– На лошадь подпрыгнешь и сядешь, а на иголку сядешь и подпрыгнешь, – а потому шутник был мрачен. Но все они, само собой, хотели выяснить, вернулась ли Досс, а если нет, то какие шаги следует для этого предпринять.

В глазах заложника мелькнуло удивление. Юсуф подумал, что он, возможно, не ожидал таких познаний у сидевшего напротив человека. Заложник начал говорить, при этом с его лица не сходило выражение удивления и даже какой-то растерянности. Хотя голос звучал резко и жестко. Призыв подставить другую щеку и принцип «око за око» друг другу не противоречат. Их просто нельзя сравнивать. Это понятия из совершенно разных областей.

— Из разных областей? — не понял Юсуф.

И Досс наконец явилась, только уверенная и смелая, а вовсе не смиренная и униженная, какой ей следовало быть. И до странности, до неприличия молодая! Она стояла в дверях и смотрела на них. Из-за ее спины робко выглядывала любопытствующая кузина Джорджиана. Валенсия была так счастлива, что больше не испытывала ненависти к этим людям. Готова была даже найти в них множество хороших качеств, которых прежде не замечала. Ей было жаль их. Жалость сделала ее мягкой.

– Итак, мама, – весело начала она.

— Иисус говорит о поведении человека в материальном мире, где все совершается по воле Творца. Иисус искренне верил, что причины всех своих проблем человек должен искать в самом себе. Если нас кто-то обижает, нам не следует искренне ненавидеть своего врага. Ведь он — всего лишь инструмент, с помощью которого Творец указывает нам на какие-то наши недостатки. Иисус утверждал, что мы должны благодарить своих врагов. Ведь они помогают нам разобраться в самих себе. Но если мы так и не поняли, за что заслужили наказание, не нашли в себе какого-либо изъяна, тогда нам лучше подставить обидчику другую щеку. Может быть, удар по ней откроет нам глаза на появившуюся в нас проблему. Вот в чем суть рассуждений Иисуса.

– Итак, ты наконец-то явилась! – драматическим тоном проговорила миссис Фредерик, доставая носовой платок. Она не осмелилась возмутиться, но право на слезы оставила за собой.

Заложник перевел дыхание и улыбнулся Юсуфу. В его глазах уже не читалось ни удивления, ни растерянности.

– Ну… в общем, нет, – поправила Валенсия и швырнула бомбу. – Я подумала, что должна зайти и кое-что тебе сообщить. Я вышла замуж. Во вторник. За Барни Снейта.

— А принцип «око за око» записан здесь. — Заложник нетерпеливо двинул рукой, в которой была зажата книга, и стальное кольцо глухо ткнулось в столешницу. — Как и все записанное в этой книге, «око за око» является правилом работы энергий, не зависящих от воли и желания человека. Этот принцип никак не связан ни с материальным миром, ни с взаимоотношениями людей, о которых говорил Иисус.

Дядя Бенджамин подскочил на стуле и плюхнулся обратно.

— Правило работы энергий? — недоверчиво переспросил Юсуф. Пожал плечами, помолчал и добавил: — И о чем же говорит это правило?

– Господи помилуй! – только и вырвалось у него.

— О том, что нам придется платить за все, что мы делаем в нашем материальном мире. — Заложник вздохнул, словно сожалел о таком положении дел. — Если мы отбираем у кого-то энергию, нам придется ее возместить.

Остальные, кажется, окаменели. Кроме кузины Глэдис, которая почувствовала себя дурно. Тете Милдред и дяде Веллингтону пришлось вывести ее на кухню.

— Что значит, придется? Кто-то может нас заставить?

– Верна викторианским традициям, – усмехнулась Валенсия и, не ожидая приглашения, уселась на стул.

— Обязательно заставят. — Заложник вздохнул, словно сожаления о тяжелой доле людей. — Мы ведь живем не только в материальном мире, доктор. Наши тела живут здесь, а энергетические прообразы, которые мы иногда называем ангелами-хранителями, там. — Заложник вздернул подбородок к каменному потолку. — Здесь мы можем совершить любую несправедливость, брать и не отдавать, получать и не платить, лгать, подводить, подставлять, предавать. Там это невозможно. Там нет продажных судей и ловких адвокатов, там ничего не значат ни связи, ни богатство. Там известны не только наши дела, но и наши мысли. И потому там придется платить за все.

Кузина Стиклс начала всхлипывать.

— В будущих жизнях? — усмехнулся Юсуф.

– Был ли хоть один день в вашей жизни, когда бы вы не рыдали? – поинтересовалась блудная дочь.

— За что-то в будущих, — заложник словно не заметил насмешливого тона собеседника, — за что-то придется платить здесь и сейчас.

– Валенсия, – первым очнулся от ступора дядя Джеймс, – ты имеешь в виду то, что сказала?

Слова заложника, а скорее, уверенный тон, которым они были произнесены, вызвали у Юсуфа неожиданное раздражение. Не слишком ли просто этот человек вмешивается в любую ситуацию и расставляет все по местам?

– Да.

— Чем же придется платить? — В голосе Юсуфа вдруг послышалась едва скрываемая издевка. — Долларами? Фунтами? Или все платежи там, — Юсуф мотнул подбородком в сторону потолка, — проходят в ваших шекелях?

– Ты хочешь сказать, что на самом деле вышла замуж… за этого порочного Барни Снейта… этого… этого… преступника…

– Да.

— Платить придется энергиями, — просто ответил заложник и даже пожал плечами, дескать, как это доктор не понимает такую элементарную вещь? Заметив в глазах Юсуфа злые искорки, он поспешил продолжить: — Если вы отняли у другого человека энергию или стали причиной ухудшения ее качества, придется возместить ему потери.

– Тогда, – жестко заявил дядя Джеймс, – ты бесстыжее создание, потерявшее всякое представление о приличиях и добродетели. Я умываю руки. И больше не хочу видеть тебя.

Заложник выдержал паузу и закончил:

– Ну вот вы все и сказали, – усмехнулась Валенсия. – Ничего не оставили на потом: когда, например, я совершу убийство.

— Так работает принцип «око за око», доктор. И это никак не связано с тем, о чем говорил Иисус.

Дядя Бенджамин вновь обратился к Богу, прося его милости.

Юсуф встал из-за стола и прошелся по подвалу. Он должен успокоиться. С чего это он так разволновался? Почему вообще слова заложника вызвали у него отторжение? Что ему не понравилось? Идея о необходимости держать ответ за все, содеянное в этом мире? Но ведь и он сам когда-то думал об этом. И тоже пытался понять, что же такое всеобщая справедливость, о которой говорит Коран.

– Этот пьяный бандит… этот…

Юсуф поднял глаза и встретился взглядом с заложником. Вероятно, в глазах доктора заложник прочел готовность согласиться. Он улыбнулся и облегченно вздохнул.

Глаза Валенсии опасно блеснули. Они могут говорить что угодно о ней, но не смеют оскорблять Барни.

— Так работают энергии, из которых создано все в материальном мире. В том числе и мы с вами, доктор. — Заложник пожал плечами, и жест получился виноватым. — Нам это может нравиться или не нравиться, мы можем с этим соглашаться или не соглашаться. Но изменить не можем ничего. Так управляется мир. — Заложник провел рукой по бордовой обложке. — Так все устроил Творец и так записал в своей книге. Нам остается только принять это.

– Скажите «чертов» – и вам станет легче, – предложила она.

Юсуф опустил голову и бросил короткий взгляд на часы. Надо торопиться. Визит врача явно затягивался.

– Я могу выражать свои чувства, не употребляя ругательств. И говорю тебе, ты покрыла себя вечным позором и бесчестием, выйдя замуж за этого пьяницу…

— Ну, хорошо, — примирительно сказал он. — Ишмаэль был сыном Ибрагима, как и Исаак. Иисус — учеником вашей религиозной школы. А какое отношение к этой книге и к нашему общему Творцу имеет Будда? Если я не ошибаюсь, он был сыном индийского раджи.

– Вы не были бы столь невыносимы, если бы хоть иногда выпивали. Барни не пьяница.

Заложник помедлил несколько секунд, словно размышлял над ответом, затем, неловко опираясь на скованные руки, приподнялся с табурета.

– Его видели пьяным в Порт-Лоуренсе… упившимся до поросячьего визга, – взвился дядя Бенджамин.

— Простите, доктор, мне страшно неудобно, но самому не справиться… У меня в заднем кармане лист бумаги. Не поможете достать?

– Если это правда – а я в это не верю, – у него, должно быть, имелась на то веская причина. А теперь предлагаю вам всем не устраивать из случившегося трагедию и принять все как есть. Я замужем. И вы ничего не можете с этим поделать. Я совершенно счастлива.

Юсуф помедлил. Заложник терпеливо ждал в неудобной позе. Юсуф обошел стол и запустил два пальца в задний карман модных васильковых джинсов. Нащупал бумагу и потянул. Лист, сложенный вчетверо. Юсуф вернулся на место и вложил бумагу в руку заложника. Зашевелились металлические браслеты.

– Полагаю, мы должны быть благодарны ему, что он на ней женился, – вставила двоюродная кузина Сара, пытаясь обнаружить в случившемся светлую сторону.

— Здесь несколько цитат, — объяснил заложник, развернул лист и расправил бумагу на столе. — Я их выписал для своих друзей. Они хотели поговорить со мной на ту же тему. Вот послушайте. — Заложник поднял глаза на Юсуфа и, убедившись, что тот готов слушать, начал читать: — «Люди погружены в земное, они безоглядно гонятся, кто-то за деньгами, кто-то за женщинами. У них нет времени думать о Боге и высших духовных ценностях. Солнце восходит, и разум снова начинает гонку по привычным рельсам: за едой, питьем, развлечениями и сном. День прошел. Так проходит вся жизнь».

– Если он и правда это сделал, – скривился дядя Джеймс, только что умывший руки. – Кто обвенчал вас?

Заложник поднял голову. Юсуф пожал плечами, не понимая, к чему клонит этот человек. Заложник перевернул лист.

– Мистер Тауэрс из Порт-Лоуренса.

— «Мысль о Боге — единственная мысль, которая всегда должна быть в голове человека. Она позволит преодолеть все преграды. Подлинная победа — это победа над разумом. Только это дает настоящую свободу». — Заложник осторожно свернул лист.

– Свободный методист! – простонала миссис Фредерик, словно позора было бы куда меньше, соверши обряд венчания методист, взятый под стражу. Это были первые ее слова с момента возмутительного объявления. Миссис Фредерик не знала, что сказать. Все было слишком ужасно, слишком кошмарно. Она надеялась, что вот-вот проснется. И это после столь прекрасных надежд на похоронах!

— Как вы думаете, доктор, кто написал эти строки?

– Волей-неволей задумаешься об этих… как, бишь, их там? – беспомощно пробормотал дядя Бенджамин. – Про фей, подменяющих младенцев в колыбелях.

Юсуф пожал плечами.

– Едва ли Валенсия, в свои двадцать девять, похожа на дитя, подкинутое эльфами, – насмешливо заметила тетя Веллингтон.

— Не знаю. Наверное, кто-то из ваших мудрецов?

– Она была самым странным младенцем из всех, что я видел, – парировал дядя Бенджамин. – Я говорил об этом, помнишь, Амелия? Сказал, что ни у кого не видел таких глаз.

Юсуфу показалось, что в глазах заложника мелькнула искра торжества. Почти восторга.

– Я рада, что у меня никогда не было детей, – внесла свою лепту двоюродная кузина Сара. – Так или иначе, но они разбивают вам сердце.

— Нет, это не так! — торжественным голосом произнес он. — Эти строки написаны столпами буддизма. Последователями того самого Будды, сына индийского раджи. Согласитесь, сходство этих идей с идеями наших мудрецов удивительное.

– Не лучше ли иметь разбитое сердце, чем иссохшее и зачерствевшее? – осведомилась Валенсия. – Прежде чем разбиться, оно, должно быть, ощущает нечто чудесное. Это стоит всей боли.

Юсуф неловко пожал плечами, но ничего не ответил. Впрочем, заложник и не ждал его ответа. Он раскрыл книгу и зашуршал страницами, продолжая говорить. Конечно, его заинтересовали причины такого совпадения взглядов и мыслей столпов буддизма и иудаизма. И он решил этот вопрос прояснить. Ответ он нашел, разумеется, в книге. Это тоже история жизни Авраама. Или, если доктор настаивает, он может называть его Ибрагимом. Вот это место. Заложник развернул книгу, провел ладонью по странице и поднял глаза на Юсуфа.

– Чокнутая, определенно чокнутая, – пробормотал дядя Бенджамин, подозревая, что уже говорил эти слова.

— После смерти своей жены Сары Авраам женился еще раз. На женщине по имени Ктура. И у него родились еще шесть сыновей. А когда сыновья выросли…

– Валенсия, – торжественно вопросила миссис Фредерик, – молишься ли ты о прощении за то, что пошла против воли своей матери?

Заложник еще раз разгладил страницу.

– Мне следует молиться о прощении за то, что я так долго вам подчинялась, – ответила непочтительная дочь. – Но я не молюсь об этом, а просто благодарю Бога за счастье.

— Вот, послушайте!

– Лучше бы, – всхлипнула миссис Фредерик, запоздало прибегнув к плачу, – я увидела тебя мертвой, чем слушала то, что ты говоришь мне сейчас.

Он поднес книгу к глазам и прочел нараспев:

Валенсия смотрела на мать и теток. Понимали они хоть когда-нибудь настоящее значение слова «любовь»? Ей стало их жаль больше прежнего. Они были так убоги. И даже не подозревали об этом.

— И отдал Авраам все, что у него, Исааку. А другим сынам дал Авраам подарки и отослал их от Исаака, сына своего, еще при жизни своей на восток.

– Барни Снейт – мерзавец, который обольстил тебя, чтобы ты вышла за него, – сурово заявил дядя Джеймс.

Заложник поднял голову.

— Как вы думаете, доктор, какие подарки дал своим детям Авраам? Золото и серебро? Конечно. Он был человеком не бедным и мог обеспечить детей всем необходимым. Но главными подарками были знания по устройству мира, которые он ранее передал своим старшим сыновьям Ишмаэлю и Исааку. А отправил он своих сыновей, заметьте, на восток. Что произошло с детьми Авраама на востоке? Местные жители переняли их знания. Но распорядились ими по-своему. Назначили своих богов из числа смертных. И чистая вера превратилась в новую религию, которую назвали буддизмом. По имени сына раджи, оказавшегося самым способным учеником.

– О, это я его обольстила. Я попросила его жениться на мне, – бросила Валенсия со злой усмешкой.

Заложник оживился, его глаза блеснули в свете тусклой лампы. Юсуф был готов поспорить, что этот человек на мгновение забыл о том, что находится в подвале, в плену, в ожидании смерти.

– У тебя совсем нет гордости? – процедила тетя Веллингтон.

— То есть все эти медитации, лечение иглами и прочие восточные премудрости, все из вашей книги? — недоверчиво спросил Юсуф.

– Есть, и предостаточно. Я горжусь, что получила мужа благодаря своим собственным усилиям. Кузина Джорджиана хотела сосватать меня за Эдварда Бека.

Заложник энергично кивнул.

– Эдвард Бек стоит двадцать тысяч долларов, и у него самый лучший дом между Дирвудом и Порт-Лоуренсом, – оживился дядя Бенджамин.

— Но главное, полное слияние в человеке двух составляющих — духовной и материальной, которое буддисты называют просветлением. Это и есть настоящая гармония.

– Звучит прекрасно, – с издевкой в голосе сказала Валенсия, – но не выдерживает сравнения, – она щелкнула пальцами, – с объятиями Барни и прикосновением его щеки к моей.

Заложник хотел сказать еще что-то, но за дверью послышались шаги и глазок в двери открылся. Чей-то внимательный глаз несколько секунд рассматривал врача и пациента, после чего глазок закрылся. Юсуф понял, что пора уходить, и взял со стола саквояж.

– О Досс! – воскликнула шокированная кузина Стиклс и эхом за ней – кузина Сара, а грозная тетя Веллингтон изрекла:

— А что с четвертым потоком? Неужели вы готовы утверждать, что ваша религия тоже исказила истину?

– Вспомни о приличиях, Валенсия.

Заложник быстро кивнул, понимая, что время визита истекает, и взял со стола книгу.

– Что неприличного в любви к мужу? Разве неприлично испытывать удовольствие от его объятий? По мне, так неприлично, если они тебе не нравятся.

— Пророк Моисей получил от Творца эту книгу вместе с объяснением каждого ее слова. Он предполагал, что эти знания будут передаваться устно из поколения в поколение. Но этого не произошло. Войны, распри, ссоры и скандалы, завоеватели, глупые правители, продажные священники. Все это привело к тому, что знания искажались и терялись. Частично их удалось восстановить. Но часть знаний оказалась потеряна навсегда. И вот результат. Мы далеки от истинного понимания книги так же, как и другие народы. Возможно, наша вина даже более очевидна. Мы были очень близки к истине, мы владели ею, но удержать не смогли. Отдалились и потеряли даже те знания, которыми обладали. И заменили чистую веру религией. Которая, может быть, очень похожа на чистую веру, но по сути дела ею уже не является.

– От кого вы ожидаете соблюдения приличий? – саркастически вопросил дядя Джеймс. – Она навсегда отрезала себя от приличных людей. Предпочла им грязную яму. Вот пусть и валяется в грязи.

Заложник кончиками пальцев провел по обложке, по бордовой коже и желтым завиткам.

– Благодарю, – с иронической признательностью склонила голову Валенсия. – До чего же вам нравится роль Торквемады![18] А теперь я и правда должна идти. Мама, можно мне забрать три подушки, которые я набила шерстью прошлой зимой?

— За последнее столетие все только усугубилось, доктор. — Заложник поднял глаза на Юсуфа. — Многие постановления наших раввинов противоречат духу и букве этой книги. Мы перестали соизмерять свои действия с тем, что записано здесь. Так что возвращаться от религии к вере придется и нам. Как и всем другим.

– Бери! – патетически воскликнула миссис Фредерик. – Забирай всё!

Заложник виновато развел руками, насколько позволили кольца наручников. Юсуф молча смотрел на него. Ему очень хотелось сказать, что общее возвращение к истине невозможно. Людям никогда не договориться между собой. Не найти общего языка. Это абсурд. Утопия. Но в двери вновь открылся глазок. Под внимательным взглядом черного глаза охранника Юсуф подошел к двери и стукнул ладонью по гулкому металлу. Щелкнул замок.

– Ну зачем же всё? Так много мне не надо. Не хочу забивать всяким хламом свой Голубой замок. С меня довольно и подушек. Я заберу их на днях, когда мы будем проезжать мимо на машине.

Не оглядываясь и не произнося ни слова, Юсуф перешагнул порог. Дверь за его спиной закрылась. Чернобородый охранник равнодушно запер дверь и вернулся к столу. Юсуф оглянулся на металлическую дверь, перевел взгляд на два автомата, лежащих на столе, и решительно зашагал к лестнице.

Валенсия встала и двинулась прочь, но в дверях обернулась. Ей было жаль их всех. Ведь они не владели Голубым замком в сиреневой глуши Мистависа.

– Ваша беда в том, что вы мало смеетесь, – обронила она.

– Досс, дорогая, – возопила кузина Джорджиана, – когда-нибудь ты узнаешь, что кровь гуще воды.

Третий день плена (воскресенье)

– Разумеется. Но кому нужна густая вода? – парировала Валенсия. – Мы хотим, чтобы вода была жидкой, сверкающей, кристально чистой.

Утром Юсуфа срочно вызвали в больницу. Операция по удалению опухоли из желчевыводящих путей шестидесятилетнего мужчины оказалась слишком сложной для местных хирургов. Юсуф провел четыре часа у операционного стола и вернулся домой совершенно обессиленный. Он отказался обедать, позволил Заре стянуть с себя пиджак, брюки, рубашку, туфли и носки и свалился в кровать. Но, коснувшись головой прохладной подушки, Юсуф не заснул, а вспомнил о заложнике. Вопреки его ожиданиям, Тайсир, провожая его вчера до машины, был совершенно спокоен и не сказал ни слова о затянувшемся визите. Выслушал рассказ Юсуфа о психологических проблемах израильтянина и понимающе кивнул. Конечно, Юсуф может работать с заложником, сколько понадобится. Врачу лучше знать, как выводить пациента из состояния шока. А этот пациент слишком дорог, чтобы позволить ему разболеться. Возможно, на каком-то этапе его придется фотографировать, чтобы показать миру, что он жив и здоров.

Кузина Стиклс застонала.

Дверь спальни приоткрылась.

Валенсия не стала приглашать родню в гости – побоялась, что Стирлинги явятся из любопытства. Тем не менее она спросила:

— Не спишь?

– Мама, ты не против, если я буду заходить время от времени?

– Мой дом всегда открыт для тебя, – скорбно возвестила миссис Фредерик.

– Ты не должна принимать ее, – насел на вдову дядя Джеймс, когда за Валенсией закрылась дверь.

– Не могу же я забыть, что родила ее, – возразила миссис Фредерик. – Моя бедная, несчастная девочка!

– Осмелюсь сказать, что этот брак не имеет законной силы, – уверенно объявил дядя Джеймс. – Вероятно, Снейт уже был женат раз шесть. Но я снимаю с себя ответственность. Я сделал все, что мог. Думаю, вы согласитесь с этим. С настоящего момента, – дядя Джеймс вложил в свой голос весь пафос, на какой был способен, – мисс Валенсия Стирлинг мертва для меня.

Юсуф поднял голову. Зара перешагнула порог, тихо прошла к кровати, присела на краешек. Положила на одеяло газету. Израиль угрожает военной операцией, требует освободить заложника. Уже была перестрелка на границе. Три человека погибли. Одна из погибших — ни в чем не повинная женщина, убита шальной пулей. Юсуф нахмурился. Ему очень жаль, но он никак не может повлиять на этот процесс. Зара не отвела глаз. Зачем Тайсир захватил этого человека? Юсуф укоризненно взглянул на жену. Зара! Он не собирается обсуждать этот вопрос. И вообще, он слишком устал. Он полдня провел у операционного стола. И это в свой законный выходной день. Юсуф перекатился на бок, но Зара заставила его перевернуться на спину. Им нужно поговорить. Она больше не намерена ограничиваться недомолвками. Чего хотят от него люди Тайсира? Почему они приезжают каждый день? Что они делают с заложником? Они пытают его? У них совсем нет совести: он же ранен. Израильское радио сообщило, что в его сожженной машине нашли следы крови. Зара! Юсуф повысил голос. Он не собирается беседовать на эту тему. Это не только совершенно не нужно, но это еще и опасно. Все! Точка! Зара заплакала. Он может зарывать голову в песок, а ей страшно. Если начнется военная операция, израильские танки пойдут мимо их дома. И если им окажут сопротивление, они просто откроют огонь. Куда она денется с двумя детьми? У них даже подвала надежного нет. Юсуф резко сел на кровати. Тут Зара права. Другой дороги к Газе для танков нет. Он погладил жену по голове. Поезжай к родителям, пока ситуация не успокоится. А когда успокоится эта ситуация? Через месяц, через год? И все это время она будет у родителей? Нет. Зачем надо было захватывать этого заложника? Зачем Тайсир провоцирует войну? Юсуф рассердился. Развернул Зару лицом к себе. Она не должна так говорить. Такие разговоры ослабляют волю народа к сопротивлению. Тайсир никого не провоцирует. Он борется за их землю, за их свободу. И Юсуф иногда ему помогает. Потому что считает эту борьбу справедливой. Зара смотрела на мужа невидящими глазами, и по ее щекам текли слезы. Если танки пойдут мимо их дома, она просто залезет под кровать с мальчишками и будет лежать, пока их не убьют. Она боится танков, она боится выстрелов, она боится, когда летят пули. Глупости, взвился Юсуф. Его жена не будет лежать ни под какой кроватью. Он вывезет и ее, и детей. Куда? Зара всхлипнула и закусила губу. Куда они поедут? Кому и где они нужны? Неужели нельзя жить в мире? Не захватывать заложников, не взрывать автобусы. Ведь их же никто не выгоняет из дома. Почему же… Юсуф энергично рубанул ладонью воздух. Потому что это борьба. Потому что они должны отвоевать Палестину. Им завещал это пророк Мухаммед и… Юсуф осекся. Чертов заложник. «Не оскорбляйте пророка, Юсуф. Он никогда не говорил об убийстве людей». Много понимает этот тип о пророке Мухаммеде! Юсуф закутался в одеяло. Зара удивленно смотрела на внезапно замолчавшего мужа. Что-то с ним происходит? Переживает. Это понятно. Страшно подумать, что он видит там, у этого проклятого Тайсира. Зара свернулась в клубок. Юсуф протянул руку и коснулся волос жены. Неужели мир устроен совсем не так, как он представлял? И их общий Бог смотрит на них со своей непостижимой высоты, укоризненно качает головой и удивляется. Когда же они поймут простые истины? Когда они наконец вернутся в райский сад из темных закоулков своей материальной логики, заставляющей их развязывать конфликты и войны, чтобы отвоевать то, что им не принадлежит или совершенно не нужно? Нет, он не поддастся этой минутной слабости. Принять то, о чем говорил заложник, значит изменить себе, предать все, что ему было дорого вчера. Он к этому не готов. Он этого просто не хочет. Его не поймут те, кто рядом. От него отвернутся вчерашние друзья. Нет, он не станет делать никаких выводов. И менять свою жизнь он тоже не станет. Юсуфу очень понравилась собственная твердость. Мужчина никогда не идет на нелепые компромиссы. Не идет и точка! В памяти всплыло сморщенное, похожее на пустой целлофановый мешок лицо профессора Майданникова, преподававшего у них общую хирургию. «Человек есть создание пассивное, — говорил профессор, вытягивая губы трубочкой и оглядывая будущих врачей тусклым взглядом. — Возможно, самое пассивное из всех живых существ. Он никогда не станет предпринимать активных действий даже для собственного блага. Тактически, когда ситуация станет невыносимой, например, навалится тяжелая болезнь, начнет цепляться за жизнь, стараться выкарабкаться. Но никаких стратегических решений от него не ждите. Человек не станет изменять стиль жизни и привычные устои персонального бытия, даже если от этого будет зависеть его существование в этом мире. Каждый знает, что вредно переедать, но переедают почти все. Каждый слышал, что медитация творит чудеса с нашим мозгом, но медитируют единицы. Человек отмахнется от всего, что не принесет ему сиюминутную выгоду или осложнит ему привычное существование. Человек никогда не признается, даже самому себе, в собственной неправоте и не развернет свою жизнь на сто восемьдесят градусов. И каждому из вас придется учитывать это в своей практике. Не рекомендуйте пациенту заняться спортом. Этого не будет. Поищите другой способ активизации его сердечной мышцы». Тогда на третьем курсе Юсуф не согласился с профессором. Он очень уважал Майданникова за энциклопедические знания во всех областях человеческих знаний, но здесь профессор явно переборщил. Погорячился. Обобщил без всяких на то оснований. Человек — не какой-нибудь баобаб, уныло стоящий тысячу лет на одном и том же месте. Про себя Юсуф точно знал — он никогда не превратится в баобаб. Он будет двигаться, будет идти вперед, чего бы ему это ни стоило. Так он думал всего шесть лет назад. А теперь? Он называет «минутной слабостью» желание выслушать то, чего он никогда не слышал? Неужели он так изменился? Значит, все-таки баобаб? Нет. Дело не в этом. Он просто не уверен, что все, сказанное этим человеком, истина. Вот и все. Он не может поверить на слово, что в этой книге записаны правила управления энергиями. Если это так, то почему об этих правилах ничего не известно? Почему о них не пишут и не говорят? И вообще, что это за правила и как они работают? Он должен получить ответы на эти вопросы. И тогда он будет готов еще раз все обдумать. Юсуф опустил глаза. Голова Зары лежала у него на коленях. Черные волосы красивой волной раскинулись по простыне. Юсуф погладил жену по щеке. Не бойся, маленькая. Твой муж во всем разберется и примет верное решение. Он докопается до истины. Он не даст в обиду ни тебя, ни детей.

– Миссис Барни Снейт, – поправила кузина Джорджиана, словно пробуя на слух, как это звучит.

– Надо думать, у него пара десятков кличек, – скривился дядя Бенджамин. – Если вы спросите моего мнения, так он полукровка, наполовину индеец. Не сомневаюсь, что они живут в вигваме.

Юсуф вылез из кровати и натянул свежую майку. Надо быть готовым. В любую минуту за ним могут заехать, чтобы везти к заложнику. Под удивленным взглядом Зары он наскоро натянул джинсы, достал из шкафа чистую сорочку и сел за стол. Когда же они приедут? Тайсир сказал днем, но «день» — понятие растяжимое. Может быть, ему самому связаться с Тайсиром? Номер телефона для экстренной связи он помнит твердо. Конечно, по этому номеру ему ответит не Тайсир, а какой-нибудь безобидный старичок. Или женщина. Они примут сообщение и передадут его дальше только им известным способом. Но имеет ли он право использовать этот канал связи сейчас? Какой экстренной необходимостью это будет оправдано? Нет, лучше сидеть и ждать. Или все-таки попытаться найти достойный повод для звонка по каналу экстренной связи. Думай, Юсуф, думай! Он прислонил лоб к холодному стеклу. Зара по-своему истолковала его позу. Она обняла мужа, прижалась щекой к его спине. Мой бедный Юсуф! Я понимаю, как тебе тяжело. Юсуф повернулся к жене. Во взгляде Зары — тоска. Ты должен отказаться туда ехать. Ты должен сказать, что не станешь участвовать в этом. Мы обойдемся без их денег, Юсуф. Ты же можешь вернуться в поликлинику.

– Если он при венчании скрыл свое настоящее имя, не повод ли это для расторжения брака? – с надеждой спросила кузина Стиклс.

— Зара, ты опять о своем?!

Дядя Джеймс покачал головой:

Юсуф прижал ладони к щекам жены. Все не так. Не так, как она думает. Совсем не так. Может быть, попытаться ей все объяснить? Рассказать о заложнике, об их беседах. Юсуф повернулся к жене, но в это время за окном фыркнул автомобильный мотор. Юсуф метнулся к окну. Во двор въехал черный «Мерседес» и, скрипнув тормозами, остановился у самой стены дома. Юсуф повернулся к Заре. Его глаза сверкнули торжеством.

– Женится человек, а не его имя.

— За мной приехали!

Зара не отрывала взгляд от лица мужа. Он рад! Рад тому, что за ним приехали люди Тайсира? Или ей это показалось? Нет, не показалось. Он действительно рад! Что с ним происходит? Что они сделали с ним? Он грустит, молчит, о чем-то все время думает, что-то шепчет, словно с кем-то беседует. И вдруг радуется тому, что за ним приехали от Тайсира. Что происходит? Зара закрыла лицо руками и тихо заплакала. Из машины вылез молодой человек и запахнул на лице черно-белую куфию. Юсуф обнял жену, прижал губы к ее глазам и ощутил вкус соленых слез.

— Не плачь, родная. Дай мне во всем разобраться. Потерпи немного.

Зара кивнула. Иди, за тобой приехали. Юсуф вышел из спальни навстречу гостю. Парень огляделся и отпустил уголок куфии.

— Вас просили срочно приехать.

* * *

Ехали быстро. Парни впереди вполголоса обсуждали утреннее столкновение. Кто-то из их людей чуть не подбил израильский танк. Но враг оснастил свои танки какой-то новой защитой, и ракета разорвалась на подлете. Теперь им придется менять тактику и использовать против танков мины. Юсуф отвернулся к окну. Дорога шла в гору, мимо густых зарослей орешника, прилепившихся к подножию белых скал. Газа осталась в долине. «Едем в сторону израильской границы, — подумал Юсуф. — Тайсир разместил этого человека прямо у них под носом. Это умно». Его как-то не заинтересовал разговор парней о бое на границе. Перед глазами возникло лицо заложника. «В книге записаны правила управления энергиями, из которых создано все в материальном мире. В том числе и мы, люди». О чем он подумал, когда впервые услышал эту фразу? О вечеринке с математиками. Да, это так. А потом в голове мелькнуло еще какое-то воспоминание. Какая-то лекция, на которой болезни назвали «энергетическими сгустками». Точно. Он вспомнил. Это была лекция профессора Лифшица. Маленький седой человечек переехал в Саратов из Санкт-Петербурга и был приглашен читать курс общей терапии. Он поразил студентов на первой же встрече, сказав, что современная медицина зашла в тупик, потому что лечит отдельные органы, а не занимается организмом в целом. Студенты возмутились. Значит, их не тому учат?! Значит, у них нет шанса спасти человечество от всех болезней?! Дождавшись, пока будущие медики угомонятся, профессор продолжил, поминутно поправляя очки на остром носике. Наш организм — единая энергетическая система. И потому лечить ее можно только целиком. Болезнь — это энергетический сгусток. Лекарством его можно разогнать, но это будет только временным решением. Лечить отдельный орган — значит загнать проблему вглубь и только отсрочить крах. Студенты вновь зашумели. Значит, нужно менять всю систему. Профессор печально склонил седую голову. Он не хочет огорчать молодых людей, но изменение системы не входит в круг его обязанностей. Он только хочет донести до молодых коллег, что здоровье наших организмов определяют энергетические потоки. Если их нормализовать, организм будет функционировать без сбоев. Любая болезнь — это накопление негативной энергии в определенном органе. Заменить эту энергию позитивной можно, лишь воздействуя на весь организм.

– Вы знаете, – заговорила кузина Глэдис, которая пришла в себя и вернулась в комнату, хотя по-прежнему дрожала, – меня еще на обеде у Герберта по случаю серебряной свадьбы посетило недоброе предчувствие. Я все время об этом вспоминала. Когда она кинулась защищать Снейта. Вы все, конечно, помните. Это снизошло на меня свыше, как откровение. Я так и сказала Дэвиду, когда мы возвращались домой.

– Но что же? – потребовала ответа у высших сил тетя Веллингтон. – Что снизошло на Валенсию?

На следующую лекцию профессор не пришел. А по институту пополз слух, что Лифшица уволили. Студенты заволновались, в воздухе запахло бунтом. Объясняться со студентами пришел сам ректор. Грозный, как туча, и элегантный в темно-синем костюме, как музыкант симфонического оркестра, он был спокоен и уверен в себе. Профессор Лифшиц в институте больше не преподает. Его утверждения о тупике, в который зашла российская медицина, ни на чем не основаны, и потому принято решение… Студенты заволновались. Профессор говорил о медицине в целом, а не конкретно о российской. Ректор развел руками. Он как руководитель российского высшего учебного заведения не может говорить обо всей мировой медицине, но за отечественную отвечает головой. Никакого тупика. Успехи и еще раз успехи. Уникальные операции. Продолжительность жизни растет. Детская смертность падает. А все остальное — инсинуации и ничем не доказанные теории. Студенты шумели, но открыто возражать ректору никто не решался. Кроме одного. Олег Дробышев был чем-то похож на профессора Лифшица. Маленький, со всклоченной шевелюрой. Правда, не седой. Он встал и срывающимся голосом сообщил, что все восточные лечебные практики подтверждают справедливость слов профессора Лифшица. Человек есть энергия. Если научиться восстанавливать жизнедеятельность любого органа по энергетической матрице, можно говорить о создании новой медицины. Ректор напряженно улыбнулся и заверил, что во вверенном ему учебном заведении ни о каких «энергетических матрицах» и ни о какой «новой медицине» он говорить не позволит. Здесь изучают медицину по классическим рецептам. А если Дробышев или кто-то еще желает заниматься неведомыми энергетическими телами или, того хуже, цветной аурой, то может отправляться либо к шарлатанам-экстрасенсам, либо в техникум альтернативной медицины, либо прямиком в Китай. Причем заявить об уходе из института необходимо прямо сейчас. Желающих не нашлось, и разговор быстро сошел на нет. Студенты еще пару дней жалели профессора Лифшица, оставшегося без работы, а потом забыли и о нем, и о его энергетической теории. И вот опять — «человек есть энергия». Только сказал это не маленький профессор, а немолодой человек в несвежей васильковой рубахе и мятых джинсах, попавший в плен к бойцам сопротивления. «Мы созданы из единой энергии, Юсуф. И Творец дал нам возможность этой энергией управлять».

Высшие силы хранили молчание, в отличие от дяди Джеймса:

– Помните, недавно что-то говорили о раздвоении личности? Я не очень-то согласен с новоиспеченными теориями, но в этой, возможно, что-то есть. Согласуется с ее необъяснимым поведением.

Машину тряхнуло на кочке, она снизила скорость и въехала во двор дома. На этот раз Тайсира на крыльце не было. Парни из машины завели Юсуфа в дом и оставили одного. Юсуф огляделся. Каменный пол чисто вымыт, стол накрыт яркой скатертью. Секундная стрелка на настенных часах бежала по своему бесконечному кругу, но в комнату никто не входил. Юсуф прошелся по комнате, взял с тумбы с изящно изогнутыми ножками томик Корана. Полистал и вернул на место. Что, черт возьми, здесь происходит? Может быть, его проверяют? Наблюдают, куда он пойдет, не попытается ли разгадать какие-то иные тайны этого дома. Нет, Тайсир знает, что он не станет совать нос в то, что его не касается. В чем же тогда задержка? Юсуф отодвинул стул от стола, но сесть не успел. Одна из дверей открылась, и в салон вышел незнакомый мужчина с черной бородой, закрывавшей почти всю грудь. Его крупная фигура, скрытая доходящей до щиколоток традиционной рубахой, казалось, плыла по каменному полу. Он был медлителен и величествен, словно айсберг. И выражение глаз, полуприкрытых веками, было, как у айсберга — холодное и равнодушное.

– Валенсия так любит грибы, – вздохнула кузина Джорджиана. – Боюсь, она отравится, наевшись по ошибке поганок, что растут в Чащобе.

— Здравствуйте, доктор!

– Есть вещи похуже смерти, – провозгласил дядя Джеймс, уверенный, что никто прежде не облекал эту истину в чеканные слова.

Мужчина вяло пожал руку Юсуфа и жестом предложил следовать за ним в комнату с сундуком. Юсуф нерешительно сделал шаг и остановился. Ему вдруг стало страшно. Кто этот человек и почему он должен ему доверять? Он никогда его не видел. Где Тайсир? Мужчина остановился у порога комнаты и повернулся к Юсуфу, нетерпеливо постукивая пальцами по притолоке. Тайсир занят. Его не было здесь со вчерашнего вечера. Юсуф молчал и не трогался с места. Мужчина явно терял терпение. В чем дело? Юсуф пожал плечами. В тоне мужчины зазвучали нотки раздражения. Он не должен был заниматься заложником, но так получилось. Ему позвонили охранники и сообщили, что заложник, видимо, заболел. Лежит весь день и отказывается от еды. А Тайсира нет. Он распорядился привезти Юсуфа. Может быть, ему следовало обратиться к другому врачу? Глаза мужчины превратились в узкую щелку и из полусонных стали злыми. Юсуф шагнул через порог. Конечно, он осмотрит больного. Это его работа, и он обещал Тайсиру.

– Ничего теперь не будет прежним! – прохныкала кузина Стиклс.

Между тем Валенсия, торопясь по пыльной дороге к прохладному Миставису и своему сиреневому острову, уже забыла о них всех – как и о том, что может упасть замертво в любой миг, если будет очень спешить.

Сундук уже был кем-то отодвинут. Это добавило Юсуфу порцию сомнений. В голове мелькнула мысль: а вдруг этот чернобородый совершил переворот в организации? Тайсир убит, и теперь они убирают всех его людей. Это значит, сейчас его зарежут. Ноги вдруг стали ватными. Юсуф ощутил на лбу прохладную изморозь. Чернобородый, не обращая внимания на Юсуфа, пошел вниз по ступеням. Юсуф двинулся за ним. Вроде все, как вчера. Лампы дневного света под потолком. Два охранника встали навстречу мужчине с бородой. Как заложник? Один из охранников кивнул. Вроде лучше. Сел за стол. Читает. Они уже надели на него наручники. Мужчина с бородой молча посторонился и пропустил Юсуфа к двери. Охранник вставил ключ в замочную скважину и повернулся к Юсуфу.

— Заложник все время просит пить, доктор, но отказывается есть.

Глава XXVIII

Юсуф кивнул. Он разберется. Мужчина с бородой смотрел на него своим прежним полусонным взглядом. Дверь открылась, Юсуф шагнул через порог.

Минуло лето. По примеру дяди Джеймса Стирлинги – за незначительным исключением в лице кузины Джорджианы – дружно делали вид, будто Валенсии нет в живых. Справедливости ради надо заметить, что поддерживать эту иллюзию оказалось не так-то просто, поскольку «усопшая» заимела свойственную призракам привычку то и дело являться, проносясь с Барни через Дирвуд в сторону Порта на этой их неописуемой машине, чем весьма нервировала родню.

Каково было Стирлингам лицезреть ее, простоволосую, без шляпки, с сияющими глазами, в компании невозможного Барни, который также пренебрегал головным убором и дымил трубкой. Правда, был чисто выбрит. Теперь он не появлялся небритым, как мог бы заметить самый внимательный из Стирлингов.

Заложник сидел за столом, но на этот раз лицом к двери. Он был бледнее, чем вчера, морщины на лбу проступили резче и под глазами появились синеватые полукружия. Белые туфли были уже не такими белыми, а бирюзовая рубаха помялась и потеряла свой блеск. Увидев Юсуфа, заложник слабо улыбнулся. Юсуф, не говоря ни слова, нащупал пульс. Пульс нормальный. Наполнение хорошее. Оттянул веки. Попросил показать язык. Заложник чуть отстранился. Нет, нет, он здоров. Просто небольшое недомогание. Ничего страшного. С утра болела голова и беспокоил желудок. Потом появились вялость и апатия. Сейчас легче. Но аппетита нет. А вот пить хочется постоянно. Юсуф тронул пальцем стальной наручник. Может быть, он попросит его отстегнуть, заложник ляжет, и Юсуф его все-таки осмотрит? Заложник покачал головой. Стоит ли беспокоиться? Ему уже лучше. Вот если бы еще стакан воды. Юсуф огляделся. На тумбочке рядом с кроватью стоят бутылка и пластиковый стакан. Юсуф наполнил его, принес, предложил помочь выпить. Заложник отказался, взял стакан в руку, перегнулся через край стола и одним глотком выпил до дна. Юсуф внимательно следил за этой процедурой. Руки и подбородок заложника подрагивали, но он справился с процедурой. Вызов, если пользоваться терминологией коллег из «Скорой помощи», оказался ложным. Действительно ли этот человек плохо себя чувствовал? Или просто хотел его увидеть? Заложник поднял глаза на Юсуфа и улыбнулся. Ему действительно нездоровится. Но и повидаться с доктором тоже хотелось. Ему показалось, что вчера они не договорили. Юсуф неопределенно пожал плечами.

Беспардонная парочка даже имела наглость заходить за покупками в лавку дяди Бенджамина. Дважды дядя делал вид, будто не видит их в упор. Разве Валенсия не умерла для своей семьи? А Снейт для Стирлингов вообще никогда не существовал. Но на третий раз дядя Бенджамин не выдержал и, обозвав Барни негодяем, сказал, что того следует повесить за соблазнение несчастной слабоумной, которая ради него оставила родных и друзей.

Почему же не договорили? Как раз они закончили свою беседу. Он понял, что книга, которая лежит на столе, принадлежит всему человечеству. В ней зашифрованы правила управления энергией, из которой создано все в материальном мире. В том числе и люди. И что дальше? К чему эти знания? Что они могут дать человечеству в целом? А каждому конкретному человеку?

Прямая бровь Барни поползла вверх.

Заложник опустил голову к столу. Странно. Странно, что это он слышит от думающего человека. И вдвойне странно слышать такое от доктора. Юсуф не смог сдержать недовольства этой тирадой и метнул на заложника гневный взгляд. При чем тут его профессия? Они ведь говорят не о медицине.

– Я сделал ее счастливой, – спокойно ответил Снейт. – Она была несчастна среди родных и друзей. Так-то.

— Согласно этой книге, доктор, вся наша жизнедеятельность базируется на двух процессах. Один из них — переход массы в энергию, другой — переход энергии в массу.

Дядя Бенджамин уставился на наглеца. Почтенному лавочнику никогда не приходило в голову, что женщин нужно или должно «делать счастливыми».

Гневный взгляд Юсуфа перешел в подозрительно-презрительный. Уж не собирается ли этот дилетант преподать ему, врачу, урок физиологии? Заложник расценил этот взгляд как сигнал поторопиться и заговорил быстрее.

– Ты… ты щенок! – воскликнул он.

— Оба процесса совершаются в наших организмах постоянно. Когда мы едим, масса пищи расщепляется до состояния энергии. Недаром ценность каждого продукта мы оцениваем в единицах энергии — калориях и килокалориях. Что касается превращения энергии в массу, то… — заложник поднял глаза на Юсуфа, — …в наших организмах ежеминутно и ежесекундно образуются новые клетки. Вы ведь подтвердите это, доктор?

– Почему бы вам не придумать что-то менее избитое? – весело спросил Барни. – Любой дурак мог бы обозвать меня щенком. Я ожидал большего от Стирлингов. И потом, я не щенок. Скорее, пес среднего возраста. Тридцати пяти лет, если вам интересно знать.

Заложник смотрел на собеседника чистым и доверчивым взглядом. Юсуф помедлил, но кивнул. Старые клетки отмирают, новые появляются. Он не собирается спорить с очевидными истинами.

Дядя Бенджамин тотчас вспомнил, что Валенсия для него мертва, и повернулся к Барни спиной.

— Новые клетки наших физических тел образуются из энергий, из которых мы состоим. Если эти энергии загрязнены, то и клетки получаются соответствующие. Больные и неразумные, ведущие нас от неудачи к неудаче и от проблемы к проблеме. Если наши тела наполнены чистыми энергиями, то клетки из них образуются здоровые и разумные.

Валенсия была счастлива – абсолютно и победоносно. Новая жизнь представлялась ей удивительным домом, где каждый день она открывала двери очередной загадочной комнаты. Этот мир не имел ничего общего с оставленным в прошлом, не зависел от течения времени и был вечно молодым. Здесь не существовало ни прошлого, ни будущего – одно настоящее. И Валенсия целиком и полностью отдалась его очарованию.

Юсуф замер. Эта фраза… Разумные клетки. Когда-то он об этом размышлял. Точно. На втором курсе. Когда решил в рамках занятий физкультурой записаться в секцию айкидо.

Абсолютная свобода теперешней ее жизни казалась невероятной. Они могли делать что вздумается. Без оглядки на миссис Гранди[19], традиции, родственников и свойственников. «Мир, совершенный мир, когда все любимые далеко»[20], как бессовестно цитировал Барни.

Он долго выбирал между жесткой силой карате и мягким, кошачьим духом айкидо. Сомнения разрешила встреча с тренером секции айкидо — крепким мужчиной со светло-русым ежиком на голове и широкими пушкинскими бакенбардами. Он усадил новичков на гимнастическую скамейку, сам опустился перед ними на колени, подоткнув ловким движением между ног широкую черную юбку.

Валенсия съездила домой и забрала подушки. Кузина Джорджиана подарила ей одно из своих знаменитых покрывал, вышитых в традиционном колониальном стиле, толстой, как фитиль, нитью, объемными стежками, белым по белому, с самым замысловатым рисунком.

– Для кровати в твоей гостевой спальне, дорогая, – сказала она.

— Я хочу рассказать вам, как сам пришел в айкидо, — сказал он мягким вкрадчивым голосом и привычным жестом погладил курчавые бакенбарды. — Я был чемпионом России по боксу в полутяжелом весе и финалистом чемпионата Европы. Как-то приехал в Токио на турнир «Гран-при Японии». Для нас было организовано знакомство с японскими видами спорта. Мы побывали на соревнованиях по сумо, а затем пришли в школу айкидо. Учитель, сухонький старичок, посмотрел на меня ясным взглядом и спросил, не хочу ли я заняться айкидо. «Учитель, — сказал я ему, — я неплохой боксер, я чемпион своей страны и, если на меня нападут один или даже два человека, я, скорее всего, от них отобьюсь. Но если меня в темном переулке подстерегут пятеро мужчин с железными ломами, от них я не отобьюсь. Можете ли вы научить меня, как отбиться от этих мужчин?» Учитель думал не меньше минуты. Мне показалось, что он прокручивает в голове схватку с пятью мужчинами в темном переулке. Потом он покачал головой. «Нет, я не могу научить тебя, как отбиться от пяти мужчин с железными ломами», — сказал он. Именно такого ответа я и ждал. И улыбнулся. «Тогда наши занятия не имеют никакого смысла». Но учитель продолжил: «Я не могу научить тебя как отбиться от этих мужчин. Но я могу научить тебя не заходить в такие переулки».

– Но у меня нет спальни для гостей, – огорошила ее Валенсия.

Тогда Юсуф, как и все остальные новички, посмеялся. Этот рассказ показался ему забавной притчей, с помощью которой тренер рекламирует свою секцию. Но шли дни, а рассказ тренера с пушкинскими бакенбардами не шел у него из головы. Тогда-то он и подумал впервые о разумных клетках мозга, которые диктуют нам верные решения и не дают заходить в темные переулки, где нас ждут пятеро мужчин, вооруженных железными ломами.

Кузина Джорджиана ужаснулась. Дом без гостевой спальни? Немыслимо.

Сейчас это воспоминание неприятно поразило Юсуфа. Что же это получается? Вся его предыдущая жизнь была лишь прелюдией к этой встрече в подвале? Нет, этого не может быть. А Зара? А дети? А дед, передавший ему ключ от своего дома в Яффо? Все это не имеет никакого отношения к этим затянувшимся беседам.

– Но покрывало просто чудесное, – поспешила исправить положение Валенсия, поцеловав дарительницу. – И я рада, что оно у меня будет. Постелю его на нашу кровать. Старое лоскутное одеяло Барни изрядно потрепано.

Заложник не отрываясь смотрел на Юсуфа, явно не понимая причины долгого молчания доктора. Наконец он решил заговорить сам.

– Не понимаю, как ты можешь быть довольна жизнью в Чащобе, – вздохнула кузина Джорджиана. – Это же дикая глухомань. Край света.

— Чистые энергии нам очень нужны, доктор! Всем нам. Независимо от веры, возраста и пола. И потому правила, записанные в этой книге, касаются нас всех. Когда я понял это, я потерял покой. Я хотел с кем-то поделиться, поговорить на эту тему. Но я понимал, что от меня потребуют доказательств. А их у меня не было. Только домыслы.

– А я довольна! – И Валенсия засмеялась, не пускаясь в объяснения. Разве Джорджиана поймет? – Это самое славное и далекое от мира место.

Заложник явно не понимал причин упорного молчания доктора и говорил все быстрее. В его глазах опять загорался огонек отрешенности от всего происходящего. «Он явно не помнит, что находится в грязном подвале с наручниками на запястьях», — подумал Юсуф, с тревогой вглядываясь в лицо собеседника.

– И ты на самом деле счастлива, дорогая? – грустно спросила кузина.

— Я решил найти доказательства. Прежде всего, для самого себя. Я сам должен был быть уверен в своей правоте. Если в книге говорится только об управлении энергиями, значит, этот разговор должен был начинаться с первого слова.

– На самом деле, – степенно ответила Валенсия, но глаза ее смеялись.

Заложник раскрыл книгу и провел пальцем по первой строке. Юсуф машинально придвинулся ближе к столу. Вероятно, это движение успокоило заложника, показало, что собеседник не потерял интерес к беседе, и он заговорил почти размеренно:

– Брак – такое серьезное дело, – вздохнула Джорджиана.

— Вот оно — первое слово книги. «Берешит». На русский язык оно переводится, как «в начале». Шесть букв ивритского алфавита. «Бет», «реш», «алеф», «шин», «йуд» и «тав».

– Да, когда он длится долго.

Юсуф скользнул взглядом по незнакомым закорючкам. Заложник заметил его взгляд.

Пожилая дама тогда не поняла, к чему это сказано, но слова «бедной девочки» обеспокоили ее, и она не спала ночами, размышляя, что имелось в виду.

— Вам ничего не говорят эти значки, доктор, но поверьте мне на слово.

Валенсия обожала свой Голубой замок, каждую его половицу. Из трех окон большой гостиной открывались чудесные виды на Миставис. Одно, в дальнем конце комнаты, было эркерным. Как объяснил Барни, Том Макмюррей перенес его из выставленного на продажу здания заброшенной чащобной церкви. Оно выходило на запад, и, когда за ним разливался закат, Валенсия замирала в благоговении, словно в величественном соборе. Луна заглядывала в него, покачивались нижние ветви сосен, а ночами за окном поблескивало мягкое тусклое серебро озерной глади.

Юсуф нетерпеливо кивнул. Он готов поверить, что эти буквы именно так называются. И что с того? Заложник улыбнулся, и глаза его заволокло пеленой каких-то воспоминаний.

У другой стены был сложен из камня очаг. Не оскверненный газовой горелкой камин, а настоящая дровяная печь. Перед ним на полу лежала огромная шкура медведя гризли, а рядом стоял ужасного вида диван, обтянутый красным плюшем, – наследство от Тома Макмюррея. Безобразие его маскировалось наброшенной сверху серебристо-серой волчьей шкурой и подушками Валенсии, добавившими нотку веселого уюта. В углу лениво тикали напольные часы, красивые, старинные, очень правильные – из тех, что не торопят время, а неспешно его отсчитывают. К тому же забавные. Тяжеловесные, корпулентные, с нарисованным на них огромным круглым человеческим лицом – стрелки торчали из носа, а циферблат окружал его, как нимб.

— Сколько раз я прочел это слово. Тысячу. Десять тысяч. Что я только не делал с этими шестью буквами.

Заложник выдержал паузу и поднес руки к груди, отчего стальные цепи натянулись.

Здесь же имелась большая застекленная витрина с чучелами сов и оленьими головами, похоже, работы Тома Макмюррея. Несколько удобных старых стульев так и просили на них присесть. Низкий маленький стульчик с подушкой был облюбован Банджо. Рискнувшего занять его место кот мигом спроваживал пристальным взглядом топазовых с черным ободком глаз. Кот имел милую привычку, повиснув на спинке стула, ловить свой хвост. А поскольку поймать его в таком положении не так-то просто, Банджо быстро терял терпение, злился и, наконец, кусая себя за хвост, дико вопил от боли. Барни и Валенсия смеялись до колик. Был еще и Везунчик, которого оба любили, полагая, что это милое создание почти достойно поклонения.

— Я читал их справа налево и слева направо. Я их переставлял и составлял из них другие слова. Но все это не имело смысла. Никаких ассоциаций с управлением энергиями не возникало. И вот как-то, когда я почти отчаялся и был готов признать, что вся моя теория — просто ложь и чепуха, я оказался на субботней проповеди в синагоге. Незнакомый раввин рассказывал что-то об очередной главе книги. Я слушал не очень внимательно, думая о чем-то своем И вдруг я услышал фразу, которая заставила меня встрепенуться. Звучала она так: «Творец создал мир буквами ивритского алфавита». Что это значит, подумал я. Как это может быть и какой в этом смысл? И тут мне в голову пришла простая мысль. А как удалось Творцу из единой энергии создать огромное многообразие материй, которое есть в мире? Ответ пришел почти сразу. Творец разделил созданную им единую энергию на разные виды и, соединяя эти виды энергий, получил разные вещества. Но при чем тут буквы? Ответ на этот вопрос тоже пришел почти сразу. Разделив единую энергию на разные виды, Творец обозначил каждый вид энергии буквой ивритского алфавита. Понимаете, доктор?

На одной из стен сбоку выстроились грубые самодельные полки, заставленные книгами, а между боковыми окнами висело старое зеркало в потускневшей золоченой раме с толстыми купидонами, резвящимися над зеркальным полотном. Должно быть, однажды, думала Валенсия, в него посмотрелась Венера, и с тех пор любая заглянувшая в зеркало женщина видела в нем красавицу. Во всяком случае, Валенсию оно примирило с ее отражением. В старинном зеркале она выглядела почти симпатичной. Возможно, потому, что подстригла волосы.

Юсуф промолчал. Что он должен понимать? Обозначил буквами ивритского алфавита. И что из этого? Не дождавшись ответа от доктора, заложник решил объяснить:

Стрижки еще не вошли в моду, и подобный демарш – если вы не болели тифом – расценивался как небывалый, возмутительный поступок. Услышав о выходке дочери, миссис Фредерик чуть было не вычеркнула ее имя из фамильной Библии. Это Барни обкорнал Валенсию, обрезав волосы сзади, а спереди оставив короткую челку. Стрижка придала треугольному личику уверенную значительность, несвойственную ему прежде. Даже нос перестал раздражать свою хозяйку. Глаза сделались яркими, а кожа, еще недавно желтоватая, посвежев, приобрела кремовый оттенок слоновой кости. И, словно в укор родне, потешавшейся над ее худосочностью, она наконец пополнела, во всяком случае, теперь никто бы не назвал ее тощей. Валенсия не стала красивой, но здесь, в лесах, в полной мере проявилась ее самая выигрышная черта – эльфийская, лукавая и дразнящая манкость. Сердце беспокоило реже. Когда начинался приступ, ей помогало лекарство доктора Трента. Лишь однажды, когда она временно осталась без лекарства, случилась трудная ночь. Очень трудная. Пережив приступ, Валенсия ясно осознала, что смерть поджидает ее, готовая накинуться в любой момент. Но в остальное время она об этом не думала – не собиралась думать, не позволяла себе о ней вспоминать.

— Двадцать две буквы ивритского алфавита обозначают двадцать два вида энергий.

Юсуф продолжал сидеть молча. Заложник не сводил с него глаз, словно ожидая какого-то ответа. В голове Юсуфа метались какие-то смутные мысли. Двадцать две буквы алфавита. Двадцать две энергии. И в геноме человека двадцать две парные хромосомы, одинаковые у мужских и женских организмов. Совпадение? Или Творец заложил в созданного им человека все имеющиеся энергии? Заложник молчал, понимая по напряженному взгляду доктора, что он о чем-то размышляет. «Об этом надо подумать, — решил Юсуф. — Эту мысль надо покрутить. Может быть, она выведет на что-то интересное».

Глава XXIX

Он поднял взгляд, словно призывая заложника продолжать.

Домашняя работа не утомляла Валенсию, не заставляла крутиться белкой в колесе. Работы было не много. Она стряпала на керосиновой плите, отправляла, старательно и торжественно, все маленькие домашние церемонии. Еду подавала на открытой веранде, почти нависавшей над озером. Миставис лежал перед ними, словно театральный задник, изображающий сцену из старой сказки. Барни, сидящий напротив, улыбался своей кривоватой улыбкой.

— Вооруженный этой информацией, я вернулся к слову «берешит». — Заложник еще раз провел пальцем по значкам первого слова книги. — Я обратил внимание, что первое слово книги начинается с буквы «бет» — второй буквы алфавита, а заканчивается буквой «тав» — последней буквой алфавита. То есть между буквами «бет» и «тав» заключены все остальные буквы, кроме первой — буквы «алеф». Или, иными словами, между «бет» и «тав» заключены все энергии, кроме энергии, обозначенной буквой «алеф». Найти, что именно обозначает буква «алеф», было несложно. Книг, посвященных таинству ивритских букв, есть немало. Буква «алеф» обозначает Творца в его явном проявлении.

– Что за вид выбрал старина Том, когда строил эту хижину! – любил повторять он.

Заложник перевел дыхание и вновь взглянул на Юсуфа, словно вновь решил предложить тому оценить услышанную информацию. Но Юсуф выдержал взгляд и не произнес ни слова.

Больше всего Валенсии нравились их вечерние трапезы. Вокруг тихо посмеивался ветер, а краски Мистависа, пышные и одухотворенные под переменчивыми облаками, не поддавались описанию. Тени скапливались среди сосен, пока ветер не прогонял их прочь. Днем они лежали вдоль берегов, пронизанные папоротниками и дикими цветами. В мерцании заката крались вдоль мысов, пока сумрак не заплетал их всех в единую огромную сеть темноты.

— Я задал себе вопрос, — продолжил заложник, — а что это за место, где есть все энергии, кроме энергии Творца в его явном проявлении?

Коты, существа мудрые и наивные, сидели на перилах веранды и уплетали лакомые кусочки, которые им бросал Барни. А как же вкусно все было! Романтика романтикой, но Валенсия не забывала, что у мужчины есть желудок. Барни расплачивался за ее старания бесконечными похвалами ее кулинарным способностям.

Заложник опять замолчал, возможно, ожидая, что доктор что-то скажет. Но Юсуф упорно молчал, и заложник продолжил:

– Пожалуй, – признавался он, – это неплохо, когда можешь как следует закусить. Я-то по большей части варил пару-тройку дюжин яиц вкрутую и, когда подводило живот, съедал несколько штук с ломтем бекона, запивая все это пуншем или чаем.

— Этим местом является наш материальный мир. В нем есть все энергии, созданные Творцом, кроме энергии явного проявления Творца. Вы ведь согласитесь, доктор, что в материальном мире Творец явно не проявляется.

Валенсия разливала чай из маленького, потертого и потускневшего от старости оловянного чайника. У нее даже не было столового сервиза – лишь набор разномастной посуды Барни да любимый, почтенный бледно-голубой кувшин.

Юсуф понял, что дальше отмалчиваться ему не удастся. Заложник смотрел на него со светлой улыбкой. Юсуф нарочито мрачно кивнул и проговорил сухо:

После ужина они часами сидели на веранде, беседовали или молчали на всех языках мира. Барни дымил своей трубкой, Валенсия лениво мечтала в свое удовольствие, глядя на дальние холмы за Мистависом, где закат обрисовывал темнеющие еловые шпили.

— Явно не проявляется.

Лунный свет серебрил воду. Летучие мыши пикировали к воде черными силуэтами на фоне золотистого неба. Маленький водопад, низвергающийся с высокого берега неподалеку, превращался по прихоти лесных божков в прекрасную белую женщину, манящую к себе сквозь пряную лесную зелень. Линдер дьявольски ухал на озерном берегу. И до чего же славно было бездельничать в этой прекрасной тишине, с Барни, который покуривал трубку, сидя за столом напротив!

Заложник просиял, будто звук голоса доктора доставил ему несказанное удовольствие.

Хотя островов на озере хватало, ни один не беспокоил их своей близостью. Расположенный далеко на западе архипелаг Удачи с восходом уподоблялся россыпи изумрудов, а с закатом – аметистов. Островки его были слишком малы, чтобы строить там дома. А вот огни больших островов разбрасывали лучи по всему озеру; свет от костров на берегах струился в лесной темноте, расстилая по воде длинные кроваво-красные ленты. Здесь и там с лодок или с веранды большого дома, который выстроил для себя на самом большом острове миллионер, доносились заманчивые звуки музыки.

— Все остальное было просто. — Заложник закрыл книгу и со все тем же радостным видом продолжил: — Четыре буквы в середине слова, «реш», «алеф», «шин» и «йуд», составляли слово «раши», то есть «моя голова».

– Ты бы хотела иметь такой дом, Мунлайт?[21] – как-то спросил Барни, махнув рукой в его сторону. Это было новое прозвище Валенсии, которое пришлось ей по вкусу.

Заложник развеселился не на шутку и даже подмигнул собеседнику. Этот переход от уныния к веселью не понравился Юсуфу, он исподлобья наблюдал за заложником, опасаясь заметить в его глазах искры безумия.

– Нет, – ответила та, что когда-то мечтала о замке в горах, раз в десять больше шикарного «гнездышка» богача, а теперь жалела несчастных обитателей дворцов. – Нет. Он слишком красивый. Мне бы пришлось таскать его с собой повсюду, куда бы я ни пошла. На спине, как улитке. Он бы завладел мной: и телом, и душой. Мне нравится дом, которым я могу владеть, любя и ухаживая за ним. Вроде нашего. Так что я нисколько не завидую летней резиденции Гамильтона Госсарда, якобы самой красивой в Канаде. Она великолепна, но это не мой Голубой замок.

— Весь материальный мир в моей голове. — Заложник поднял руки к лицу и двумя указательными пальцами коснулся висков. — Первым же словом книги Творец дал нам понять, как именно мы управляем энергиями. Вы понимаете, доктор?

Юсуф не успел отреагировать, но заложник остановился, только чтобы перевести дух.

Каждый вечер они видели огни проносящегося далеко за озером поезда. Валенсии нравилось смотреть на мелькающие окна и гадать, какие люди в нем едут, какие надежды и страхи везут с собой. Она развлекалась, воображая, как вместе с Барни посещает вечеринки и званые ужины в островных коттеджах, но не стремилась попасть туда на самом деле. Однажды они посетили бал-маскарад, устроенный в павильоне отеля в верхней части озера, и прекрасно повеселились, но ускользнули обратно в Голубой замок на своей лодке, прежде чем настал момент снимать маски.

— Мы управляем энергиями с помощью своих мыслей, — выпалил он.

Заложник, наконец, заметил устремленный на него пристальный взгляд доктора и заговорил спокойнее:

– Было чудесно, но я больше туда не хочу, – сказала Валенсия.

— И это решение Творца следует признать гениальным! Ведь оно означает, что мы можем управлять энергиями всегда. И никто из смертных не способен нам помешать. Человеку можно связать руки и ноги, заткнуть рот, зажать нос, закрыть уши. Но никто не сможет запретить нам мыслить, а значит, управлять энергиями! Мы мыслим всегда — на дне зловонной ямы и во дворце, в космосе и под землей, в тюрьме и на свободе. Мы всегда имеем возможность управлять энергиями, из которых состоим сами и весь окружающий нас мир.

Барни проводил долгие часы в комнате Синей Бороды. Валенсия ни разу не побывала там. Запахи, иногда исходившие оттуда, наводили ее на мысль, что он, должно быть, занимается химическими опытами – или изготавливает фальшивые деньги. Она предположила, что подделка денег, вероятно, сопровождается не самыми нежными ароматами. Но ее это не беспокоило. У нее не возникало желания проникать в запертые комнаты – ни в доме, ни в жизни Барни. Его прошлое и будущее не волновали ее. Она довольствовалась прекрасным настоящим, не придавая важности остальному.

Сохранить спокойный и размеренный тон заложнику не удалось. К концу фразы он опять разгорячился и почему-то перешел на шепот.

Однажды Барни ушел и не возвращался двое суток. Правда, перед уходом спросил Валенсию, не побоится ли она остаться в доме одна, и она ответила, что нет. Он не рассказывал ей, где был. Страха она не испытывала, но ей было до ужаса одиноко. Грохот приближающейся Леди Джейн, который возвестил о возвращении Барни, показался ей райской музыкой. Так же как и его разбойничий свист, донесшийся с берега. Она кинулась на причальный камень, чтобы встретить его и найти приют в нетерпеливых, как ей показалось, руках.

— А из этого вытекает только одно, — шептал заложник, обжигая щеку Юсуфа горячим дыханием. — Человек не зависит от другого человека. Он зависит только от Творца. Каждый из нас может самостоятельно построить отношения с Творцом, получать и отдавать любые энергии, и никто не в силах помешать этому. Ни родственники, ни друзья, ни враги, ни начальство.

– Ты скучала по мне, Мунлайт? – прошептал Барни.

Заложник отстранился от доктора, тяжело перевел дух и завершил фразу:

– Мне показалось, сто лет прошло с тех пор, как ты уехал, – ответила Валенсия.

— И обо всем этом нам говорит первое слово книги.

– Я больше не оставлю тебя.

Он замолчал. От внимательного взгляда Юсуфа не укрылась тонкая струйка пота, пробежавшая по его лбу.

– Ты должен, – запротестовала она, – если захочешь. Я стану несчастна, если буду думать о том, что ты хотел уйти и не ушел. Хочу, чтобы ты чувствовал себя совершенно свободным.

— Вы хотите передохнуть?

Барни рассмеялся, не без горечи:

Заложник нетерпеливо отмахнулся. Вернее, попытался отмахнуться, забыв о стальных наручниках. Рука его дернулась и уперлась в стол. Сталь глухо ударила по дереву.

– На свете нет такой штуки, как свобода. Лишь разные виды неволи. Сравнительной неволи. Думаешь, ты свободна сейчас, потому что сбежала из домашней тюрьмы? Свободна ли ты, если любишь меня? Ведь это тоже своего рода неволя.

— Нет, — он попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. — Я в полном порядке, доктор!

– Кто сказал или написал, что «тюрьма, на которую мы обрекаем себя добровольно, вовсе не тюрьма»? – задумчиво спросила Валенсия, держа его руку, когда они поднимались по высеченным в скале ступеням.

«Да уж, — подумал Юсуф. — В полном. Если не считать плена, подвала, охранников Тайсира и перспективы скорой гибели».

– Но сейчас ты в ней, – ответил Барни. – Вся свобода, на которую мы можем надеяться, это свобода выбирать себе тюрьму. Впрочем, Мунлайт, – тут он остановился у дверей Голубого замка и обвел взглядом царственное озеро, огромные тенистые леса, костры, мерцающие огни, – я рад снова оказаться дома. Когда, мчась через лес, я увидел свет в окнах моей хижины под старыми соснами – зрелище для меня новое, – я был очень рад, моя девочка.

Заложник словно прочел мысли Юсуфа.

Вопреки доктрине Барни о несвободе, Валенсия считала, что они восхитительно свободны. Как же это здорово – сидеть до полуночи и любоваться луной. Опаздывать к обеду – раньше за одну минуту опоздания ее строго упрекала мать или укоряла кузина Стиклс. Слоняться без дела после еды сколько душе угодно. Не доедать все до последней крошки. Не следовать строгому распорядку трапез. Сидеть на нагретой солнцем скале и погружать босые ноги в горячий песок. Просто наслаждаться тишиной в блаженной праздности. Короче говоря, распоряжаться собой как угодно. Если и это не свобода, то что она такое?

— Все устроится, доктор. Все устроится.

«Устроится, — усмехнулся Юсуф, — как же!» Так может говорить только человек, который не знает Тайсира. А может быть, заложник именно это и имел в виду, говоря об управлении энергиями с помощью мыслей. Думай только о хорошем, и хорошее произойдет. Как это называют наши доморощенные психотерапевты? Точно, позитивное мышление.

Глава XXX

Заложник выслушал Юсуфа с легкой улыбкой на губах, но, когда тот закончил, покачал головой. Нет, позитивное мышление тут ни при чем.

Не стоит думать, будто они целыми днями сидели на острове. Половину их времени занимали странствия по чудесным лесам Маскоки. Барни знал их как свои пять пальцев и учил Валенсию мастерству общения с ними. У него всегда имелись подходы к робким лесным обитателям. Валенсия познала сказочное разнообразие болот, очарование и прелесть цветущих лесов. Она научилась различать птиц и подражать их пению, хоть и не столь искусно, как Барни. Подружилась с каждым деревом. Могла теперь управлять лодкой не хуже Снейта. Ей понравилось гулять под дождем, и она ни разу не простудилась.

— С помощью своих мыслей мы организуем обмен энергиями.

Иногда они брали с собой еду и отправлялись собирать ягоды, землянику и голубику. Какой нарядной была голубика – и незрелая, матово-зеленая, и полусозревшая, глянцево-розовая, и окончательно налившаяся, сизовато-синяя. Валенсия узнала, как пахнет до отказа напитавшаяся солнцем лесная земляника. По берегу Мистависа тянулась солнечная лощина, окаймленная с одной стороны чередою белых берез, а с другой – рядом обычных здесь молодых сосенок. Березы утопали в высокой траве, ветер трепал ее зеленые пряди, а утренняя роса не высыхала до полудня. Они находили ягоды, достойные лукуллова пира[22], крупные, ароматные, как амброзия, рубиновыми каплями свисающие с длинных стеблей. Надо было, нагнувшись и ухватив стебелек, снять девственную ягоду губами, чтобы сполна насладиться ее первозданным вкусом. Принесенные домой, ягоды теряли свою неуловимую дикую прелесть, изначальный вкус и аромат. Они и теперь оставались вкусными, но им было далеко до тех, которыми Валенсия лакомилась в березовой лощине, пока пальцы не становились цвета восхода солнца.

— Обмен энергиями? — удивился Юсуф. — С кем мы должны меняться?

Еще они плавали за водяными лилиями. Барни знал, где искать – в протоках и заливах Мистависа. И тогда Голубой замок сиял великолепием: чашечки лилий плавали в каждом мало-мальски подходящем сосуде по всему дому. Когда не было водяных лилий, их место занимали пунцовые кардинальские лобелии с болот Мистависа, где они горели языками пламени.

— С духовным миром, — сказал заложник, и эти слова прозвучали так обыденно, словно обмен чем-то с духовным миром был самым обычным явлением для любого смертного.

Заметив удивленный взгляд доктора, заложник пояснил:

Отправляясь ловить форель в маленьких безымянных речках или укромных бухтах, на берегах которых, возможно, наяды подставляли солнцу свои белые влажные тела, они брали с собой лишь соль и сырой картофель, который пекли на костре. Барни учил Валенсию запекать форель, завернутую в листья и обмазанную глиной, в горячих углях. Ничего более вкусного на свете не существовало. У Валенсии был отличный аппетит, и неудивительно, что она потихоньку округлялась.