Киру не покидало дурное предчувствие — словно беда уже кружила над ними, как хищная птица, готовясь вот-вот напасть. А поскольку изменить она ничего не могла, ей только и оставалось, что сосредоточиться на поиске.
В этот раз, как ни странно, она быстро догадалась, куда направил ее Шереметьев. Но произошло это не случайно: за время предыдущих поисков Кира изучила особняк и теперь знала его куда лучше, чем в первый день своего добровольного заточения. Возможно, именно этого и добивался Шереметьев, устраивая свои шарады, кто знает?
В перламутровой шкатулке он оставил не просто кулон, а горный хрусталь — воздушный камень, похожий на лед… или на соль. А в особняке как раз была соляная пещера, нечто вроде сауны, заполненной настоящей горной солью. Где лучше спрятать горный хрусталь? Именно там!
Соляная пещера располагалась неподалеку от бассейна, чтобы пробраться к ней, нужно было спуститься на цокольный этаж. Кира снова и снова напоминала себе, что в этом нет ничего особенного, что это такая же часть дома, как и ее спальня. Но в голову лезли мысли о той сумасшедшей, притворявшейся жертвой аварии. Что если она все-таки пробралась в дом? Что если нападет в том подвале? Оттуда Илья не услышит ее крики!
Впрочем, он сейчас в таком состоянии, что на его помощь рассчитывать не стоит. Кира не до конца понимала, что с ним происходит, но догадывалась, и эти догадки ей не нравились. Он был слишком умен, чтобы так вызвериваться на нее просто из-за плохого настроения. Нет, с ним творится что-то неладное, опасное…
С этим можно разобраться позже, сначала — пещера. Кира спускалась туда не совсем одна, рядом с ней, сосредоточенно пыхтя, бежал щенок. Должно быть, в этот момент Супчик воображал себя суровым боевым псом, который, если надо, и тигра порвет за любимую хозяйку. Вряд ли он осознавал, что толку от него не больше, чем от хомяка, но это и к лучшему. Кира была благодарна за само присутствие рядом живого существа.
Коридорчик возле пещеры был освещен ярко, а вот в соляном зале царил полумрак, рассеянный только мелкими, как звездочки, голубыми лампочками. Солью здесь было покрыто все: пол, своды, стены; кристаллы искрились и казались чистым белым снегом.
И вот тут Супчика как раз пришлось покинуть.
— Извини, мелкий, но не с твоими лапами по соли ходить. Ты за пять минут превратишься в пересоленный суп!
Щенок, естественно, заботу не понял и растявкался сразу же, как только перед его мордочкой закрылась дверь. Ничего, переживет, а от этого лая даже легче. Как будто в момент, когда рядом суетится этот пушистый пузырь, ничего плохого произойти не может!
Кира больше не отвлекалась на щенка, она внимательно осматривала пещеру. Дышать здесь было непривычно, но легко, и она уже пообещала себе, что вернется снова — потом, когда ее задача будет выполнена.
На первый взгляд, никаких камней здесь не было. Зал заполняла соль, и это, конечно, тоже минерал, но совсем не тот, что нужен. Кира даже начала подозревать, что неправильно поняла послание Шереметьева, слишком все упростила, когда ей наконец улыбнулась удача.
За одним из плетеных кресел для отдыха скрывались кристаллы покрупнее — слишком крупные, чтобы быть солью. Кира опустилась возле них на колени и осторожно, чтобы не повредить, приподняла.
— В точку, — усмехнулась она.
Под кристаллами скрывался плотный белый конверт. Заметить его случайно было невозможно, слишком уж хорошо он сливался с окружением. Но Кира-то знала, что искать! Вернув кристаллы на место, она забрала конверт и поспешила покинуть пещеру. Здесь было слишком мало света для чтения, да и не хотелось ей еще больше пугать Супчика.
Как только она вышла и села на скамейку, песик успокоился. Он деловито забрался ей на руки, всем своим видом показывая, что никуда ее не отпустит.
— Ты здесь главный, ты, кто бы спорил, — заверила его Кира. — Хотя от компании кое-кого другого я бы тоже не отказалась!
Но Ильи рядом не было, и она знала, что он не придет, приходилось со всем справляться самой.
Бумажный конверт изнутри был защищен противоударной пленкой, это и объясняло его объем. Внутри хранились фотография, какой-то старый документ и немного красно-черной гальки. Камешки Кира пока отложила в сторону, рассудив, что это следующий ключ, снимок и документ интересовали ее куда больше.
Фотография была старой, еще черно-белой и изрядно потрепанной временем. Сняли ее, похоже, на стройке, где работали студенческие отряды. На фоне каких-то кирпичей и бревен фотографу позировали три молодых человека — лет восемнадцати-двадцати, не больше. Изображение было не лучшего качества, и все же в юноше, стоящем посередине, Кира сумела распознать Константина Шереметьева. Справа от него расположился Андрей Завьялов, а вот слева… Этого типа Кира, кажется, еще не видела. Что это, подсказка, указание на него? Или Шереметьев хотел показать, что они с Завьяловым были знакомы много лет, а этот, третий, случайно оказался в кадре?
Нет, не похоже. Их позы, выражения лиц, то, как близко они стоят — все это указывает на дружбу. Причем равную! Шереметьев одинаково хорошо знал обоих парней, стоявших рядом с ним. Вот только куда делся третий, если дальше, на более поздних фотографиях, их осталось только двое?
На это мог пролить свет документ, вот только когда Кира его увидела, ей стало не по себе. В руках она держала один лист из обвинительного приговора — всего один, не сохранивший никаких указаний на преступника. Но, если учитывать историю ее семьи, и это было много.
— Это не может быть он, Супчик, — тихо сказала Кира. — Мама всегда говорила, что он — мелкий уголовник, а тут совсем не мелкий, тут кто-то на много лет мотаться по лагерям отправился! Да и не похож он… Или похож?
Однако старая фотография, на которой были изображены трое, да еще и в полный рост, не позволяла толком рассмотреть лица. Кира могла вглядываться в незнакомца до рези в глазах, это ничего не меняло. Иногда ей казалось, что она видит в нем знакомые черты, иногда — что это посторонний человек, с которым у нее нет ничего общего.
— Козлина, — процедила она сквозь сжатые зубы. — Это я не про него, если что, а про Шереметьева. Намекает он! На такое нельзя намекать, нужно говорить прямым текстом, я ведь тут с ума сойду! Но ему все равно, он уже умер, правила игры не изменятся. Так что ищем следующий ход, да, Суп?
Однако Супчик уже дремал. Ему казалось, что раз хозяйка здесь, с ним, нет смысла суетиться. А ей хотелось поговорить, спросить у кого-то, действительно ли человек на фото похож на нее — или ей просто чудится.
Не вовремя же Илья решил ее подвести!
Отложив в сторону бумаги, она высыпала на ладонь разноцветную гальку. Камни были шершавыми, не полированными и напоминали крошку, оставшуюся после дробления камня побольше.
Хотя почему «напоминали»? Скорее всего, так и было. — Так, Суп… Похоже, нам теперь нужно искать гранит.
* * *
1996 год.
Косте не хотелось становиться глашатаем дурных вестей, но иначе он не мог, он и так молчал слишком долго. А когда он увидел Солодова, его решимость лишь окрепла.
Они не виделись несколько месяцев, больше полугода. Костя знал, что в это время Валера серьезно болел, но не думал, что все так плохо. Перед ним сидел молодой мужчина, его ровесник — но это только в теории. По факту же, Костя видел руины человека с потухшим взглядом. В этот момент ему даже стало стыдно за собственное здоровье.
— Ты как? — спросил он и тут же пожалел об этом. Разве не понятно?
Но Валерка не был ни обижен, ни задет. Он даже сумел улыбнуться, и стало видно, что с зубами у него тоже серьезные проблемы.
— Лучше всех!
— Прости, тупо прозвучало…
— Да нет, нормально. Здесь и правда стало лучше. Пару лет назад совсем задница была, а теперь какая-никакая цивилизация! А у тебя что слышно? Лучше расскажи мне, как ты живешь, всяко интересней, чем… это.
Они часто так разговаривали — спокойно, обыденно, будто ничего особенного и не произошло. Раньше это помогало, а сейчас казалось кощунственным, и Косте хотелось побыстрее перейти к главной теме, сбросить с себя этот груз — или разделить его с кем-то.
— Валер, я должен тебе кое-что сказать… но тебе это не понравится.
Казалось, что эти слова не произвели на Солодова никакого впечатления — или он просто потерял возможность показывать эмоции. А может, даже испытывать?
— Если ты боишься испортить мне настроение на этом карнавале жизни, то зря, — только и сказал он. — Думаю, я уже готов ко всему.
— Это про Андрея…
— Того Андрея, от которого ни слуху ни духу уже много лет?
— Да. И для этого, похоже, есть причина…
Отправляясь в колонию, он долго думал, как лучше рассказать об этом. Какие слова подобрать, как смягчить удар, который по сути своей беспощаден? Но понял Костя только одно: иногда правильных, волшебных слов просто не существует. Нельзя сделать чудовищную новость менее чудовищной, обернув ее розовой ленточкой. Тут как с погружением в ледяную воду: лучше сразу нырнуть, пройти через шок, а потом уже решать, как быть дальше.
Валера слушал его молча, не перебивая. В какой-то момент он низко опустил голову, и могло показаться, что он потерял интерес к длинной речи. Однако Костя знал его много лет, помнил эту привычку, теперь казавшуюся зловещей лишь из-за того, что его собеседник напоминал живой скелет.
Закончив рассказ, Костя перешел к главному:
— Думаю, мы еще можем все исправить.
— Все — это что? — глухо спросил Солодов.
— Твой приговор! Нужно добиться пересмотра дела, но теперь уже другого… Задача не в том, чтобы доказать, что ты не виновен, а в том, чтобы доказать виновность Андрея. Понимаешь? Одно вытекает из другого! Правда на твоей стороне, и мы сможем…
— Нет.
Косте казалось, что все очевидно, тут и раздумывать не о чем. Нужно определиться только с деталями, а сам план — он вот: бороться за справедливость. Поэтому твердое, решительное «Нет» выбило его из колеи, заставив замолчать на полуслове.
— Погоди… Что значит — нет?
— То и значит. Я не буду этим заниматься, и не нужны мне никакие адвокаты.
Валера наконец поднял на него взгляд, и в его воспаленных глазах читалась трезвая, уверенная решимость. Он не был подвержен лихорадке, он знал, о чем говорит.
— Но ты же невиновен! — возмутился Костя.
— Я знаю. А вот знаешь ли ты, что виновен Андрей?
— Все на это указывает!
— Я не о том тебя спросил.
И тут Костя понял: Солодов не пытался защитить честь их друга. Возможно, Валера сам давно уже понял, что его приговор не был трагическим стечением обстоятельств и что не конкуренты его подставили. Но он молчал об этом, не видя смысла говорить.
Доказательств вины Андрея и правда не было. Его знакомство с Акрамом Амани само по себе — не преступление, а доказать, что эти двое занимались поставкой в Россию наркотиков, Костя пока не мог.
— Нужно пытаться, — уверенно заявил он. — Искать, уже не в рамках самодеятельности, а на должном уровне!
— Тебе легко об этом говорить, потому что для тебя нет риска.
— А для тебя он разве есть? Что тебе уже терять?
— Ты или слепой, или совсем уж эгоист, я все никак не пойму, — задумчиво произнес Валера. — Что мне терять… Да, действительно, как это я не устал гнить здесь?
— Я не то хотел сказать…
— Да ты и сам не знаешь толком, чего хочешь, поэтому скажу я. В отличие от тебя, я давно уже не испытываю иллюзий насчет Андрея. Он не просто жесток, он мстителен. Начиная с ним войну, нужно бить наверняка, а не надеяться на «может быть, следствие что-то обнаружит». А если не обнаружит? Думаешь, все вернется на круги своя? Нет! Он захочет преподать урок. Тебя он тронуть не сможет, ты нужен ему для бизнеса, поэтому он отыграется на мне. Я готов на деньги спорить, что он добьется увеличения срока. А я уже половину отсидел, Костя! Я могу выйти раньше за примерное поведение.
— Даже если отсиживаешь ты незаслуженный срок?
— С этим я уже смирился. А еще я устал. Ты не представляешь, насколько… Это место — как вампир: оно тянет и тянет из тебя соки, забирая все лучшее, что у тебя было. Сейчас я хотя бы знаю, к чему я двигаюсь. Но если мне придется хоть на год больше тут просидеть… Я уже не справлюсь.
— Но как же…
— Хватит, — прервал его Солодов. — Я уже все решил. Если хочешь какого-то нового разбирательства — приходи ко мне только со стопроцентными доказательствами вины Завьялова, а не со своими домыслами. Если таких доказательств нет, то уж лучше и не приходи тогда, чем эти душеспасительные беседы вести. Потому что ты после нашей встречи отправишься к жене и дочке, а я — обратно в барак. Чувствуешь разницу? Поэтому меня в свой чертов крестовый поход даже не записывай!
Косте нечего было возразить. Он видел, что его собеседник еще не сломан — но уже близок к этому. Солодов не врал ему, он сейчас действительно оказался на грани. Он напоминал раненого зверя, сил которого хватит только чтобы идти, но не чтобы сражаться.
Должно быть, именно на это и рассчитывал Андрей, или ему просто повезло. Его жертвой стал одинокий человек, у которого не было причин поскорее вырваться на свободу.
Но что если дать ему такую причину?.. — Это еще не конец, — пообещал Костя.
— Нет. Но если хочешь играть с чьими-то жизнями — играй со своей, а меня оставь в покое.
* * *
Она не ожидала увидеть его сегодня. После утренней вспышки гнева Илья ушел к себе и больше не появлялся. Кира все равно приготовила обед на двоих, однако предполагала, что он придет за едой позже, когда ее здесь не будет. А он заявился на кухню как ни в чем не бывало и устроился за барной стойкой.
Илья выглядел лучше, это было заметно сразу. Кожа оставалась бледной, но исчезла испарина, да и лихорадочного румянца на щеках больше не было. Хотя взгляд его все равно оставался настороженным, и Кира не сомневалась, что ему все еще плохо.
Она решила больше не давить излишней заботой. Пока Кира могла убедить себя, что это простуда, беспокоиться не о чем, а Илья просто из тех мужчин, которые воспринимают тревогу о них как оскорбление. У нее было не так уж много причин подозревать самое худшее, если задуматься.
— Обедать будешь? — только и спросила она.
— Да, пожалуй, надо… Ты это, извини за то, что было утром…
— Проехали, — улыбнулась Кира. — Просто… давай больше так не будем.
— Согласен. Кстати, твой совет отлежаться сработал, так что плюс тебе. Нашла что-нибудь, пока я матрас продавливал?
Она кивнула на фотографию, лежавшую теперь на подоконнике. Илья подошел к окну, взял снимок, а Кира продолжала наблюдать за ним. Она заметила, что рука, протянутая к фотографии, дрожит мелкой дрожью. Илья и сам знал об этом, поэтому старался двигаться как можно быстрее, чтобы скрыть это от нее. Получалось слишком резко, почти испуганно.
«Это просто слабость из-за болезни, — упрямо твердила себе Кира. — С ним ничего серьезного не происходит!»
— Кто это? — полюбопытствовал Илья.
— Двое из трех должны быть тебе знакомы, а третьего я и сама не знаю. Но это все, что я нашла в тайнике.
Она решила не говорить про приговор — пока. Ей нужно было самой разобраться, что это значит.
— Знаешь, я тут почитал про Шереметьева на досуге, мне ж все равно нечего было делать… Пишут в основном про него и Завьялова, про то, как они поцапались, про историю эту с предполагаемым мошенничеством… Ну, ты знаешь.
— Кое-что слышала, — уклончиво ответила Кира.
— Об этом все говорят. Но пару раз, в тех статьях, что подлиннее да поподробнее, я видел упоминание, что изначально они пытались работать и с третьим партнером. Он тоже ушел со скандалом — не многовато ли скандалов для одного маленького коллектива?
— Что там был за скандал? И как его звали?
— Ну, до таких подробностей я не дошел, я просто не думал, что это будет важно. Но раз Шереметьев сам указывает нам на эту троицу, нужно будет выяснить. Может, твой новый друг адвокат знает!
— Может, знает, я спрошу у него, — пожала плечами Кира.
Илья вернулся к столу, где уже был накрыт обед на двоих — куриный соус с картошкой, салат, все то, что не могло навредить заболевшему человеку. Кире такое в детстве готовили, когда она простужалась, так что и Илье должно было подойти. Правда, чем больше она наблюдала за его дрожащими руками и нервным, бегающим взглядом, тем больше сомневалась, что это действительно безобидная простуда.
Но Кира все равно держалась за ту версию, которую назвал он. Может, это и было глупо с ее стороны, однако в последнее время на нее столько всего навалилось, что она боялась не справиться с еще одной проблемой. Да и потом, это решение Ильи, она должна уважать его, правильно?
Но жизнь не желала становиться простой и удобной. Илья только начал есть, и казалось, что между ними снова все хорошо. Однако прошло не больше минуты, как он резко вскочил и едва успел добежать до раковины — хорошо еще, что они сели обедать на кухне. Его вырвало, хотя он не завтракал, желудок отказывался принимать любую пищу, даже в самом ничтожном количестве.
— Думаю, сегодня мне лучше не выходить, — сдавленно произнес Илья, не глядя на Киру. — Лечебная голодовка, так это, кажется, называют? И прежде, чем ты начнешь беспокоиться, имей в виду: я в норме. Завтра уже все будет как раньше.
Не дожидаясь ее ответа, он поспешил покинуть кухню. Потому что, должно быть, и сам понимал, что долго на ногах не продержится.
А Кира даже не собиралась верить в эту сказочку с «все будет как раньше». Ей сейчас предстояло свыкнуться с мыслью о том, что в одном с ней доме заперт наркоман — и у него уже началась ломка.
8. Гранит
Кира знала, что, как только она сделает это, обратной дороги уже не будет. Она понятия не имела, к чему приведет такой поступок, не испортит ли она все. Но делать вид, что ничего не происходит, она больше не могла.
Она с полчаса сидела под дверью комнаты Ильи, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Супчик был заперт в гостиной, и, хотя песику это не нравилось, помешать ей он не мог. Кире сейчас особенно нужна была тишина.
Когда за дверью стало тихо, она рискнула осторожно заглянуть внутрь. Ее расчет оправдался: Илья лежал в постели, свет был выключен. И после долгих мучительных часов лихорадки вряд ли он быстро проснется. Но она не была уверена, что такой нездоровый сон может быть крепким, и ей нужно было спешить.
Она принесла из кухни несколько бутылок с питьевой водой, чайник, кашу быстрого приготовления. Кира сильно сомневалась, что в ближайшие дни ему захочется есть, а вот вода точно не будет лишней! К спальне примыкала собственная ванная, поэтому можно было считать, что у Ильи теперь нет необходимости покидать комнату.
И необходимости, и возможности…
Уходя, она бросила прощальный взгляд на Илью. В другое время это был здоровенный дядька, который наверняка сумел бы свернуть ей шею без лишних вопросов. Но сейчас он был заметно ослаблен, и причина такого состояния злила Киру. Как можно так беспечно выбрасывать свою жизнь на помойку?! Хотя… она ведь так и не узнала, что снится ему в ночных кошмарах. Поэтому она не отступила, забрала его мобильный телефон и вышла.
Покинув комнату, Кира заблокирована замок. Теперь открыть его могла только она — у Ильи, как бы он ни старался, не осталось ни шанса. Кира специально несколько раз перечитала эту главу инструкции, чтобы убедиться: у нее получится.
Первые несколько часов после того, как она решилась на свою маленькую диверсию, были спокойными. Кира слишком волновалась, чтобы работать, поэтому она решила скоротать время в библиотеке — не разыскивая что-то, а просто так, наслаждаясь книгами. Она даже успела успокоиться, расслабиться — а потом началось.
Вопил он так, что слышно было на весь дом. Такого сложно ожидать от человека, который совсем недавно казался чуть ли не умирающим!
— Кира, какого хрена?! Иди сюда и скажи мне, что это просто долбаная дверь сломалась и ты тут не при чем!
Идти к нему Кире совсем не хотелось, а хотелось затаиться в библиотеке и сделать вид, что ее не существует. Но раз уж начала, нужно идти до конца! Поэтому она с тяжелым вздохом направилась к гостевым спальням.
На несчастную дверь уже обрушивались удары — сильные, но все равно недостаточно сокрушительные. Они не могли сломать доски из цельного дерева и доказывали, насколько ослаб Илья. Кира не сомневалась, что раньше он был способен на большее.
— Прекрати это, ты только силы зря тратишь, — попросила Кира. — Ты ничего не добьешься, дверь не сломана.
— Это что, твоих рук дело?!
— Вроде того.
Ответ нельзя было назвать цензурным ни с какими поблажками. Из нормальных слов там были только «дверь» и «открой». И снова это было не похоже на того Илью, с которым она познакомилась… Да, конечно, она толком его не знала, но она видела, что он умен. Отличное образование, грамотная речь, спокойствие — куда все это делось? Как будто кто-то забрал настоящего Илью и подселил в его тело… вот это.
Чем бы оно ни было.
— Кира, выпусти меня, или я тебе башку оторву!
— Пока я тебя не выпущу, у тебя не будет такой возможности.
— Ты не имеешь права держать меня здесь! И где, мать твою, мой мобильный? Ты что, сперла его?
— У вора вор — как там дальше?
— Это не смешно, психопатка! Выпусти меня и я свалю из этого проклятого дома!
Вариант был не такой уж плохой, если задуматься. Этот новый Илья пугал Киру, он был существом пострашнее маньячки, которая просилась в дом ночью. Кира слишком хорошо помнила, насколько он крупнее и сильнее ее. Если его сейчас выпустить, он ей все кости переломает и, возможно, даже не вспомнит об этом!
Ради чего ей вообще упорствовать? Ради чего стараться? Его болезнь — не ее проблема. Ей гораздо безопаснее избавиться от него! Открыть ему не дверь, а окно, и пусть валит из «Сада камней»!
Но Кира так не могла. Она слишком хорошо понимала, что его ждет, если он останется один.
— Как давно это началось?
Она старалась говорить спокойно. Хотелось тоже повысить голос — но что из этого вышло бы? Два орущих друг на друга человека, не готовых ничего услышать. Кто-то из них должен был сохранить самообладание, и Кире было проще.
Она уже видела наркоманов раньше, потому и узнала опасные симптомы. Их хватало и среди уличных художников, и среди музыкантов. Это только со стороны иногда кажется, что такая жизнь — это свобода. На самом деле, не так уж просто смириться с постоянной неопределенностью, невостребованностью, отсутствием перспектив. У кого-то получается, кто-то идет другим путем — таким простым на первый взгляд. А когда выясняется, что это дорога в никуда, поздно уже что-то менять.
Кира надеялась, что для него еще не поздно.
— Тебя все это не касается. Кира, я серьезно говорю: выпусти меня. Ты не имеешь права удерживать меня здесь, да еще и без телефона!
— А что, если бы у тебя остался телефон, ты бы вызвал полицию? Нет.
— Тогда зачем ты забрала его у меня?
— Чтобы ты не натворил глупостей, — пояснила Кира.
— Какие глупости я могу натворить с мобильным телефоном, в тетрис поиграть?!
— Не знаю и предпочитаю не рисковать. Знаешь, у меня когда-то был приятель-наркоман…
— Я не наркоман!
— Ты можешь называть себя хоть феей, реальность это не изменит. А пока сиди и слушай! Так вот, он говорил мне, что это никогда не начинается просто так и всегда — от очень большого одиночества. Потом он умер.
— Сочувствую знакомому тебе нарику, но ко мне это не имеет никакого отношения!
— Кто б сомневался… Но я думаю, что все-таки имеет. Что-то не дает тебе покоя, что-то возвращается кошмарами по ночам. Я думаю, именно это подтолкнуло тебя к наркотикам. Скажи мне, что я не права.
— Выпусти меня отсюда!
Но «нет» он не произнес.
— Так я и думала, — печально улыбнулась Кира. — С тобой что-то случилось… Что-то очень плохое. И когда это произошло, ты был совсем один, некому было помешать тебе сделать глупость.
— Хорош меня романтизировать, сумасшедшая! Просто выпусти меня отсюда и все, разойдемся навсегда!
— Ты уж извини, но я так не могу.
— А что ты можешь? Чего ты добиваешься? Ты не сможешь держать меня здесь вечно! Если ты выпустишь меня сейчас, дело закончится миром. Если заставишь еще немного помучаться здесь, я тебя по стене размажу! Кира!
Она не видела смысла отвечать. Запирая эту дверь, она знала, что просто открыть уже не сможет. Ей оставалось лишь надеяться, что со временем он угомонится сам, поймет, что был не прав, что она помогает ему.
А если нет… Кира понятия не имела, как поступить.
* * *
1997 год.
Стало трудно. Это было даже смешно: когда вся страна загибалась, превращаясь в нечто новое, ему все равно было легче. Может, потому что тогда он только начинал и ничем не рисковал. Теперь же Андрей Завьялов мог потерять многое… если не все.
По сути, многое было связано с Амани. Андрей больше от него не зависел, но все равно работал с ним. Между ними натянулись сотни нитей, которые будет не так-то просто обрубить. Если с Амани будет покончено, что дальше?
Но та опасность была далекой, связанной с другими странами и пока почти нереальной. Зато другая угроза неожиданно оказалась под боком…
— Шереметьев никак не уймется, — с неприязнью сообщил Андрей. — Если честно, я не ожидал от него такого энтузиазма! Не знаю, когда он начал, но продолжается это явно не первый год.
— Думаешь, он так уж много знает? — спросила Карина.
Она была единственной, кому он мог доверять во всем. Некоторые считали, что его жена — всего лишь украшение дома, трофей, который достался ему непонятно за какие заслуги. Но Андрея никогда не волновало чужое мнение.
Он знал, насколько Карина умна. Именно она в свое время помогла ему решиться, войти в бизнес, который многих других пугал. Она не дала ему сорваться, благодаря ей он преуспел! И за это он обожал свою жену даже больше, чем за ее красоту.
Вот и теперь, когда стало трудно, он пришел за советом именно к ней.
— Он знает не все, но достаточно, — ответил Андрей. — На данном этапе — не критично, так ведь он не останавливается! Он продолжает копать, рано или поздно он что-нибудь выяснит. Думаю, придется работать на опережение.
— В смысле?
— А ты как думаешь? Избавиться от него до того, как он натворит бед!
Многих знакомых ему женщин малейший намек на убийство привел бы в ужас. Да что там многих — всех! Но не Карину. Она задумалась, размышляя об этом, как об очередной деловой стратегии. И все же Карина покачала головой:
— Нет, это плохая идея.
— Почему?
— Весь ваш легальный бизнес стоит на Шереметьеве.
Тут она была права. Управление теневым бизнесом поглощало все внимание Андрея. А между тем фирма, в которой он числился партнером, процветала — именно благодаря гению Константина Шереметьева.
Для Андрея это был не просто источник дохода, это было прикрытие для других доходов, идеальный инструмент отмывания денег. Справится ли он один? Может и не справиться.
— Но что-то же делать надо! — указал Андрей.
— Да, что-то изменить придется… Ну, во-первых, мне нужна в компании должность повыше.
Карина давно уже вышла на работу — с тех пор, как дети подросли, но пока она не спешила с карьерой. Теперь вот, видимо, передумала.
— Зачем? Как это поможет остановить Шереметьева?
— Остановить — никак, но это даст мне возможность следить за ним, пока тебя нет рядом, — пояснила Карина.
— Так он и станет тебе доверять!
— Я умею быть незаметной.
— Это да, умеешь, — согласился Андрей. — Но, опять же, ты увидишь результат. А нам нужно, чтобы результата вообще не было!
— Костя — человек творческий, обращаться с ним нужно, как с маленьким ребенком, — рассудила Карина. — Чтобы он перестал делать гадость, нужно, чтобы он расхотел делать гадость. Чего он добивается на самом деле?
— Моего ареста!
— Сомневаюсь. Костя — человек, направленный на созидание, а не на разрушение. А еще он не бескорыстный борец за справедливость. Ему нужна приземленная, вполне себе конкретная цель.
— Освобождение Солодова! — догадался Андрей.
— Вот именно, дорогой. И если убрать из этого уравнения Солодова, ради чего ему стараться, ради чего рисковать? Он угомонится, уж поверь мне. Убирают не того, от кого больше шуму, а того, кто не нужен. А Солодов нам не нужен вообще… как и всему миру. В конце концов, это всего лишь еще один преступник, который сгнил в лагерях!
* * *
Ночью было не до сна, но вовсе не потому, что Илья ее тревожил. Напротив, он очень быстро затих, да и она не рисковала подходить к его комнате. Просто ее не оставляли муки совести: правильно ли она поступила? Имела ли право так распоряжаться чужой жизнью? Какой уж тут сон!
В этом был только один плюс: уже в пять утра она искала новый тайник.
Она знала, что в доме есть гранит, видела где-то, но не сразу вспомнила, где. А потом память услужливо подбросила образ: да сразу у входа, на главной лестнице! Там как раз были стильные небольшие панели из черно-красного камня, гармонично дополнявшие деревянный интерьер.
Если уж Шереметьев сумел спрятать послание в соляной пещере, то под плитой и подавно! Кира уже не отвлекалась на философские вопросы вроде того, зачем ему это было нужно. Она просто приняла это, как данность, чтобы не тратить время зря. Так что теперь самым сложным было простучать все плиты, пытаясь понять, что делать с ними дальше. Шереметьев ведь знал, что это место на виду, здесь ходят люди, он должен был соблюдать особую осторожность.
— А вот Илья наверняка бы понял, что делать, — заметила Кира, глядя на сидевшего рядом Супчика. — Мог бы помочь! А чем он занят вместо этого? Правильно, планирует мою медленную мучительную смерть.
Наконец ей удалось найти на одной из плит углубление: маленькое, просто так и не обнаружишь. Кира даже не была уверена, что это не дефект камня, но нажатие на углубление привело к тому, что под плитой что-то щелкнуло, и она сдвинулась в сторону. Так и должно было случиться, Шереметьев ведь знал, что она сама такую махину в жизни не поднимет, и вряд ли он предполагал, что у нее будет помощник.
В тайнике она обнаружила открытку с изображением цветов, сложенный вдвое листок бумаги и… прядь волос, запаянную в стеклянную колбу. Волосы были черными, совсем как у нее, однако Кира не сомневалась, что это не ее прядь.
Уже в этой пряди читался намек, который она упрямо отказывалась понимать. Открытка с цветами была не так уж важна сейчас, она, скорее всего, указывала на следующий этап, о котором Кира не могла даже думать. Она дрожащими руками развернула лист тонкой бумаги и увидела, что на сей раз это даже не копия, а оригинал документа.
Свидетельство о смерти. Заключенный Солодов Валерий Петрович скончался в колонии от сердечного приступа. Случайная смерть, никто ни в чем не виноват.
На свидетельстве не было никаких дополнительных посланий от Шереметьева, ничего такого, что могло бы объяснить это. Однако в его молчании и был ответ. Вот его имя, вот волосы, а фотографию ты уже видела. Делай выводы.
Супчик по-прежнему не понимал, что происходит, но он обладал удивительным собачьим умением чувствовать, когда его человек расстроен. Поэтому он подошел к Кире, все еще сидящей возле тайника со свидетельством в руках, приподнялся на задние лапки и сумел-таки слизнуть горячую соленую слезу с ее щеки.
— Это ведь не может быть правдой, да, Суп? — прошептала Кира. — Я ведь все знаю о себе, знаю, во что верить. Почему он решил, что это нужно менять? Кто ему позволил? Это моя жизнь, а свою он уже прожил!
Но упрекать Шереметьева было бесполезно, а Супчик ничего не понимал. Выбор у нее все равно был — один и тот же с самого начала. Или идти по следу, или просто сидеть здесь, ожидая, пока решится вопрос с наследством. Она могла проигнорировать любое из посланий, а об этом вообще никто не знал, кроме нее.
Так ведь она и была своим самым строгим судьей!
Кира быстро стерла слезы, которые появились без причины и на которые она не имела права. Она достала из кармана телефон и нашла среди контактов номер Мирина.
— Сергей Михайлович, здравствуйте. Это Кира…
— Добрый день, Кира, зря вы думаете, что я не узнал вас.
— Ну, мало ли…
— С вами все в порядке? — поинтересовался Мирин. — У вас усталый голос.
— Я немного не выспалась. Тут такое дело, я даже не знаю, как объяснить…
— Просто говорите, как есть. Поверьте, я за годы практики слышал все, вы меня ничем не удивите.
Его голос, вечно спокойный и дружелюбный, заставлял поверить, что ситуация действительно не так уж плоха, и Кира все-таки решилась:
— Скажите, я могу попросить вас о помощи с организацией теста ДНК?
— И этим вы надеялись меня поразить? Я такие тесты организовываю чаще, чем собственную кровь на анализ сдаю! Но сейчас я не могу не спросить: что это за тест и почему он вдруг вам понадобился?
— Это тест на родство… И я не могу сказать, почему он мне вдруг нужен, простите.
— Что ж, это ваше право. Но будьте осторожны с родственниками, которые внезапно появляются, когда вам достаются большие деньги! Это может привести к беде. Кстати о беде… как дела у вашего друга Ильи?
— Что? — смутилась Кира. — При чем тут Илья?
— Всего лишь интересуюсь его здоровьем. Как он себя чувствует?
Но какие бы слова он ни выбирал, было понятно, что он не просто интересуется, он знает куда больше, чем должен. Мирин хотел, чтобы она поняла это, иначе она бы в жизни его не раскусила.
Сказать ему или нет? Вроде как не нужно, он ведь не друг ей. А кто сейчас друг? Да и потом, если она оставит все как есть, лучше уже не будет, а хуже — наверняка. Так чем она рискует?
— Илья чувствует себя не очень хорошо…
— Да, я предполагал, что так может случиться. Я заметил у него легкие симптомы гриппа, когда мы были представлены.
Он произнес слово «гриппа» таким тоном, что намек был более чем прозрачен.
— А вот я этот грипп просмотрела, — мрачно заметила Кира. — Могли бы меня предупредить!
— Да, это моя оплошность. Но я ожидал, что при развитии гриппа Илья просто покинет дом, чтобы получить лечение.
Он бы и покинул, если бы не был заперт…
— Он все еще здесь, но я не уверена, как лечение пойдет теперь.
— А чего хочет он сам? — уточнил Мирин.
— Э-э… Он под влиянием гриппа не слишком склонен к переговорам, а я к нему не подхожу, чтобы, знаете ли, не заразиться.
— Я вас понял, Кира Дмитриевна. Я посмотрю, что можно сделать.
— Только что-нибудь такое, чтобы он остался здесь, со мной, — поспешила добавить Кира.
На том конце последовала пауза, недолгая, но тяжелая. Однако гроза не разразилась, и Кире даже показалось, что голос пожилого адвоката зазвучал чуть мягче.
— Я вас понял. Надеюсь, для пациента еще не все потеряно — грипп порой бывает беспощадным.
* * *
1997 год.
Костя не был уверен, что поступает правильно, но других вариантов у него просто не осталось. Он чувствовал, что не справится один, ему нужен был союзник, заинтересованный в успехе не меньше, чем он.
Солодов был удивлен их новой встречей — никогда еще они не пересекались так часто.
— Надо же… Как твоя жена смотрит на то, что ты в колонии проводишь больше времени, чем с ней?
В ответ Костя лишь поморщился: вспоминать про Таню ему не хотелось. Он старался уйти с головой в расследование еще и потому, что ему нужно было как можно меньше времени проводить дома. Однако нагружать Солодова своими проблемами он не собирался.
Он молча положил на стол, разделявший их, конверт и подтолкнул его к заключенному. Естественно, такие вольности в колонии не приветствовались, но там, за этими стенами, бизнес Кости уже достиг нужного уровня, чтобы он смог позволить себе определенные поблажки.
Растерянный, Валера взял конверт, достал оттуда фотографии — и просто застыл. Костя ничего не говорил ему, не спрашивал. Он ведь знал, что на тех снимках, догадывался, какое влияние они окажут.
Медленно, словно во сне, Солодов начал перекладывать фотографии в стопке — одну за другой, и на них он видел, как росла далекая, неизвестная ему маленькая девочка. Забавная куколка-сверток у дверей роддома. Первые шаги по высокой зеленой траве. Нарядное розовое платье, перемазанное грязью и пылью — девочка не хотела быть принцессой, девочка хотела лазать по холмам.
Дмитрий Лисов сдержал свое слово: когда он понял, что Костя готов выдерживать назначенное им расстояние, он сам стал присылать фотографии, и теперь их скопилось много, очень много… как раз достаточно.
— Кто это? — еле слышно произнес Валера.
— Ты знаешь. Вы похожи.
— Лена?..
— Естественно.
— Почему ты не сказал мне?
Солодов наконец поднял на него взгляд, и в его глазах плескался такой гнев, что Косте стало не по себе. Чувствовалось, что Валере хотелось броситься вперед и если не придушить собеседника, то хотя бы дать ему в челюсть — от души! И то, что он этого не сделал, лишь доказывало, как мало сил у него осталось.
Но если его тело было ослабленно, то взгляд вновь горел тем огнем, который вспыхнул еще в молодости — и теперь вернулся.
— Так почему? — повторил Солодов.
— Я не был уверен, что это не навредит тебе…
— Серьезно? Это мне навредит? Не сырые стены, не неадекваты, которые тут сидят и работают, а это?
— Там все сложно, Вал. Ее воспитывает дед, он не хочет идти на контакт…
Но Валера только рассмеялся.
— Ты цепляешься к мелочам и забываешь о главном! Она есть, она существует! Думаешь, хоть что-то может быть для меня важнее, чем это? Оставь мне ее фотографии, прошу.
— Конечно, — кивнул Костя.
— Это не вернет мне все, что я уже пропустил, но я хотя бы увижу, что у меня могло быть!
— Я не ради этого решился рассказать о ней.
— Я знаю. Ты не можешь сам просить о пересмотре дела — но я могу. Ты всегда был хитрой лисицей, Костя, всегда мог добиться своего.
— Да, и раз я на этот раз на твоей стороне, я добьюсь твоего освобождения.
— Что ж, поздравляю, — хмыкнул Валера. — Теперь я и правда не готов сидеть тут весь срок! Когда я выйду, она уже школу, пожалуй, закончит… Она будет совсем взрослой! Так не годится… Меня ты победил, теперь посмотрим, сможешь ли ты победить систему.
* * *
Илью выводила из себя даже не боль — с болью он свыкся, как со старой знакомой. Нет, гораздо больше его задевало то, что он не мог контролировать собственную жизнь. Для него это всегда было важно: держать себя в руках, показывать людям ровно столько, сколько он хочет, управлять ситуацией.
Теперь так не получалось. Мысли путались, в голове творилось черти что — словно густой туман завис. Из-за этого он выдавал свое состояние легко, как мальчишка, замечал это слишком поздно и еще больше злился. А гнев, как известно, худший советчик, он портит все, что только можно испортить.
В глубине души Илья уже сожалел обо всем, что наговорил Кире. Не она была виновата в его проблемах. И все равно он знал, что, если дверь откроется, он может не совладать с собой, поддаться той части его души, которую сам же и отравил. Поэтому ему лучше было оставаться взаперти, и он заставил себя сидеть молча, не звать ее, не угрожать и ни о чем не просить. На это ушла вся его сила воли, но он справился.
Кира, должно быть, почувствовала, в каком он состоянии, и благоразумно не приближалась к двери. А он… Он скучал по ней. Это было настолько непривычное, несвойственное ему чувство, что Илья даже не сразу распознал его. Он-то думал, что только злится на Киру за ее бесцеремонное вмешательство в его жизнь. А потом он понял, что ему не хватает возможности видеть ее, говорить с ней, даже участвовать в этом поиске головоломок, который она затеяла. Сейчас, на фоне всего, что с ним происходило, эта тоска, пожалуй, была лучшим из чувств, доступных ему.
Но звать Киру он все равно не собирался, это было слишком опасно. Такой вот замкнутый круг. Илья понятия не имел, что будет дальше.
С каждым часом ему становилось только хуже. Раньше он никогда не доходил до такой стадии ломки, поэтому понятия не имел, что его ожидает. Да худший грипп — ничто по сравнению с этим кошмаром. В таком состоянии ему казалось, что время растянулось, стало бесконечным. Следовательно, прошла целая вечность, прежде чем он услышал движение в коридоре, прямо за его дверью.
— Кира? — неуверенно позвал он.
Но это была не Кира. Дверь в его спальню распахнулась, впуская двух здоровенных дуболомов — каждый под два метра ростом, не меньше. Илья, сидевший на полу у стены, потому что так было проще всего, смотрел на них в немом удивлении. Нет, в лучшие времена он легко бы справился с ними. Однако сейчас, когда он и двинуться-то не мог, ему оставалось только ждать. Может, это вообще галлюцинация, следующий этап ломки?
Однако мужчины были вполне реальны. Они бесцеремонно подхватили Илью под руки, подняли с пола и потащили — не к выходу, а к кровати. Он инстинктивно попытался дернуться, но получилось слабо, несерьезно совсем. Его будто стальными клещами сжали, а он в них бился, как бабочка какая-то!
Его швырнули на кровать, прижали к ней так, что никакие ремни были не нужны. Илья увидел, что к нему уже приближается женщина средних лет с капельницей на подставке.
— Какого черта?! — наконец опомнился Илья. — Вы что творите? Кто вы вообще такие?!
Он не хотел, чтобы ему вводили какую-то дрянь. Да он оказался в такой ситуации лишь потому, что сам принимал дрянь, а потом отказался! Но от него теперь уже ничего не зависело. Его держали крепко, и женщина сначала сделала ему укол, а потом поставила капельницу. В каждом ее движении чувствовалась ловкость, которая приходит только с опытом. Значит, она была медсестрой, не меньше — а может, и врачом.
При этом женщина не разговаривала с ним, ни о чем не спрашивала. Да и нужно ли ей было спрашивать? К своему стыду, Илья был вынужден признать, что он теперь — самый обычный наркоман, не обязательно быть медиком, чтобы понять это.
Когда процедура была закончена и мутная жидкость из капельницы начала перекочевывать ему в вены, женщина отстранилась, и Илья наконец увидел рядом с собой знакомое лицо. Это была не Кира — но так даже лучше, он не хотел, чтобы она застала его таким.
Нет, рядом с ним стоял Мирин. Адвокат наблюдал за ним равнодушно, однако за этим равнодушием читалось легкое презрение. Должно быть, Илья в этот миг выглядел совсем уж плачевно, раз Мирин не смог скрыть свое истинное отношение… Или не хотел скрывать?