяснения от вашей птички?

– Потому что в этом вопросе мне можете помочь только вы, товарищ майор, – ответил Паршин.

– Не думаю, что мне есть что вам сказать. Вы напрасно потратили свое время на дорогу, а теперь тратите и мое, говоря загадками про птичек и прочую ерунду.

– Из неофициальных источников мне стало известно, что в ИТК-7 на поверке недосчитались двоих заключенных. – Паршин решил, что пришло время идти в наступление. – Я хочу знать о них все.

– Вот оно что… – протянул майор Веденеев. – Боюсь, ваш неофициальный источник ввел вас в заблуждение.

– Я так не думаю. – Паршин не отводил взгляда от майора. – Поймите, мне нет дела до ваших внутренних правил. Мне даже не интересно, как вы ведете дела в колонии, но погибли люди!

– Это не моя забота, – отмахнулся майор. – Вы уполномочены пресекать преступления и задерживать преступников, вот и занимайтесь этим. Я же буду делать свою работу. Когда вы поймаете преступников, а суд их осудит, вот тогда я сделаю все, чтобы они сидели за решеткой и больше не портили никому жизнь.

– Лопай Касимкин, семьдесят шесть лет. Его тело в буквальном смысле растерзали обычной ручной пилой. Кровь пропитала землю на несколько сантиметров в глубину. – Паршин вынул из нагрудного кармана конверт и начал выкладывать на стол фотокарточки. – Аглая Филимонова, сорок восемь лет. У нее остались дочь и трехмесячные внуки-двойняшки. Ее тело искололи ножом. Девяносто восемь ран. А после этого заставили бежать, спасаться бегством. Она не спаслась, повесилась на собственном пододеяльнике, которым прикрывала наготу. Ее тело нашли на шпиле стелы в честь павших героев на Братской могиле.

– Я понимаю, что вы расстроены… – начал было майор, но Паршин не дал ему договорить.

Он продолжал выкладывать фотографии. Теперь уже весь стол был усеян снимками с мест преступлений. Майор Веденеев не желал смотреть, но отвернуться не мог. Его взгляд переходил от одного снимка к другому, а Паршин продолжал:

– И наконец, Наталья Рогозина, ученица десятого класса. В тот день она помогала готовить костюмы для праздника «Акша келу», подшивала кружева. Ее нашли в парке: сломан нос, выбиты зубы, бедра изрезаны вдоль и поперек в аккуратную клеточку, вроде той, которой линуют школьные тетради. А ее голову преступник превратил в месиво из мозгов, костей и крови. И вот это месиво ее отец держал в своих руках, гладил, прижимал к груди и выл…

– Прекратите! – Веденеев вскочил с кресла и рванулся к окну.

Паршин замолчал. Он чувствовал, что нужно дать майору время для принятия решения, и он не сомневался в том, каким оно будет. Прошло несколько долгих минут, прежде чем майор заговорил, продолжая стоять лицом к окну:

– Десятого июня на утренней поверке в блоке «Г» охрана недосчиталась двоих заключенных. На поверку не вышли Григорий Завьялов и Игорь Вдовин. Вы знаете, что наша колония принимает в основном «первоходов». Это не означает, что они все белые и пушистые, многие просто не попадались до этого либо умело избегали наказания за прежние злодеяния. Большая часть заключенных действительно сидят впервые, но есть исключения. Для таких вот «исключительных» и существует блок «Г».

– Значит, Завьялов и Вдовин не впервые за решеткой? – уточнил Паршин.

– Погодите, не забегайте вперед. – Веденеев вынужден был повернуться лицом к Паршину. – Я хочу объяснить, почему не сообщил об инциденте раньше и почему не упомянул о нем в отчете начальнику РОВД.

– Это не обязательно, – начал Паршин.

– Нет, обязательно, – отрезал майор. – Возможно, вам неизвестно, но в штате каждого исправительного учреждения есть свои оперативные работники, которые ведут расследование в случае исчезновения заключенного.

– Об этом я как-то не подумал, – признался Паршин.

– Так вот, самое первое, что требуется от администрации колонии в случае исчезновения заключенного, – это провести предварительную проверку и удостовериться, что действительно имел место побег.

– Что значит – удостовериться? – не понял Паршин. – Вы ведь сами сказали, что на утренней поверке не досчитались двоих. Разве это не означает, что они сбежали?

– Вовсе не обязательно, – ответил майор. – В таких случаях есть несколько вариантов, и побег – лишь один из них.

– Какие остальные?

– Например, осужденный не бежал, а убит и его труп скрыт. Такое бывает гораздо чаще, чем побег, – принялся объяснять майор Веденеев. – Кто-то из зэков что-то не поделил, один другого пришил, а труп спрятал. Вот вам и первая версия. Или сам осужденный устроил тайник на жилой территории или на производственной зоне, спрятался, чтобы его посчитали сбежавшим.

– С трупом понятно, но для чего заключенному прятаться на территории зоны? – не понял Паршин.

– Причины бывают разные, в основном так дожидаются, пока шумиха стихнет и можно будет «уйти с зоны», не опасаясь погони, – объяснил майор. – Еще бывают самоубийства, несчастные случаи, когда тело не найдено по объективным причинам.

– Тело не найдено?

– Ну или в данный момент не найдено и его еще предстоит найти, – пояснил майор Веденеев. – Теперь вы знаете, что прежде, чем заявлять, что имел место побег, сотрудникам исправительного учреждения необходимо убедиться, что это действительно побег. На оперативно-розыскные мероприятия нам отводится трое суток.

– И что же вы предприняли? – задал очередной вопрос Паршин.

– Мы провели построение всех осужденных с генеральной алфавитной проверкой, чтобы убедиться, что, кроме Завьялова и Вдовина, все на месте. Затем тщательнейшим образом исследовали периметр ограждения исправительного учреждения на предмет наличия физических повреждений, произвели режимные обыски во всех бараках, опросили всех, кто когда-либо конфликтовал с Завьяловым или Вдовиным. Результат: никаких доказательств того, что Завьялов и Вдовин самовольно покинули территорию исправительной колонии.

– Что следует за этим? – Паршин внимательно слушал объяснения, пытаясь вникнуть.

– В данный момент мои люди осматривают территорию ИТК и производственные зоны, пытаясь найти тайники, где можно было бы спрятаться или укрыть труп. Наряду с этим мы пытаемся выяснить мотивы и способы совершения предполагаемого преступления.

– Мотивы и способы? – Паршин был окончательно сбит с толку. Ему всегда казалось, что побег из тюрьмы продиктован только одним мотивом – желанием оказаться на свободе, о чем он и сообщил начальнику колонии.

– Нет, вы глубоко заблуждаетесь, товарищ капитан, – усмехнулся он. – Желание оказаться на свободе стоит чуть ли не на последнем месте.

– Вот как? – удивился Паршин.

– Именно так. Вторым общепринятым заблуждением, которое активно воспевают в блатных песнях, является желание попрощаться с умирающей матерью. Такой же фантом, как и желание оказаться на свободе. Нет, конечно, они все хотят поскорее выйти, но на побег ради этого решаются единицы. Вот сбежать ради того, чтобы отомстить неверной шмаре, которая променяла сидельца на какого-то пижона, – это в порядке вещей. Не могут зэки вытерпеть такого унижения, понимаете?

– Нет, если честно, не понимаю, – признался Паршин.

– Вот и я не понимаю, – согласился начальник колонии. – Но нас с вами данный вопрос не касается, так как ни у Завьялова, ни у Вдовина нет ни умирающей матери, ни блудливой подружки, нет даже кореша, который, пользуясь отсидкой друга, транжирит общак, за который тот сел. И здесь, в зоне, ни у того, ни у другого не было врагов, от которых бы они ждали смерти и бежали, чтобы сохранить свою жизнь. По крайней мере, моим людям вычислить врагов Завьялова и Вдовина не удалось.

– Да, ситуация… – задумчиво проговорил Паршин.

– Ничего, разберемся. – Веденеев пожал плечами. – И не такие узлы развязывали.

– И все же я думаю, что эти двое покинули территорию исправительной колонии и именно они совершили три жестоких убийства. – Последние слова Паршин подчеркнул особо. – Еще я уверен, что на этом преступники не остановятся.

– Так вот, о мотивах и способах побега, – майор Веденеев смотрел на капитана почти сочувствующе. – Способ побега считается ключевым моментом. Мотивы, черт с ними, можно и не искать, но вот возможность побега – это совсем другая история. Бытует мнение, что из колонии бежать проще, чем из тюрьмы, но это мнение ошибочно. Да, здесь у сидельцев больше свободы передвижений, они не закрыты в четырех стенах двадцать четыре часа в сутки. Каждый из заключенных имеет свою специализацию и работает, принося обществу пусть небольшую, но пользу. У многих работа связана с выездом за территорию колонии, и может показаться, что это увеличивает шансы на побег. Однако это не так. Статистика показывает, что из тюрем бегут чаще, чем из колоний.

– Вы изучали статистику по данному вопросу? – удивился Паршин.

– Почему вы удивляетесь? Я служу на должности начальника колонии больше пяти лет, мне по статусу положено знать о таких вещах.

Казалось, вопрос капитана задел майора Веденеева за живое, и Паршин это почувствовал:

– Мое удивление вызвано не тем…

Веденеев не дал Паршину договорить, оборвав его на полуслове:

– Еще мне положено знать, кто из осужденных на что способен. И у меня возникли большие сомнения в том, что эти двое совершили побег. Нет, не так: у меня возникли сомнения, что они вместе могли организовать побег. – Веденеев сделал акцент на слове «организовать». – И вот теперь пришло время поговорить о личностях пропавших заключенных.

Майор подошел к столу, выдвинул верхний ящик, достал из него две картонные папки, перетянутые тесемками, и бросил их через стол Паршину. Фотоснимки при этом разлетелись в разные стороны, но Веденеев не обратил на это внимания.

– Прочтите, а потом мы продолжим, – произнес он и вышел из кабинета.

Оставшись один, Паршин собрал снимки и убрал их в нагрудный карман. Затем взглянул на папки. На титульном листе были написаны общие данные по заключенным: Ф. И. О., дата рождения, номер дела и статья, по которой был вынесен приговор. Первое, на что обратил внимание Паршин, – это разница в возрасте между пропавшими заключенными. Завьялову перевалило за сорок, Вдовину же едва исполнилось восемнадцать.

«Ничего себе, поворот. – Паршин мысленно присвистнул. – Такого я не ожидал».

Дело Завьялова он решил изучить первым. Как ни странно, за сорок лет в места лишения свободы Григорий попал почти впервые. Первый срок, по малолетке, можно было не считать, так как отсидел он тогда всего несколько месяцев и вышел по амнистии 1945 года по Указу Президиума Верховного Совета СССР в связи с победой над гитлеровской Германией. На тот момент Завьялову исполнилось семнадцать. До двадцати семи он ничем не привлекал к себе внимание правоохранительных органов, а в двадцать семь получил условный срок за нанесение побоев. Заявление подал сосед Завьялова, которого тот, приревновав к сожительнице, пинал ногами два квартала, чему нашлось с полсотни свидетелей.

Следующий раз в поле зрения оперативных работников Завьялов попал спустя десять лет. На этот раз он расправился с начальником автоколонны, в которой отработал больше шести лет. По словам Завьялова, начальник «получил свое за то, что мухлевал с зарплатой». Получил так, что оказался прикован к больничной койке на целый месяц. Однако на суде начальник встал на сторону Завьялова, характеризуя его как отличного работника и в целом сдержанного, дружелюбного человека. А свое избиение описал как результат сплетен. Благодаря защите пострадавшего Завьялову снова присудили условный срок.

И только два года назад он попал по-настоящему. В канун Нового года он со своей сожительницей отправился к ее родственникам в сибирские леса, где свояк сожительницы работал лесником. В новогоднюю ночь в сторожке лесника собралась компания в количестве восьми человек: сам Завьялов, его сожительница, ее свояк, тесть с тещей и трое дружков свояка. Все было чинно и пристойно, пока Завьялов не застал сожительницу в объятиях одного из дружков свояка. Пока Завьялов выпивал с тестем на кухне, его сожительница обжималась с чужим мужиком в сенях. Выйдя в сени и увидев «картину маслом», Завьялов взъярился, схватил стоявший в углу ледоруб, который свояк использовал для зимней рыбалки, и забил обоих на месте. На крики и шум прибежал тесть и, увидев, что натворил Завьялов, бросился на него. Тестя постигла та же участь, что и неверную жену. Спустя полминуты в сени ввалился свояк, затем теща. Каждый из них попытался вырвать ледоруб из рук Завьялова, и каждого следующего ждала жестокая смерть от обезумевшего ревнивца. Покончив со всеми, Завьялов бросил ледоруб в сенях, прихватил со стола бутылку водки, из навесного шкафчика вытащил деньги и пустился в бега.

Паршин как раз дочитывал дело, когда в кабинет вернулся начальник колонии.

– Увлекательное чтиво, верно? – заглянув через плечо капитана, произнес он и, переходя на «ты», предложил: – Хочешь, расскажу, как его взяли?

– Я бы послушал, – согласился Паршин.

– Трупы обнаружили спустя двое суток, когда из города пожаловали сестра убитой сожительницы с мужем. Задержавшись у других родственников, они смогли приехать лишь второго января, и это спасло им жизнь. – Майор Веденеев был мрачен, говорил сквозь зубы. – Вычислить убийцу труда не составило, а вот задержать удалось только через два месяца. Все это время Завьялов умело скрывался в лесу, и если бы не случайность, неизвестно, когда милиция вышла бы на него. А получилось так: в одной деревне мужичок пришел в милицию с заявлением о краже валенок. Мужичок утверждал, что новенькие валенки лежали в сарае буквально час назад, а теперь их и след простыл. На беду Завьялова, дежурным по отделению в тот день был капитан Дроздов, мужик бывалый, с невероятной интуицией. Он мигом вызвал наряд и бросился к дому заявителя. По горячим следам они дошли до охотничьего домика, где и обнаружили Завьялова, вдрызг пьяного и в новеньких валенках.

– Сколько ему дали? – спросил Паршин.

– Пятнашку, – ответил Веденеев. – И это он еще легко отделался. Адвокат расстарался, напирая на душевное состояние клиента, в которое тот впал, когда увидел измену сожительницы. Впрочем, так оно все и было. Здесь он ведет себя более-менее нормально, но кличка Ледоруб к нему приклеилась намертво.

– Адекватно – это как? – Паршин закрыл папку, переключив внимание на начальника колонии.

– Режим соблюдает, работу в швейном цехе по пошиву рабочей одежды выполняет добросовестно. С охраной не бодается, в стычках с другими заключенными особо не замечен. Одним словом, хлопот нам до недавнего времени не доставлял.

– И вы думаете, устраивать побег ему было незачем, – подытожил Паршин.

– По крайней мере, внешне он никаких признаков не проявлял, – подтвердил майор. – Хотя был один случай.

– Рассказывайте, – поторопил Паршин.